милый мизантроп

***

      Белые холодные стены, шум воды, звонкий стук о раковину, маленькая железка оставляет розовато-оранжевый отпечаток на белоснежных стенках и сплывает в сток. Отражение бледного припухшего лица в треснувшем зеркале плавно скользит вниз. В зазор между кафелем падает первая красноватая капля, она расплывается и впитывается, за ней следует вторая и третья. Вскоре белоснежную затирку сменяет бордовая. Холодную плитку пока ещё греет человеческое тело. Оно постепенно теряет привычное тепло. Душа скоро отделится от тела и продолжит блуждать в бесконечности. Уверенности в том, что жизнь продолжится, нет. Спасать некому, да и не за чем. Те, кто ещё остался рядом спокойно переживут случившееся. Глаза тускнеют, уже нет былого живого блеска, нет игривых искр, все испарилось. Бесконечная жизнерадостность и наивность исчезли, будто и не было. «Прощай, моё милое, нелюдимое воспоминание». Стук, ещё. Тишина. Душа ещё цепляется за тело. К лучшему. Щепки разлетаются по белой комнате. Противный железный запах бьёт нос, связывая желудок. Подавляя рефлексы, кто-то хватает душу почти остывшего тела и буквально всовывает обратно. Ей ещё не время отправляться в бесконечность. Сейчас она нужна в этом идиотском безмозглом теле. Руки судорожно и спешно набирают скорую и попутно останавливают кровь. Ещё долгие тянущиеся минуты. Спасительный, или нет, звонок. Противный громкий звук, огромная скорость. Борьба жизни и смерти. Напряжение бьёт по вискам. Долгожданный хлопок и голос. Струйка холодного пота стекает по лицу, закатываясь под ворот. — Вы почти опоздали, секунды, и он бы не был у нас, а лежал этажом ниже. Завтра сможете пройти в палату, а сейчас оплатите лечение и отправляйтесь домой. Странный укол и осознание реальности. Вся сила вылетела из ног. Сейчас смерть, поскуливая сучкой, уползла в угол, но ещё секунды и она королём бы праздновала победу.       Едкий дым отравляет девственные лёгкие и выходит, растворяясь в холодном воздухе. Вздох облегчения и слова проклятия. Сейчас можно лечь под поезд, что бы отрубило ненужную голову. Хочется нещадно бить себя и молиться за спасённого. «Спасибо, теперь я твой раб». И снова дым обволакивает лёгкие. — Очнулся? — Где я? — Уж явно не у себя дома! — Тогда где? — У тебя кровь к мозгу не прилила? В больнице! — Зачем я здесь? — Мне хочется тебя избить, что бы ты в коме лежал. Зачем ты здесь? А Ты хотел быть в пустоте? — Хотел! — А он? — Я не хочу жить, если судьба оставляет одного. — Думаю, мне не стоит быть таким наивным и считать тебя глупеньким ребёнком, который всегда счастлив. Теперь я буду знать, что ты псих! — Я не псих, Чон Хосок, просто преданный. — Хочешь правду? — А у меня есть выбор? — Он спас тебя и вызвал скорую, поэтому ты здесь. — И что из этого, он теперь должен стать для меня кем-то особенным? — Не обманывай себя! Убеждаясь в том, что тебе не нужен кто-то, ты только больнее делаешь. Отпусти его, со временем забудется, боль притупится. Он оставил это. — Тебе ли не знать, что невозможно взять и отпустить? Моя боль не притупится, Хосок. Мне не нужно то, что он оставил. — Ты пожалеешь, если не возьмёшь. — Пускай, зачем мне его вещь? Чтобы каждый раз бить по больному? — Ты ещё глупый, я оставлю его здесь, захочешь, выкинешь, там записка кстати. — Ты уходишь? — Нет, хочу впустить разъярённого Чимина. — Не надо, он бесит. — Захлопнись. К тебе завтра психолог придёт. — И зачем? Я же не псих! — Сомневаюсь. Его зовут Джехван-хен. — Хосок, ты можешь просто посидеть со мной и не уходить? Просто посиди молча, рядом. — Хорошо. — Быстро ты согласился, обычно ворчишь, как аджосси. — Я уже не нужен? — Спасибо, что ты рядом всю мою жизнь.       Сероватые стены, белая плитка, отравленный лекарствами воздух и Тэхён. Он лежит на спине. Ресницы трясутся, появляются прозрачные бусины. Он борется с желанием накинуться на коробку, оставленную Хосоком. Руки тянуться, но он останавливает непослушное тело, сейчас чувства не должны побороть разум. Он твердо знает, что его больше нет, а значит, если открыть коробку, то убить себя окончательно. Он знает, что любая его вещь причинит жгучую боль. Он уверен, что совершит ещё одну попытку отправиться в никуда. Внутри выжженный лес, который не успели потушить. Внутри осколки. Внутри пустота. Он не уверен, сколько сможет прожить вот так, без привычного Чон Чонгука. Как же тянет прикоснуться хотя бы к частичке этого парня. Глупый паренёк, сказали бы вы и пошли по делам, но что вы знаете? Сейчас в нем сошлись два чувства, открыть коробку и умереть как личность, оставив только бесчувственное тело, или не открывать и прожить немного, чувствуя хотя бы боль, хотя бы тепло Хосока. «Решайся, открой, не бойся» — шипят змеями мысли, но нет. Ещё долго «нет» и «да». Коробка порвана. В руках дрожит листок. Строчки плывут и смазываются крупными, солёными каплями. « Ким Тэхён, прости! Прости, что не смог Быть рядом, я не знаю, чему верить, во мне … пропадает человек, я теряю себя. Тэхён, Пожалуйста, не вреди себе, не уходи! Этот мир Перестанет быть прекрасным с осознанием, что тебя нет. Я уехал, у меня нет выбора, я запутался. Я надеюсь, что ты читаешь это и оставишь при себе самую дорогую мне вещь, которая позволила выжить и отвлечься, знай, я нве….» Именно последняя строчка размылась, её не разобрать. Почему-то это « нве…» отложило семя в груде пепла. Было страшно смотреть в коробку, хотелось закрыть и просто выкинуть, но вещь в ней дорога тому, кто дорог Тэ. Пересиливая себя, взгляд медленно опустился в коробку, в ней лежал тот самый «человек» Чонгука, вещь с которой он не расставался, из-за которой Тэ свалился, убегая от разъярённого хозяина. Больше не хотелось сдерживаться. Слезы хлынули потоками по холодным щекам, а трясущиеся руки вынули фотоаппарат. Господи, как же сейчас больно, как же больно вспоминать этого милого, языкастого паренька, кутающегося все время в капюшон. Зачем он отдал частичку себя? Что значит это « нве…»? Можно ли надеяться на что-то из этой строки? «Я держусь за жизнь ради тебя, я верю, что ты вернёшься, я чувствую! Паршивый Гук, пожалуйста, не оставляй меня, мне так больно!». Парень свернулся в клубок, упираясь носом в сероватую стену, слезы все так же нещадно скатывались, но только сейчас, губы дрогнули в почти невидимой улыбке. — Эй ты, сделай лицо попроще, напрягаешь! — Если напрягаю, то отъебись и иди к своему голубку! — Это мне говорит не более натуральный парень? — Завались, Хосок! — Я твой хен! — С херали я тебя так называть должен? Всю жизнь не называл, да и ты не возникал, а тут здравствуйте, я ваша тётя! — Ты осмелел после е…. — А сейчас мы дружно прикроем ротик, ибо на нас пол больницы косится, и отправимся домой! — Меня блевать тянет! — Завались, псих! Тэхён был счастлив появлению этого голубка низкорослого, так как он уберёг Чона от черепно-мозговой и от очередной боли, в области груди. Он отвязался от старших и пошёл в парк. Кимтэ мучал себя, мусоля в руках каждую ночь родной фотоаппарат. Всего семь недель прошло, а жизнь уже кажется невыносимой. Ким все ещё не понимал, зачем спасать ему жизнь, если потом все равно бросаешь и подвергаешь новой попытке совершить самоубийство. От былого жизнерадостного, беззаботного паренька, улыбающегося во все зубы каждому, остался лишь образ. После долгих недель промывки мозгов Джехван-хёном не хотелось идти в академию, не хотелось позировать сопливым студентикам, пускающим слюни на подтянутое тело, не хотелось быть моделью. Модель — это мечта, мечта, которая имела смысл, пока был фотограф, его любимый, жизненно необходимый фотограф. Сейчас Ким пропускает занятия, не хочет возвращаться в то место, где все пропитано милым мизантропом. Сейчас хочется просто идти по парку, вдыхая прохладный воздух и глубже погружаться в себя, зарываясь в самый дальний уголок. — Сука! — заходя в квартиру и видя обмякшего Чимина и нависающего над ним Хосока, орет Тэ. — Я могу спокойно приходить домой и не натыкаться на ебущихся кроликов? Что, так сложно съебать к Чимину? Слышь, Хосок остуди пыл и харе уже делать вид, что ты меня не слышишь! — Да пошёл ты нахер, раз уж мы уже начали, то свали молча в комнату, не мешай войти в желанное тело! — Фу, блядь, а без подробностей никак! — Тэ бьёт себя по лбу, отчаянно пытаясь развидеть происходящее. — Ой, да харе девочкой прикидываться, ты же у нас тоже далеко не одуванчик! — С херали? — Ким удивлённо смотрит на полуголого Хосока. — Весь кайф, сука, обломал! — с неприкрытой яростью спрыгивая с застывшего тельца, рычит Чон. — Будешь знать, как ебать всяких шлюшек в общем доме! — Пасть захлопни, пока я тебе шею не свернул, и, как бы, это чисто мой дом, а ты тут приживалой! — Приживалой? Да пошли вы все, заебали! — Ким, хватая куртку, выбегает, оставляя дверь не прикрытой. — Чон Хосок, какого ты ему это сказал? Что, в первый раз он злится на меня? Ты же знаешь, каково ему? Он ведёт себя так не из вредности, а от боли! Кто ещё тупой из вас! Я ухожу, заебал, если извинишься перед ним и докажешь мне это, то приходи! — Чимин соскальзывает с дивана и отправляется в след за Тэхёном. — Ну, заебись теперь, в чем я-то виноват? — Хосок обречённо откидывается на спинку дивана и нервно стучит пальцами по колену.