Сгоревшие в любви заживо

      Стайлз узнает о чувствах Скотта случайно, настолько не специально, что это кажется нелепой шуткой, когда он это слышит. Лидия всегда довольно громко говорит, а Стайлз никогда не пропускает ни единого ее слова мимо ушей. Он узнает, что лучший друг влюблен в него с третьего класса средней школы и к его горлу поступает едкий ком.       Слушая их разговор со Скоттом, Стайлз вжимается в стену, мечтает слиться с ней, раствориться и не слышать ничего. Голос девушки переполнен сожалением и болью, и Стайлзу кажется, будто эти чувства как вирус, передаются по воздуху и застревают в грудине. В его голове крутится шквал из слов Лидии и отвращения к себе, этой заразной боли и крошечной капли самодовольства — Скотт МакКолл влюблен в него. Стайлз ненавидит себя за эту каплю, душит ее в зародыше, но не избавляется, наслаждается, путается в собственных мыслях и не замечает, как друзья уходят, оставляя его одного стоять, вжавшегося в стену. Лишь слова Лидии назойливо бьют его, кусают:       — Это пройдет, время лечит.       Стайлз надеется, что она права, но он реалист, ведь Скотт, мать его, МакКолл влюблён в него не просто какой-то месяц, он душит себя чувствами ещё со средней школы. В его случае, — Стайлз уверен на прочные девяносто процентов, — время уже не помощник.       Стайлз думает о Скотте и его чувствах второй день подряд, смотрит в упор и с трудом может понять, распознать их в его глазах — в них все по-прежнему, все пропитано дружбой. Стилински думает, что, возможно ошибся, что воспринял все не так, но Лидия выглядит все так же печально, а Скотт все так же понимающе, дружелюбно и обычно. До тех самых пор, пока Стайлз не провоцирует; он стоит слишком близко, заглядывает в глаза снова и, наконец, видит этот по-щенячьи преданный взгляд, эту дикую необузданную вспышку боли, жажды. Тогда Скотт отступает сам, шарахается, едва ли не падает на пол и улыбается так, будто это на самом деле смешно. Стайлз не смеется, ему хочется выть, потому что друга у него больше нет, потому что слова Лидии, ненароком подслушанные им, отняли Скотта, забрали и возвращать не спешат.       Стайлз запирается в своей комнате, забивается в угол и давит истерику, бьет кулаками стену и ненавидит, ненавидит, ненавидит Скотта, потому что тот все испортил, испоганил их такую крепкую дружбу. Стайлз завывает, скулит и упирается горящим лбом в прохладную поверхность — подхватил эту удушающую холеру, эту тоскливую больную печаль, разрушающую внутренности. Стайлзу не нужно от Скотта его все, не нужно уже ничего, кроме, пожалуй, низкого градуса и хорошего секса, чтобы забыть, чтобы проснуться и не знать никого из этих людей.       Это первая и, возможно, последняя его истерика из-за глупого Скотта и его глупых чувств, выматывающая и бесполезная для Стайлза, как и все предыдущие его истерики.       Кайл звонит почти вовремя, когда Стайлза почти отпустило и он почти поднялся из своего угла, из своего минутного отчаяния, и Стилински рад его слышать, рад осознавать, что сегодня, меньше чем через полчаса, его отвлекут, заставят забыть о лучшем друге. Кайл выезжает, а Стайлз еще минуту сидит и смотрит на дрожащие пальцы, стискивающие джинсы, комкающие жесткую ткань.       Выкинуть Скотта из головы не получается, слова преследуют его на каждой мысли, а образ не покидает даже с приездом Кайла, с его жесткими губами и сильным телом.       Стайлз ненавидит Скотта все больше, потому что это уже не болезнь, это отравление.       Эта осень, холодная и пустая, растягивается как жвачка, тянется нугой и не желает заканчиваться. Скотт смотрит на нее из окна закусочной, хмурится, путаясь в своей паутине мыслей, и бросает взгляд на мобильник. Они со Стайлзом договорились встретиться в закусочной в пять, но на часах уже пошла двадцатая минута, а от Стилински, пусть и постоянно опаздывающего, нет новостей. Скотт успевает даже подумать, что с тем могло что-то случится, но тут же отметает подобную мысль — предмет раздумий с опозданием на двадцать пять минут и сорок одну секунду сейчас врывается в закусочную, едва не сбивая собой официантку. Завидев МакКолла, он машет, улыбается радостной улыбкой и спешит к нему. Скотт улыбается в ответ, но счастливое выражение гаснет, когда за спиной друга выплывает фигура знакомого блондина. Кайл ступает вслед за Стайлзом, сдержанно кивает Скотту — они едва ли обменивались фразами в универе, — и присаживается на свободное место у окна. Стилински плюхается рядом, растирает замерзшие щеки и заказывает у официантки большую порцию фри и стакан колы.       Скотт упирается взглядом в стол, чтобы не смотреть на шею Стайлза, покрытую парой свежих засосов, сжимает кулаки, чтобы хоть как-то удержать волну раздражения. Стайлз трещит без умолку, говорит с Кайлом о предстоящих выходных, о матче по лакроссу, который состоится через полторы недели, и МакКолл чувствует себя сейчас таким лишним здесь, что резко поднимается и скрывается от взгляда Стайлза в уборной. Он опирается ладонями о раковину, смотрит в слив и думает, что остаться здесь до закрытия этой забегаловки — одна из лучших идей, которые когда-либо посещали его.       Стайлз приходит за ним спустя семь минут, встревоженный, но довольный. Он спрашивает, все ли нормально, в ответ получая кивок и вялую улыбку. Скотт смотрит на него своим обычным теплым взглядом, проводит ладонью по его плечу — привилегии крепкой дружбы, — и говорит, что пойдет домой.       — Не хочу прерывать ваше свидание.       Стилински, пусть и хмурится, но кивает, смотря вслед уходящему лучшему другу и чувствуя тяжесть в груди; последнее, чего ему хотелось — вот так кинуть Скотта.       Стилински понятия не имеет что именно движет им сейчас, когда он набирает это сообщение и отправляет Скотту.       “Как насчет того, чтобы собраться втроем и затусить?”       Он пьет, но не пьян, смотрит на часы на экране телефона и ждет. Он думает, что заигрался, когда Лидия звонит ему и раздраженно шипит в трубку о том, что у нее с утра сдача курсовой по истории, а сейчас она готовит проект по химии. Тон ее меняется, когда она настойчиво просит его не звать Скотта, потому что тот после матча должен отдохнуть, ведь ему хорошенько досталось на поле. Стайлз молча слушает ее, кивает, хоть она и не видит, и прекрасно понимает, что она говорит это слишком поздно — Скотту он уже написал. И тот приезжает спустя минут двадцать с привычной тёплой улыбкой и прихрамывающий на одну ногу, и Стайлзу не стыдно, он ничего не чувствует кроме горячего кома где-то в грудине — Скотт приехал несмотря на усталость и боль в ноге.       МакКолл смеётся, присаживаясь рядом с другом на диванчик из темной кожи, и с сожалением говорит, что танцор из него сегодня никудышный. Стилински все равно; он заказывает ещё выпивки и обсуждает со Скоттом прошедшую игру, попутно окидывая взглядом зал.       Стайлз не уверен чего хочет добиться, но продолжает оставлять Скотта одного за столиком и танцевать с очередной девушкой в экстремально коротком платье, краем глаза лишь замечая, как друг сидит одиноко, ссутулив плечи и гоняя по стенкам своего бокала горячительную жидкость. Стайлзу не жаль, он уверен в этом на нетвердые восемьдесят процентов.       В таком ключе проходят два часа и в начале третьего МакКолл предлагает отправиться домой. Он устало трёт глаза, больше не смотрит на Стайлза и уж тем более на девушку у того под рукой. Его нога тянет болью, плечи болят от неудобной позы и в груди слишком горячо от выпивки, но Стайлз качает головой, говорит о том, что только начал развлекаться и смотрит внимательно, ловя жадно выражение недовольства и усталости на знакомом лице. В этот вечер они не находят компромисса, и Скотт ковыляет в общежитие один, благо на выходные ограничения по времени на вход у них нет.       Стайлзу все ещё не стыдно, возможно лишь перед девушкой, ведь остаток вечера его мысли не покидает лучший друг, которого угораздило влюбиться не в того человека.