Сгоревшие в любви заживо

      Глава 4       Стилински звонит в начале первого, и голос его не пропитан пьяной радостью, он тверд и почти трезв, что заставляет Скотта тут же подняться на ноги. На заднем фоне приглушенно играет громкая музыка, люди переговариваются и дует ветер.       — Скотт, мне плохо, — говорит Стилински медленно, с расстановкой, но прерывается на мгновение, будто пытаясь подобрать слова. — Еще этот ублюдок Кайл…       — Что случилось, Стайлз? — Скотт сидит на постели, опустив голову, вслушиваясь в родной голос и пытаясь понять, нужна ли его помощь. — Он сделал тебе что-то?       — Забери меня отсюда, Скотти, — усталый голос, и МакКолл срывается, накидывает первое, что попадается под руки, и седлает байк.       Скотту кажется, будто он едет полночи, долгие часы проносящихся мимо цветных витрин и улиц, его собственных губительных мыслей и рева мотоцикла.       Когда он подъезжает, то Стайлз уже стоит на улице у бара, пропитанного запахом спирта и выхлопных газов, и спорит с Кайлом. Они не ссорятся, не скандалят, просто переругиваются, лениво и пьяно, хватая друг друга за руки и пихая в плечи, но когда Скотт подъезжает, атмосфера меняется. Кайл злится, рычит и хватает Стайлза крепко, возможно даже крепче, чем обычно. Он что-то высказывает Стилински, кивком головы указывает в сторону только приехавшего Скотта и проводит ладонью по щеке юноши. Самого Скотта, сонного и продрогшего, сложившаяся ситуация лишь совсем немного раздражает, и он уверен, как только доставит Стайлза домой, выскажет ему все как на духу, чтобы тот не разъезжал по таким злачным местам непонятно с кем.       Кайл ерошит волосы Стайлза, отчего тот неприятно морщится, и поворачивается к успевшему слезть с байка Скотту.       — Поезжай домой, МакКолл, — грубо говорит блондин.       Скотт уставший, не спавший почти двое суток подряд, нисколько не злится, только хмурится и смотрит на друга. Скотту хочется вытянуть его из этой алкогольной дымки, насильно выдернуть за руку и усадить на байк, поехать, наконец, досыпать последние часы перед подработкой, но он ничего не делает, просто ждет.       — Да, Скотт, езжай, — наконец отмирает Стилински, — извини за звонок.       Он слегка улыбается, одними уголками губ, похлопывает МакКолла по плечу, и Скотт чувствует, что готов зарычать. Возможно, это было бы последней каплей, где МакКолл бы сорвался, в несколько шагов оказался бы рядом с другом и хорошенько встряхнул бы его за плечи, возможно крикнул бы еще в лицо, что он не чертова собачонка, которую можно вот так, пинком. Но Скотт просто молчит, просто трет глаза и сжимает зубы, потому что он самый большой влюбленный идиот на свете. Вбивая в себя, в свое сердце, очередной кол, юноша не уверен, что у него в груди все еще работающий орган, а не просто кусок мяса, трепыхающийся и безнадежно влюбленный.       Кайл уводит Стайлза внутрь бара, шепчет ему что-то на ухо и тот, оборачиваясь еще раз на Скотта, оставляет друга в компании из пары курильщиков, наблюдавших за маленьким развернувшимся концертом.       Ночной холод пробирается под куртку, застревает тяжестью в горле и оседает на кончиках пальцев, которые никогда не мерзнут. Скотт не уезжает, остается сидеть на байке под баром, дремлет, склонив голову на грудь, и ждет, когда Стилински нагуляется.       Сердце Лидии Мартин просто не способно выдержать столько боли, она уверена. Она прямо чувствует, что вот еще, совсем немного и оно треснет по швам, выпуская все мерзкое, болезненное, все что она скрывала, наружу.       Она смотрит на Скотта, украдкой потирающего красные глаза, стирающего соленые капли еще в их зачатке, и не может больше выдерживать эту боль. Она удивляется его силе, тому, как он еще способен держать лицо, — кому, как не ей знать, что сил уже не осталось. Стайлз добивает их здесь и сейчас, вырывает последние нервы, сметает последние опоры и ждет.       Лидия сжимает плечи Скотта в своих объятиях, плачет надрывно, с всхлипами, шмыгая носом, размазывая тушь под глазами, а МакКолл лишь гладит ее по спине дрожащими руками — его истерика уже топчется на пороге, стучится в двери и просится наружу.       — Ну, чего ты плачешь, глупая? — за глупую он тут же получает подзатыльник, новую порцию слез на своей футболке и хриплое:       — Так больно, — шепчет куда-то в плечо, — тебе так больно, Скотт, а я такая бесполезная.       В этот момент МакКолл думает, что не стоило ей рассказывать о своем неудачном походе за Стайлзом этой ночью. И тем более не стоило упоминать, что возвращался в общежитие он один — Стилински ехал с Кайлом на такси.       Он обнимает Лидию крепче, почти стискивает в объятиях и дышит запахом ее волос, так приятно пахнущих лавандой. Ему кажется, что этот запах спасает, отвлекает.       — Ты используешь его… — Лидия прижимается щекой к плечу Стилински, переплетает свои пальцы с его и думает о Скотте, не пришедшем сегодня на первую пару. Она не переживает — знает, что тот не придет и на вторую, слишком занятый над проектом по философии.       Стилински слышит ее слова отчетливо, они вгрызаются в него и когда-то крошечная капля самодовольства — Скотт МакКолл влюблен в меня, — разрастается океаном, поглощая в себе юношу, утопая его трепетные дружеские чувства в этой новой эгоистичной эмоции. Стайлз не отрицает слова девушки, он согласен с ними абсолютно — он нагло использует чувства лучшего друга, будь то просьба о покупке кофе или же звонок посреди ночи с просьбой приехать. Стайлз в такие моменты чувствует себя жестоким — отправляя МакКолла, сонного и встревоженного, обратно домой, убеждая, что это была лишь ложная тревога, что его присутствие не нужно. Стайлз чувствует себя последней сволочью, потому что ему нравится, и печальный взгляд МакКолла, и его преданность и его широкая спина с опущенными плечами, когда тот кивает и возвращается в общежитие. Он думает об этом как о своеобразной мести — когда-то, в средней школе, он так бегал за Скоттом, как собачонка, преданная и верная. И сейчас, открыв для себя чувства лучшего друга, Стилински чувствует себя до невозможности окрыленным и лишь скорбящий, преисполненный печали и боли вид Лидии Мартин омрачает все.       Лидия деликатная, осторожная, но прямая; она не спрашивает о чувствах Стайлза к Скотту, она молчит о чувствах самого МакКолла, но не сдерживается и роняет обвиняющее:       — Ты используешь его…       Стайлз не отрицает, но хочет возразить, сказать, что она не понимает. Он чувствует в себе хрипящую осень, как и во всех вокруг и потому не видит причин быть обманчиво теплым.       — Его все устраивает.