Сгоревшие в любви заживо

      Глава 5       Скотт ненавидит Стайлза, он ненавидит его так сильно, что зубы скрипят, кулаки сжимаются, а сердце делает скачок. Стилински, пьяный, но все же стоящий на ногах, опирается о косяк его двери, смотрит огромными глазами куда-то глубоко в душу и говорит, что все знает.       Скотт злится, мечтает захлопнуть дверь прямо перед носом этого придурка, который мучает его последние несколько недель, но рука не поднимается, больное, израненное чувство, которое Скотт больше не осмеливается называть любовью, тянется к Стайлзу, прощает его, все еще заставляет Скотта стоять и выслушивать.       — Ты любишь меня, — слишком тихо, одними губами, но так громко для Скотта, будто вытащили самый грязный секрет и выставили на обозрение, словно встряхнули душу и оттуда повываливались все чувства.       Скотт молчит, продолжая стоять на пороге и слушать. Стайлз пьян, и сейчас ничего кроме жестоких обвинений, подстегнутых алкоголем, МакКолл не ждет, возможно к ним прибавится парочка ударов в челюсть и метко брошенное:”Ты мне больше не друг”. Скотт согласен на это, но Стилински молчит, изучает пол под ногами и ковыряет пальцем косяк двери.       — Зачем ты пришел, Стайлз?       Скотт устает от молчания, от недосказанности, от постоянно пьяного бывшего друга на своем пороге после полуночи. Еще он устает от боли, нестерпимой и колючей, которой непроизвольно заразил троих дорогих людей. Стилински на пороге мнется, отлипает от косяка и делает на удивление уверенные шаги в сторону Скотта.       — Я знаю, чего ты хочешь.       “Он пьян”, напоминает себе Скотт, чувствуя пальцы, цепкие и тонкие, на своих плечах, кончик носа, мазнувший по щеке, тяжесть чужого тела, опирающегося на него. Скотт не понимает, чего Стайлз добивается, забираясь холодными после морозной улицы пальцами под ворот его футболки, потому, торопливо отстранив его от себя, говорит:       — Иди домой, Стайлз, прошу тебя.       Скотт умоляет, готовый стать на колени, лишь бы этот Стайлз ушел, лишь бы не стоял здесь и не искушал, не говорил все эти правдивые, очевидные вещи. Но Стилински не уходит; делает шаг еще ближе и целует его грубо и неловко, врезаясь губами в губы, сталкиваясь носами. Жадно, в первый и последний раз, с языком и приглушенными стонами, с мыслями, что этот гребанный поцелуй лучшее, что произошло с ними за эту неделю, если не месяц. Скотт перехватывает инициативу; тянет Стайлза ближе к себе, запускает ладонь в его короткие волосы на затылке и ему кажется что он, черт возьми, вышел из годовой комы, где были только трубки, аппараты жизнеобеспечения и никакого Стайлза.       Он прижимает его спиной к стене, прерывает поцелуй, чтобы сделать вздох, но перевести дыхание не успевает — Стилински тянется к нему за продолжением. На его языке привкус выпитого рома со сладкой колой и мятой, руки такие же ледяные, как и промозглая осень в его душе, но Скотт не находит сочетания более подходящего, более любимого. Он стягивает с головы Стилински черный капюшон, забирается тёплыми ладонями под футболку, оглаживает пальцами тазовые косточки лучшего друга и слышит противный голос в голове, вопящий о том, чтобы он остановился. Скотт понимает, что серьезно так налажал, когда Стайлз отстраняется от него с припухшими губами и диким возбуждением в глазах.       Скотту кажется, будто он сам пьянеет от вкуса Стайлза, потому что будь он трезвым, он бы никогда не наделал столько ошибок разом, он уверен в этом и потому не отстраняется, потому вжимает Стилински в стену своим телом, потому кусает его губы. Стайлз пьян и возбужден, слишком много думает о чувствах Скотта и пользуется им бесстыдно, спускается пальцами по рельефу мышц к резинке спортивных штанов, которые МакКолл носит дома, и думает, что вполне не против провести с ним ночь. Но Скотт отталкивает, смотрит взглядом побитого щенка и качает головой — он все ещё старается удержать крупицы их сбегающей дружбы, удержать то малое нормально.       — Ты любишь меня, Скотти, — Стайлз использует грязные приемы вроде кончика языка пробегающего по исцелованным губам, ладони на бедре и этого болезненно родного Скотти. МакКолл хочет выставить наглеца прочь, вытолкнуть из комнаты с силой, чтобы тот пришёл в себя, но вместо этого тянет за петлицы джинсов к себе, сгребая в охапку этого нескладного идиота и целуя, целуя, целуя.       Они зависают в дверях, неловко сталкиваясь вновь и вновь губами, дышат горячими вздохами, опаляя кожу, сжимают пальцами крепко; один — боясь, что если отпустит, то все исчезнет, второй — что, если не будет держаться, непременно завалится прямо здесь.       Медовые глаза Стайлза расфокусированы, застланы алкогольной дымкой, но Скотт все равно не находит ничего прекраснее, Стилински же с трудом может сфокусироваться на чем-то одном — его взгляд лихорадочно скачет с влажных губ Скотта на его родинку на подбородке, на ее копию на его шее и обратно к губам. Он не смотрит МакКоллу в глаза до тех пор, пока тот не обхватывает горящие щеки ладонями и насильно не заставляет это сделать — слишком жаркий взгляд, слишком понятный без слов, и Стайлз хочет потянуться за еще одним таким же понятным поцелуем, но Скотт проворней, Скотт целует первым.       Они добираются до кровати Скотта, срывая и стягивая одежду, путаясь в ногах друг друга, топчась по скинутым толстовке и майке. Последний предупредительный звоночек в голове Скотта доживает секунды, когда тот толкает Стилински на свою односпальную кровать и нависает сверху. Он думает, что он последний козел, глядя на раскрасневшегося Стайлза под собой, думая, что дружбе их конец, но не в силах оттолкнуть протянутые руки — в его жизни, наконец, столько Стайлза, сколько не было еще никогда, столько, что он задыхается.       Он целует бывшего лучшего друга, запуская руку в его волосы, перебирает жестковатые от укладки волосы и чувствует, как тот стонет в его рот.       Стайлз слишком напористый; его ладони хаотично летают по груди Скотта, губы оставляют влажные следы на коже, пальцы сжимают напряженный член Скотта через спортивные штаны. МакКоллу хочется его тормознуть, приостановить, попросить чтобы помедленнее, но не успевает — Стайлз уже тянет прочь свои брюки и мягко покусывает нижнюю губу друга.       Стилински растягивается на постели, зарывается на мгновение носом в подушки и подается бедрами навстречу Скотту. Тот входит в него сзади, прижимаясь грудью к спине Стилински, вдавливая всем телом в матрас и осыпая плечи жаркими поцелуями. Стайлз просит больше, просит сильнее, выстанывает его имя, и Скотту кажется, что это сон. Он думает, что перепил, и теперь это все ему снится, что все это чертово сонное видение; в повороте головы Стилински, когда тот тянется за поцелуем, в его крепко стискивающих простынь пальцах, в покрасневших щеках, так ярко контрастирующих с его бледной кожей, усыпанной в родинках, что кажется Скотту очаровательным, возбуждающим не меньше искусанных приоткрытых в наслаждении губ.       Скотт меняет их позу быстро, приподнимая Стайлза за бедра и переворачивая на спину. Скотт толкается в горячее тело хаотично, сменяя быстрое движение дразняще медленным, и Стилински, поджимая пальцы ног, задыхается, ловя опухшими губами воздух прямо у рта МакКолла, который смотрит, который прислоняется лбом ко лбу и дышит дыханием любовника, ловит его губы тогда, когда тот только успевает подумать о поцелуе.       Стайлз пьян и ему кажется это волшебным, каждое их движение, каждый жадный поцелуй, и он уверен, что, будь он трезвым, ничего бы не изменилось, потому что Скотт знает. Знает его настолько хорошо, как себя самого.       Наутро Скотт встаёт первый, трёт глаза и в полной мере чувствует, как облажался, видя рядом с собой на узкой кровати лучшего друга; тот кутается в кокон из одного единственного одеяла, оставляя МакКолла наедине с прохладой комнаты. Скотт собирается на пары тихо, оставляя на тумбочке неизменные аспирин и воду, укрывая Стайлза ещё одним покрывалом и собирая с пола его вещи.       Ключ от комнаты в обед отдаёт ему Лидия, и Скотт даже не удивляется; он ожидал подобного, как и того, что покажется Стайлз примерно к последней паре, подходя ближе, и прося, чтобы все это забылось. Он не говорит об ошибке, ссылается на алкоголь, а Скотт не слушает, только и смотрит, что на засосы на шее Стилински. Его засосы, которые он оставлял вчера на его коже, там где были родинки. Он считал каждую.       Стыд и вина съедают его, выжигают в нем дыру, когда лучший друг, на этот раз точно бывший, уходит с понурой головой к столу, где сидит его бойфренд.       Они не говорят после случившегося, не сидят за общим столом, не смотрят друг на друга, и Лидия в отчаянии. Она мечется между двумя, и Скотт готов отпустить ее, видя, как той больно, но она лишь зло пихает его в плечо.       — Я не из тех, кто бросает друзей, МакКолл! — говорит она тогда, буравя взглядом стол за который от них отсел Стайлз. Скотт улыбается ее словам и наслаждается ее компанией. О произошедшем между ним и Стайлзом он молчит, не желая причинять ей еще больше боли. Сам горит в этой агонии чувств.