Примула и Одуванчик

      Больше двух месяцев минуло с тех пор как Хилдифонс, действуя в непривычной для себя - опрометчивой - манере, пригласил в свой дом двух путешественниц. Да, с его точки зрения это было именно вежливое приглашение. А то, что оно отчасти протекало с насильственными замашками и не особо предоставляло свободу выбора двум валящимся с ног девочкам мужчина предпочитал не вспоминать. В конце концов и их язык не поворачивался назвать странницами. Скорее крайне одомашненными, нежными существами, непонятно как забредшими в Топи и, что главное, вышедшими оттуда без особых потерь. Хотя, несмотря на свой усталый и беззащитный вид, попугать немолодого Тука они сумели в первые пару минут.       Девочка, которую Хилдифонс, со своей отнюдь не легкой руки, окрестил Примулой, первой знатно напугала его, когда качественно и не без изящества рухнула в обморок. Казавшийся реальным в первые три секунды. А потом, склонившийся над ней Хилдифонс подметил, что ему беззастенчиво подмигивают глазом с синей радужкой, при этом довольно смешно дергая бровью. Вот только ее спутница из-за кучерявой рыжей головы хоббита этого видеть не могла, что чуть не вылилось в конкретную истерику. Которую, слава Ауле, удалось предотвратить необходимым, но резким окликом. Упавшая же Примула у которой, несмотря на вполне активные мигания, все же наблюдалось легкое сотрясение, даже не дернулась и, продолжая изображать девушку в беде, позволила хоббиту, который был на пол головы ее ниже, тащить себя с крутого холма.       Однако если Хилдифонс, позже вечером стоя на входном коврике у своей норы, полагал, что все его треволнения закончатся стоит второй девочке, растрепанной словно настоящий одуванчик, уснуть… Одним словом, хоббит сильно ошибался.       Все "веселье" началось на следующее утро, когда к Хилдифонсу на кухню, где он провел бессонную ночь, ввалилась бесформенная грязная масса, обернутая в предоставленное ей одеяло. Споткнувшись об возвышавшийся на два дюйма порожек, она чертыхнулась, а после как можно более вежливо поинтересовалась где ванна. На секунду схватившийся за сердце шокированный хоббит только и тыкнул большим пальцем в просторный коридор и пробормотал что-то про два поворота налево. И девочка, с трудом определенная Хилдифонсом как Примула, тут же исчезла из его поля зрения.       В дальнем конце норы захлюпала вода. А еще через пару минут Хилдифонс решил, что непременно поседеет раньше срока, если еще хоть раз в жизни увидит столько мусора на одном существе. Потому что припадающая на левую ногу вторая девочка вышла из-за угла так внезапно, что ее можно было скорее принять за призрака, не будь на улице яркий полдень, а сама Одуванчик, как ее про себя назвал Хилдифонс, не пестрела всеми оттенками коричневого, серого и желтого начиная со светлых разводов известняка на ладонях и заканчивая темной размазавшейся по лице глиной.       И нет, в первую очередь Одуванчик не спросила где ванная, но крайне настойчиво поинтересовалась, где ее спутница. Но неожиданно полившиеся из ванной комнаты жизнерадостные трели дали ей понять не хуже любых слов, что с той все в порядке.       Хоббит и девочка почти что понимающе переглянулись. У Хилдифонса нервно, как ему самому показалось, дернулся уголок губ. А Одуванчик тут же опустила взгляд, невольно зацепившись взглядом за мохнатые ноги хоббита и наималейший проблеск оживления, если и был прежде заметен на ее лице, тут же исчез без следа. Хилдифонс, все же вспомнив позабытые правила приличия, лишь вежливо предложил чашечку чая, не заостряя ни на чем внимания. Но девочка отказалась и, видимо найдя это предложение крайне ироничным для сложившейся ситуации, криво усмехнулась.       - С моим внешним видом я вряд ли могу позволить себе участие в чайной церемонии. Может сначала просто поговорим? - предложила девочка, тяжело опускаясь на соседний стул и склоняя голову к левому плечу. - Если вы, конечно, не против.       Хилдифонс про себя только диву дался. Одуванчик в запачканной одежде сидела на маленьком табурете прямая как стрела, с руками, наверняка исцарапанными ветками, но чинно сложенными на коленях. А треногий стул под ней так и ходил ходуном то ли от того, что грозил вот-вот упасть из-за перевеса на один край куда присела девочка, то ли от того, что она сама то и дело подрагивала словно от холода.       - Держите. - легко подхватив заполненый теплой водой котелок, Хидифонс водрузил его на стол, перед лицом девушки, всем видом показывая, что с разговором следует повременить. Изначально жидкость предназначалась для варки позднего завтрака, ну, или немного раннего обеда. Но тут уж выбирать не приходилось. Не ломиться же в ванную комнату, снабженную подачей воды, где сейчас отмывается Примула.       - Прежде чем мы будем вести разговоры и преувеличенно вежливо расшаркиваться друг перед другом, вам все же стоит умыть хотя бы лицо. А то при виде вас у любого сердце остановится. И поверьте не от восхищения вашей красотой. - Хилдифонс протянул девочке сухое полотенце.       Опешившая от такого заявления Одуванчик закатила глаза, но оставила выпад без комментария, хотя плечи вроде немного расслабила и потянулась к котелку.       - Неудивительно, что вас в таком-то облике бедные старушки приняли за болотных призраков и чуть ли не предвестников смерти. - добавил Хилдфионс, наблюдая как чистая вода всего за пару ополаскиваний в ней куска материи окрасилась в темно-бурый цвет. Одуванчик, не удержавшись, звонко фыркнула в полотенце, которым тщательно оттирала правую щеку. Хоббит и сам бы не сумел себе объяснить, что его подтолкнуло к этой беззаботной ремарке, на секунду заставившей девочку рассмеяться.       Когда Одуванчик в следующий раз отняла полотенце от лица, стала видна ее загорелая щека с рассыпанными на ней родинками. И парой-тройкой тонких безобидных царапин, уже затянувшихся корочкой, но тем не менее требующих быть обработанными.       Хилдифонс на секунду прикрыл глаза, вспоминая, осталось ли у него что-то из присланных сестрой связок шалфея и календулы. Кажется, что-то должно было сохраниться в кладовке, если только травы окончательно не засохли в каком-нибудь далеком темном уголке. Отставив пустую чашку, которую он бездумно вертел в руках последние пять минут, Хилдифонс вышел с кухни.       А когда вернулся, застал Одуванчик, отбивающуюся мокрой тряпкой от цепко держащей ее за ухо Примулы. У которой, к слову оказались невероятно светлые, соломенное-золотистые волосы.       "Совсем как у Беладонны в детстве" - подумал хоббит, замирая в дверном проеме и любуясь таким знакомым золотым каскадом, рассыпавшимся по плечам до середины спины. По которой сейчас прохаживался промокший кусок ткани. Все это сопровождалось тихими просьбами отпустить раскрасневшееся ухо перемешавшимися с еще более тихими угрозами подкоротить кому-то пальцы. Хилдифонс быстро заморгал, сбрасывая наваждение.       - Ты на себя посмотри. Нельзя все так оставлять! - не сдавалась Примула, отпустив ухо девочки, но теперь тыкая ей в лицо выпуклой частью медной ложки, криво отображавшей перевернутое нахмуренное лицо Одуванчик, чье выражение можно было понять только по одной - отмытой - половине.       - Просто царапина. На себя бы посмотрела. Все руки изодраны, а нос словно у пьяницы.       - Только у меня из носа кровь как из твоей брови не хлещет. - гневно топнула ногой Примула, при этом поправляя чуть не свалившееся с нее одеяло, которым она обмоталась с ног до головы так, чтобы испачканная землей сторона осталась снаружи. В ответ Одуванчик зашипела не хуже змеи, прижимая к виску тряпку. По щеке у нее побежала темно-алая капля крови.       - Не хотелось вас перебивать. Но я бы мог взглянуть. - невзначай предложил Хилдифонс, на ходу выдергивая некогда светло-зеленое, а теперь бурое полотенце из рук девочки и раскладывая на столе тоненькую веточку календулы, небольшую связку шалфея и целую стопку свежих листков придорожника. - Вам обеим не помешает подлечить ушибы и царапины. - добавил хоббит, бросив короткий взгляд на бледное лицо Примулы, на которой ярким пятном алел чуть припухший нос, а под глазом расплывался фингал, который можно было быстро убрать влажным компрессом. - Хотя думаю все же к вам это относится в большей степени. С бровью необходимо что-то сделать. - авторитетным тоном сообщил Хилдифонс, оборачиваясь к Одуванчик, поспешившей прикрыть ладонью вышеобозначенное место. Которое, девочка чувствовала, представляло собой не лицеприятное зрелище. Под рукой четко обозначался край рваной раны, почему-то не спешившей давать о себе знать дикой болью. Правда от одной мысли о том, в каких местах она повалялась лицом, Одуванчик основательно замутило.       Устало покачав головой и едва сдержавшись от неуместных для женских ушей выражений, Хилдифонс бухнул на стол чашку с поостывшим чаем для Примулы, по прежнему стоящей в одной наволочке посреди кухни и даже не почесавшейся от скользнувшего по ней осуждающего взгляда. Хоббит сдержал еще один тяжелый вздох и, деликатно отвернувшись, всучил девочке буханку хлеба, нож и снова вышел с кухни, прихватив с собой котелок с грязной водой.       Примула с булкой в одной руке и ножом в другой была слишком занята безостановочным поправлением нет-нет да сползающего одеяла. Которое в итоге разрешила, плюнув на все, уселась на свободный стул, с головой замотавшись в пятифутовый отрез ткани, и вгрызлась в буханку.       Вернувшийся же буквально через минуту Хилдфонс принес стопку ткани, напоминающую одежду, кучу хлопковых тряпок, подготовленных, очевидно в качестве бинтов и моток шелковых ниток, в котором предательски поблескивали медные и две серебряные иголки. На локте у него болтался котел с чистой водой, который он незамедлительно подвесил над очагом, в котором уже затухал слабый огонек. Подбросив пару поленьев в самый центр костерка, хоббит выхватил оттуда тонкую веточку с ярким язычком огня на конце. Остальную свою ношу Хилдифонс разложил на столе неподалеку от пучков засушенных трав и принялся нагревать серебряную иголку на кончике огонька. А потом, на глаз отмотав, перегнул пополам атласную нитку и быстро чикнул ножом.       - Не-е-е-т. - только и выдавила Одуванчик, продолжая закрывать правый глаз рукой, зажимая бровь растянутым рукавом кофты. Но Хидифонс как ни в чем ни бывало, хотя внутри у него тряслись все поджилки, одним точным движением продел нить в иглу.       - Конечно, нет. Сначала надо промыть. - согласился Хилдифонс, отложив нитку с иголкой и протягивая Примуле светло-бежевую бумажную рубаху и короткие, выше колена, штаны на лямках. Оглянувшись через левое плечо, Хилдифонс приоткрыл самую верхнюю полку кухонного шкафчика и извлек на свет золотую с медовым оттенком жидкость. Потряс ее и, пробормотав про слишком малый градус, хотел убрать обратно. Но тут вмешалась Примула даже со своего места узнавшая темный эль. Глаза ее зажглись в предвкушении.       - А можно глоточек сделать? - умоляюще спросила она, не обращая внимания на негативное мычание Одуванчика и справедливо полагая, что после пережитых ею потрясений - имеет полное право. - Мне уже пятнадцать есть если что. - для большей весомости добавила она, призывно протягивая руки. И Хилдифонсу не оставалось ничего другого, кроме как отдать небольшой бутылек девочке. А вот для второй у него должно было найтись что-то покрепче.       - Это в себя или на бровь? - попыталась усмехнуться Одуванчик, когда перед ее лицом замаячила бутылка янтарного виски.       - Посмотрим по обстоятельствам. Если сейчас разожмете руку, и мы все быстро очистим, на бровь принимать не придется. Хотя это вряд ли.       Медленно, очень нехотя Одуванчик отвела руку от лица и то не потому, что доверяла врачебным навыкам мужчины, а потому, что конечность словно потяжелела на добрых пару фунтов. Хилдифонс со свистом втянул воздух. Позади него зашлась кашлем подавившаяся элем Примула.       Правое надбровье, как собственно и предполагала Одуванчик, представляла собой безрадостное зрелище. Лучи утреннего солнца удачно освещали кухню так, чтобы свет падал на напряженное, но неподвижное, словно каменное изваяние лицо девочки. Рана была небольшая. Без видимых загрязнений, без излишних воспалений, длиной в две фаланги пальца, под углом к самой брови и пересекая ее, уходя к виску. Одним словом, дюйм вправо - удар в висок, дюйм вниз - в глаз. А значит данный исход был наилучшим, не учитывая белой кости, видимой в глубоком рассечении.       - Если бы не мне это зашивать, сам бы на грудь принял. - пробормотал Хилдифонс, прежде державший в руках иголку для починки одежды, но никак не для сшивания живых тканей. - Прижмите пока чистую ткань. - добавил он, прикладывая к брови отрывок хлопковой ткани.       - Что вы говорите?       - Лучше тебе выпить. - ответила Примула, успевшая за ближайшим углом переодеться в маловатую для нее, но зато чистую и свежую одежду. Но Одуванчик только поморщилась от чего по щеке у нее снова побежала кровь. Девочка обижено шикнула на себя.       - Вы. - Хилдифонс бесцеремонно ткнул пальцем в Примулу. - Распарить листья чистотела сможете? - Примула быстро закивала головой. - Когда закипит котел, положите в него котелок поменьше и в нем парьте засушенный чистотел. Он крайний левый на столе. Если с этим справитесь, возьмите шалфей, он лежит дальше всего от вас, и залейте его кипящей водой. К глазу же пока приложите вот это. - хоббит протянул девочке кусок тонкой ткани. Из нее сочился зеленый сок лопуха, который Хилдифонс разминал все то время, пока раздавал указания. Примула вновь согласно затрясла головой, отступая к очагу и освобождая мужчине место около Одуванчика. Но та вновь отрицательно затрясла головой.       - Давайте обойдемся без вчерашних сцен. - тихо прошипел Хилдифонс, вздернув бровь. Собиравшаяся что-то сказать Одуванчик, раздраженно захлопнула рот. - Либо я сейчас делаю все возможное, чтобы залечить ваше увечье. Либо вы умираете из-за заражения в ближайшую неделю вне моего дома.       - Вы же не врач. То есть не целитель. Неужели по близости не найдется никого... более близкого к лечению больных?       - Один есть в пяти милях отсюда - повитуха. Интересует? - откликнулся Хилдифонс, отплевывая с трудом вытащенную из бутылки, тугую пробку. Одуванчик вновь издала раздраженный звук. Хилдифонс, взяв себя в руки, предположил, что для влияния на девочку, нужно все обстоятельно объяснить. - В наших краях не любят чужих, вас боятся. А учитывая, что произошло в ночь вашего появления, вас обеих без сомнений посчитают нечистой силой. К этому, я полагаю, во всех краях относятся одинаково. Вам помогать не станут. - хоббит многозначительно кивнул на Примулу, сосредоточенно помешивающую воду в котелке. По руке, в которой она держала черпак, тянулась длинная, от локтя и почти до кисти, царапина. Вокруг нее уже темнели синяки всех возможных оттенков размером от вишневой косточки до увесистого кулака.       - Почему же вы такой добрый? - с сарказмом протянула Одуванчик, втягивая в плечи голову, когда Хилдифонс поднес к ее виску янтарную жидкость.       Не из собственного опыта, но девочка прекрасно понимала, что ощущения от спирта в открытой ране будут далеки от приятных. Но, несмотря на страх, до последнего пыталась понять, чего хочет от них человек, говоривший, что он хоббит по фамилии Тук и живущий в месте, словно сошедшем со страниц детской книжки, но оказавшимся куда более реальным, чем сказка. Расстилавшийся за круглым окном пейзаж с десятками домов-землянок и круглыми дверьми, с горной грядой на Востоке, которую Одуванчик увидела из комнаты, в которой провела ночь и с горной грядой на Северо-Западе, на которую открывался полноценный вид из кухни с низкими потолками и полным отсутствием острых углов.       - Добрый? - усмехнулся хоббит. - Отнюдь. Просто о внешнем мире, в силу обстоятельств, я знаю на порядок больше местных жителей и представляю какого это заблудиться после долгого перехода. К тому же, отличить гнома, тем более ребенка, даже ужасно грязного, от нечисти я в состоянии. - быстро проговорил Хилдифос последнюю фразу и, воспользовавшись моментом, поспешно опрокинул девочке на рану спиртовую жидкость.       Одуванчик с криком, напоминавшим слово «гном», подскочила со стула. И Хилдифонс, будучи уверенным, что реакция вызвана болью в открытой ране, едва успел отдернуть руку с зажатой в ней бутылью. Девочка же согнувшись в три погибели, принялась шепотом перечислять все известные ей проклятия. Бровь нещадно жгло, но это было далеко не самым важным.       - Гнома!? - Примула, опустившаяся около Одуванчик на колени и пытавшаяся приподнять ее голову, на секунду обернулась к хоббиту. Хилдифонс ответил ей не менее непонимающим взглядом, и только в последнюю секунду отвел от собственного лица бутылку, к который уж очень захотелось приложиться.       - Жаль, что это все не сон. - прохрипела Одуванчик, открывая зажмуренный глаз. На нее изумленно воззрилась Примула. - Если бы я сейчас спала, то от подобного опыта проснулась даже будь я в коме. Мое лицо слово горит. - пояснила девочка. Ухватившись за протянутую ей руку, Одуванчик подтянулась, упала обратно на стул и, отмахнувшись от дальнейшей помощи Примулы, выжидающе уставилась на Хилдифонса, хотя взгляд ее то и дело продолжал соскальзывал на его поросшие рыжеватым мехом ноги.       - Вы же не хотите сказать, что не являетесь гномками? - поправляя нитку в игле, как бы невзначай уточнил Хилдифонс у рассматривающей свои руки Примулы.       - А что похожи? - расплывшись в широченной улыбке, спросила девочка и покрутилась на месте разглядывая себя и давая хоббиту сделать тоже самое.       Хилдифонс улыбнулся такой непосредственности. Двадцать секунд назад эта девочка хлопотала над упавшей подругой, но стоило убедиться, что жизни ее ничего не угрожает, Примула вновь воспрянула духом. Хотя, скорее всего, ее восторженный дух, позволявший ей радоваться собственному существованию и пританцовывать, несмотря на пару дюжин синяков и ссадин, попросту не оставлял ее никогда.       - Слышишь, а мы оказывается гномы. - на секунду подскочив к Одуванчик, сжала ее руку Примула. Та в ответ издала полу хмык, полу стон. - Сейчас тебя зашьют, а потом. А потом сколько всего можно будет сделать. - Примула только не прыгала от распиравшего ее восторга.       - Обратно к глазу приложи размятый лопух. Иначе не скоро сможешь увидеть то, что хочешь сделать. - оставив Примулу, схватившуюся за большое округлое ухо и разглядывающую себя в медный половник, хоббит обернулся к Одуванчику. Та, в отличие от спутницы, восторга явно никакого не испытывала и, выбивая по колену одной ей известный ритм, по прежнему зажимала куском тряпки продолжавшую кровоточить рану. Хилдифонсу даже стало бы совестно, что он на какой-то момент загляделся на Примулу и забыл о второй девочке. Но полный безучастия взгляд не способствовал сопереживанию.       - Думаю придется сделать стежка два, не больше. - скорее для себя пробормотал Хилдифонс, склоняясь над девочкой, отнимая от ее лица тряпку и примериваясь к рассечению, от которого у него по спине бежали мурашки. - Так не больно? - удивленно уточнил хоббит, аккуратно касаясь края раны. Девочка легко затрясла головой, смотря на свои сцепленные на коленях руки. - Странно. А когда я промыл рану, было больно? - в этот раз Одуванчик кивнула. - Значит и при зашивании будет болеть, но гораздо меньше.       - Будете тыкать в меня иголкой без обезболивающего? Тогда мне по-видимому придется выпить.       Хилдифонс молча протянул девочке эля. Та в истинном удивлении вскинула всю ту же многострадальную бровь и, отстранив бутылек, потянулась к переливающемуся на столе виски.       - Я лучше буду валяться в беспамятстве с алкогольным отравлением, чем видеть, и чувствовать как меня по-живому зашивают. Может, когда прийду в себя, все происходящее окажется бредом воспаленного сознания. - и прежде, чем Хилдифонс успел среагировать, девочка запрокинула голову и сделала несколько поспешных глотков. Около минуты ей потребовалось, чтобы отдышаться и прокашляться прежде, чем она вновь заговорила. - И чтобы вы знали наперед. Я не страдаю истерией и обычно не плачу, но оказавшись в малознакомом месте с падающей без сознания подругой и с неизвестным подозрительным мужчиной, я не могла отвечать за разумность собственного поведения.       - Кажется, ваш поступок мы обсудили еще вчера. А свои извинения вы мне принесли. Как и я сейчас приношу вам свои, за то, что своей настойчивостью возможно напугал вас, не сумев здраво оценить всю ситуацию, в которой вы оказались.       - Принято, Хилдифонс Тук. - выдохнула Одуванчик, садясь по струнке и ожидая первого стежка.       Сейчас, уже в канун осеннего солнцестояния, вспоминая, тот первый и далеко не последний эпизод, Хилдифонс думал, что не одно и не два странных события из прошедших двух месяцев он сможет занести в прежде пустую книгу.       К вечеру протрезвевшая и отмывшаяся Одуванчик с саднящей, но неплохо зашитой бровью пробормотала про "суровую гиперреальную реальность" и изъявила желание выполнить свое обещание. За ней столь же рьяное желание увидеть местные пространства изъявила и Примула. Ну, а Хилдифонс, и так бы пошел за остатками трудов своего брата. Разделившись, они прочесали все близлежащее пространство. И Хилдифонс с Примулой с одной стороны и Одуванчик с другой, обойдя по периметру всю нору, встретились на заднем дворе. И у каждого в руках было по стопке промокших и сморщившихся листов. Хилдифонс сиял от восторга. С ним улыбалась и Примула.       А на следующее утро хоббит проснулся от крика Одуванчик, которая неприличными междометьями, частично на неизвестном Хилдифонсу языке, проклинала Примулу. Которая странным образом, обрабатывая синяки и ушибы, не заметила на собственном боку рану размером с ладонь. И хоть Примула доказывала, что ничего не чувствовала, что было уже не особо удивительно, учитывая кое-чей бровный опыт, Одуванчик рвала и метала добрый час, пока не встал вопрос, о том, кто будет зашивать.       Казалось очевидным, что этим должен заняться Хилдифонс, но тот уточнив, что ссадина находится на боку на уровне третьего ребра снизу, отказался. Проняло и Примулу, уточнившую, что рана заходит и на грудную клетку. Помолчали. Переглянулись и дружно уставились на Одуванчик, хором аргументировав тем, что хоть Примула и спокойно может расхаживать в одном одеяле по дому, зашивать ей рану под грудью Хилдифонс не будет.       - Как можно зашивать что-то под тем, чего нет. - пробубнила тогда себе под нос Одуванчик, оставшись в комнате наедине с Примулой и огромной кучей советов, которые ей надавал Хилдифонс, прежде чем закрыть за собой дверь.       Уже после взбледнувшая от восьми стежков наживо Одуванчик попросила Хилдфонса показать ей пару лекарственных трав, чтобы «не дай Бог еще раз в жизни кого-то протыкать иголкой и наблюдать струящуюся кровь». Просьба была уместна, и Хилдифонс провел пару базовых уроков травника. После которых Одуванчик занялась уже самостоятельным изучением.       Откровенно говоря, каждая девочка нашла себе, так сказать, занятие по вкусу. Примула в первый же день вцепилась в поваренную книгу и котелок, заявив, что в жизни не готовила на открытом огне, а тут ей предоставился такой шанс. И надо признать готовила она отменно и буквально из ничего. Так что в этом году Хилдифонс Тук пережил праздник «Свадьбы Луга» без ущерба своему желудку. И даже без особых моральных потрясений, неизбежных, когда к тебе в дом ломится толпа любвеобильных девиц.       Тут уж на славу поработали обе девочки. Одуванчик, неожиданно признавшая иголку в качестве орудия труда не в штопанье живых, но в кройке и шитье, занималась, с разрешения Хидифонса, переиначиванием части его одежды. А когда в нору постучали в пятнадцатый раз за вечер, девочка, посоветовавшись с Примулой, быстро скроила балахон и набила его соломой, а Хилдифонс под покровом ночи водрузил его около дороги. Обычное пугало, с вечно горящим глазом ( Примула назвала это «фонарем» ) несколько дней отпугивало нежелательных гостей. А когда про него прознали, девочки и Хилдифонс в день перед празднованием Лугнаса вырезали из найденной в кладовой тыквы страшную рожу, которую еле затащили на крышу дома и в нее же вставили фонарь. И в довершение, на дуб за нитки понавешивали куски белой ткани, устрашающе раскачивающиеся на ветру, и прикрепили к ним колокольчики, мрачно звеневшие в ночной мгле. Примула после этого долго в окно разглядывала сие творение и с восторгом говорила, что в этих переливах при должной фантазии легко можно услышать топот копыт какой-то Дикой Охоты.       В этот год впервые за последние два десятка лет на празднование Лугнаса никто не тревожил покой Хилдифонса Тука, за исключением двух девочек, пол ночи спорящих, как правильно называть праздник с их нововведенными традициями : пугалами, тыквами и призраками, - Лугмайн или Самнаса. Но спор их совершенно не мешал Туку, с теплотой оглядывающего родную оживившуюся нору. Под четкой рукой Примулы в их доме на столе всегда были горячая пища и свежий чай, любовь к которому с Хилдифонсом разделяла и девочка. Благодаря же Одуванчику, неожиданно обнаружившей взаимосвязь собственного сиплого голоса и кучек пыли, забившихся в разные углы, нора сияла чистотой. Да и самому Хилдифонсу захотелось вдруг вернуть утерянный уют. А потому он, в один из дней, встав спозаранку , закатал повыше рукава и принялся самостоятельно вправлять раму в окне и заделывать течи в крыше.       Именно когда он вставлял последнее стекло, купленное у плотника днем ранее, Хилдифонс вспомнил о том, как оно было сломано. Гроза. День, когда появились Примула и Одуванчик. Хилдифонс не знал о них ничего, кроме имен, названных девушками в первое утро их знакомства. Имен, которые он не мог произнести - слишком они были сложны и непонятны для его уха. И с общего согласия он стал называть их Примула и Одуванчик, как и придумал однажды.       Кроме этого Хилдифонс мог только предполагать. А предполагать он мог не многое. Девочки определенно были гномками. И разумно было бы предположить, что они родом из самого близкого подземного поселения - Синих Гор, но единственный раз, когда поднялся подобный разговор, Одуванчик скупо ответила, что в жизни не жила под горой, а Примула чуть ли не с фанатичным интересом стала расспрашивать Хилдифонса о его знании подгорного народа. Тогда-то мужчина и был поставлен в тупик. Оказалось, что он не знал ничего.       Только то, что случайно смог услышать - однажды, примерно через неделю после своего появления, девочки спорили о том, как им вернуться домой и смогут ли они вообще такое совершить. Пожалуй, это был единственный раз, когда Примула и Одуванчик, обычно принимавшие взгляды друг друга, никак не могли примириться. Примула настаивала на том, чтобы отправиться в дорогу, на поиски чего-то что им может помочь. Одуванчик же вариантов не предлагала, но и все чужие отметала на раз. После ссоры девочки не разговаривали между собой два дня. И если Примула находила отдушину в Хилдифонсе, ставшем ей близким другом, то Одуванчик за два дня не проронила ни слова. А в конце второго дня сбежала из норы.       Вернулась она на следующее утро вся грязная и потрепанная с торфяными разводами на босых ногах и коротких штанинах, с обрывками странных курток, которые видимо девочки потеряли в пути и двумя тканевыми сумками, в которых оказалось много чего странного и необычного для Хилдифонса. Взять тот же "фонарь" сослуживший ему позднее замечательную службу в праздничные августовские ночи. Но это было много позднее. В это же ранее утро Одуванчик, свалив найденное прямо у входа, молча покачала головой и заперлась в комнате, которую с тех пор называла своей, и, казалось, больше не порывалась сбежать или пройтись по хоббичьему городу, в отличие от Примулы, переносившей вынужденное заточение хуже любой, самой изощренной пытки.       - Хилдифонс, Хилд. - девочка, все же выбившая для себя право рано по утрам проверять почту в небольшом ящике шагах в тридцати от входа, помахала перед носом задумавшегося хоббита пачкой бумаги. - Тут тебе личное письмо. - уточнила Примула, и Хилдифонс недоуменно захлопал голубыми глазами. Ему редко приходили письма. В основном лишь вежливо-приторные приглашения от дальней родни на ужин, которые хоббит игнорировал с упорством гранита. Порой приходили краткие весточки от Изенгара, раз в год все же собиравшего в волю свой рассеянный характер и писавшего полноценное письмо, приходящее аккурат в первый день осени. Но на дворе уже было двадцать третье сентября и конверт от Изенгара, прошедший наверняка долгий путь, и через людские руки, и через птичьи крылья, сейчас лежал раскрытый в комнате хоббита. Помимо же брата, искренние письма, присылала ему лишь Беладонна, которая могла по полгода молчать, занятая домашними хлопотами, а потом в одну ночь настрочить пятифутовое письмо с расспросами о жизни старшего брата. Но и последнее письмо пришло от сестры не далее месяца назад и новое пока не ожидалось.       Кстати, завтрак уже на столе. - девочка, тряхнув длинной золотой косой, скрылась за поворотом. Но через секунду выглянула вновь. - Тебя это тоже касается. Еще пара дней и ты обветшаешь и покроешься паутиной! - фыркнула Примула на расположившуюся в дальнем от входа кресле Одуванчик. Та, даже не шевельнулась, только с тихим вздохом перевернула очередную страницу трехсотстраничного талмуда.       Хилдифонс едва различимо усмехнулся, вставая из-за книжного столика. Кажется, Одуванчик все еще была обижена, на то, что ей который день не давали даже нарезать хлеба к столу. Говоря откровенно, Примула ее к готовке не подпускала и на десять шагов, с того самого момента, как Одуванчик умудрилась в полном воды котелке спалить половину ощипанной курицы. Но, если Одуванчик и обижалась, то, по крайней мере, нашла неплохое применение лишнему освободившемуся часу в сутках. Она ежедневно проводила этот час с книжной коллекцией Хидифонса, среди которых имелась самая разнообразная литература, начиная с детских сказок и легенд, заканчивая словарями двух эльфийских наречий и множеством карт всего Средиземья и его отдельных районов.       Последними особо интересовалась Примула, которая часами могла разглядывать Гондор, Рохан и далекие западные земли. В такие минуты вопросы так и сыпались на голову бедного хоббита, пока однажды в конец не устав, он не отдал Примуле все имевшиеся у него послания Изенгара, касавшиеся дальних земель, в основном Восточных. Однако Примулу и рассказы о Синих горах привели в неописуемый восторг.       Взяв со стола первый попавшийся нож, Хилдифонс сковырнул им восковую печать. Лист пергамента зашуршал и первое что увидел хоббит - витиеватую подпись сестры в самом низу страницы. Хоббит так и присел на краешек стола, что не позволил бы себе в обычных обстоятельствах. Глаза его вновь пробежали по строчкам короткого послания.       «Дорогой братец Хилдифонс» - такими словами начиналось письмо от молодой миссис Бэггинс.       «Прости, что не сообщила раньше. Сперва долго не получалось отправить тебе письмо, а потом у тебя возникли кое-какие сложности, из-за которых ты не смог бы сорваться ко мне, узнав счастливую новость.» - на слове «сложность» Хилдифонс вскинул взгляд на бряцавшую около очага чайником Примулу, умиротворенно напевавшую песенку. Конечно, сложности имелись, но назвать любую из двух девочек проблемой Хилдифонс не мог.       «Счастлива сообщить тебе, что ты вновь официально стал дядюшкой. Много писать не буду, в надежде встретиться с любимым братом в БэгЭнде на имянаречении ребенка. Которое состоится через трое суток. На празднике будет присутствовать Серый маг. Конечно, это почетно, но старый майар уже умудрился сунуть свой длинный нос в мою семью и предложил назвать дитя Бильбо. Имя замечательное и как никакое другое пойдет моему малышу. Вот только я сильно опасаюсь, что без твоей поддержки до начала праздника не выдержу общества Гэндальфа Серого и огромного количества наших родственников, неизвестно как прознавших о прибавлении в нашей семье. Ответа не жду, но на твое присутствие полагаюсь. И юным девочкам, по твоим словам, устроившим из твоего холостяцкого убежища уютный дом, передай мою искреннюю благодарность и надежду, что они, опасаясь покидать стены твоего дома, все же смогут отпустить тебя на пару дней. С искренней любовью и заботой, Беладонна Бэггинс.»       - Ты знаешь, что когда волнуешься, начинаешь читать вслух? - пробормотала Примула, с грохотом ставя горячий чайник на стол и вытягивая из замерших пальцев Хилдифонса послание его сестры. Хоббит растерянно захлопал голубыми глазами, рассматривая опустевшие руки и осознавая новость. Его сестра, маленькая Донна стала матерью. А у Хилдифонса появился племянник или малышка племянница - по старому суеверию пол новорожденного Беладонна не указала, ожидая дня имянаречения, до которого ребенка могли видеть только родители. Ну, и в данной особенной ситуации еще и Серый маг, для которого многие законы были не писаны.        - Поверить не могу. - озадаченный взгляд Примулы замер где-то над плечом хоббита. Гэндальф, тот самый Гэндальф!! Бессмертный майар! Волшебник!       Примуле захотелось ущипнуть себя за руку, хотя она прекрасно понимала, что происходящее ну никак не могло быть сном. Конечно, присутствие Серого Мага всего в паре десятков миль от этой самой норы могло бы показаться чем-то нереальным для девочки, два месяца назад считавшей его персонажем вымышленной саги. Однако данную фразу Примула обращала скорее не к своему подсознанию ( уже смирившемуся с нестандартным реалиям этого мира и даже принявшему их с огромной охотой и энтузиазмом ), а к насупленной Одуванчик, властным движением протягивающую ей кое-как наполненную вещами сумку.        - Мы идем в Бэг-Энд. Сейчас. Сию минуту. - закидывая на плечо собственный рюкзак отрезала Одуванчик. - И не пытайся меня остановить, Хилдифонс. - отмахнулась девочка от привставшего хоббита, даже не успевшего сообразить, что происходит. - Мне плевать как отнесутся к… кем бы я не была в данный момент… за пределами твоей норы. Пусть хоть считают предвестником смерти и чумы, но мне нужен Гэндальф. И я его найду. - скрипнула зубами Одуванчик, мысленно ужасаясь той чуши, которую произносила. Гэндальф. Нет, серьезно!?        - Эй, не срывайся так поспешно. - вместо протянутой сумки Примула схватила Одуванчик за руку. - Какая муха тебя вообще укусила? Зачем тебе волшебник? Гэндальф - кратчайший путь к неприятностям, которых ты так хочешь избежать.        - Гэндальф - путь… ДОМОЙ. - выпалила Одуванчик, яростно припечатывая фразу ударом раскрытой ладони по столу. Хилдифонс едва успел подхватить опрокинувшийся чайник, неодобрительно качая головой. В повседневности Одуванчик, особенно на контрасте с веселой, непоседливой Примулой производила впечатление спокойного, даже флегматичного существа. Хилдифонс за два месяца и позабыл, как быстро отходил на задний план подобный образ, уступая место яростному характеру и резким интонациям, стоило девочке оказаться в волнительной, напряженной обстановке, как было, например, когда-то у подножья огромного дуба.        - Я не совсем понимаю, при чем тут Серый Маг… Прошу, успокойся, мы не пойдем посреди белого дня по Ширу. Ты и Хильд сами постоянно мне повторяете, что лишнее внимание нам ни к чему. Мы могли бы пока остаться здесь и поискать другие возможные варианты. - отвела взгляд Примула. Под несвойственно ей вдумчивыми советами скрывалось одно маленькое, но не простое желание. Уши девочки предательски заалели, как случалось каждый раз когда она волновалась или лукавила.        - Да ты же просто хочешь остаться... Еще и навсегда, верно? - криво усмехнувшись, поинтересовалась Одуванчик, равнодушнейшим тоном. Примула, дерзко вздернув голову, быстро кивнула.       - Я могу объяснить, что и как с нами произошло. Но теперь все происходящее не просто моя мечта, - для Примулы, с пяти лет, когда она научилась самостоятельно читать и прочитала так полюбившуюся ей сказку Толкиена, действительно, и быть не могло более счастливого периода в жизни, чем месяцы, проведенные в Средиземье, - а реальность в который мы тоже существуем. И да, я довольна. Я счастлива. И была бы счастлива абсолютно, если бы мне не было совестно перед тобой. Мне совестно быть счастливой, когда ты постоянно грустишь. Мне больно видеть, как ты постоянно скучаешь по дому. Но по нему скучаю и я. Просто я вижу во всем произошедшем знак свыше - Судьбу! Может быть именно нам дана такая редкая возможность - исправить, переписать столько историй, прожить приключение, в конце-концов. - Примула крепко сжала обеими руками похолодевшую ладонь подруги. Но та быстро выдернула руку.        - У сестры Хилдифонса - Одуванчик практически обвинительно ткнула пальцем в хоббита, молчаливо и настороженно наблюдавшего за разгоравшимся спором - Беладонны Бэггинс родился ребенок, которого хотят назвать Бильбо. Он новорожденный младенец. А значит мы не знаем ничего. Ничего об этом промежутке времени. И я благодарю Богов, что неподалеку оказался Гэндальф, который - я верю - сможет хотя бы объяснить, что произошло тогда в зимний вечер.       Хилдифонс, мудро решивший пока не вмешиваться в и так давно назревавший разговор, проскользнул к котелку с водой, чтобы вновь набрать полный чайник, прежде на половину выплеснувшийся при неожиданном полете. В какую-то секунду он чуть не ошпарился, услышав последние слова Одуванчика, но вовремя использовал прихватку. Но вот понять о какой такой зиме говорила девочка, если появились Примула и Одуванчик ровно посередине лета, Хилдифонс так и не смог.        - Хочешь, я тебе скажу, что произошло той ночью. Не то почему и как... Но что произошло с теми нами, что прожили неплохие 15 лет там, дома. И почему ты не сможешь попасть домой. - тем временем заговорила Примула, медленно наступая на подругу. В голосе ее слышалось неприкрытое сожаление.        - В ту ночь, в ту бурю мы... - Примула склонилась к самому уху Одуванчик, ни на секунду не забывая, что в кухне они не одни. Хилдифонс даже оглянулся, полностью превратившись в слух, но ничего не расслышал, хотя губы Примулы продолжали шевелиться.       Плечи Одуванчик поникли, сумка выпала из ослабевших рук, а сама девочка отступила в коридор, растерянно качая головой. Примула же, опустив голову так, что ее длинные светлые волосы, выбившись из косы, закрыли лицо, замерла на прежнем месте. По кухне разлилось вязкое гнетущее молчание. Хилдифонс понял, что пора вмешаться.