Дефектность

******

you make my heart sing every time you brush against me

Мало того, что поступать по-гриффиндорски невероятно глупо само по себе, так ещё и у представителей Слизерина это не вызывает ничего, кроме боли. Ни к чему лезть со своим неуместным геройством — и чего ради! — спасения врага. Браво, Маркус, в этом году ты просто обязан получить кубок «придурок года». Флинт запрещает себе вспоминать, как вчера приходит в себя посреди разгромленной комнатёнки, как полуживой тащится в гостиную, страшась нарваться на преподавателей, как выслушивает матерные конструкции Монтегю высотой с Астрономическую башню, когда тот пытается исправить последствия магии близнецов (о Больничном крыле и речи быть не может). С утра Маркус едва встаёт с постели — каждая клетка тела вспыхивает болью от любого мало-мальски активного движения. Хочется биться головой об стену до тех пор, пока вся гриффиндорская чушь не выпадет из башки. Милосердный Мерлин, не стоило общаться с Вудом, он передаёт инфекцию идиотизма воздушно-капельным путём. Последняя тренировка перед матчем должна была быть щадящая, но Флинт грубо требовал от каждого игрока отдачи не меньше, чем от себя. Под конец его уже мутило от адской боли в руках и спине, но он умудрялся муштровать команду, перенося жалостливые взгляды Монтегю. — Тебе нельзя на поле, — говорит Грэхэм уже в раздевалке, когда все остальные по приказу капитана уходят получать полноценный здоровый сон. — Заткнись, — хрипит Маркус, поспешно натягивая футболку, чтоб он прекратил так пристально исследовать число синяков на его спине. — Я не буду играть только, когда сдохну. Монтегю кивает, зная, что это не пустые красивые слова, которыми забивают голову лохушкам-шестикурсницам. Просто это аксиома — или Маркус Флинт выходит на квидичное поле, или в прозекторской оказывается его труп.

###

Северус Снейп желает команде удачи, так пристально косясь на Флинта, будто он в курсе произошедшего в складском помещении стадиона и хорошо информирован об украденных у мадам Помфри обезболивающих. — Надеюсь, вы меня не разочаруете, — тихо говорит декан, когда в раздевалке остаётся только Маркус. — До финала ещё нужно долететь. — Да, сэр, — жестко отвечает Флинт. Черты его лица враз становятся грубыми. Едва выйдя на поле, Маркус запрещает себе отвлекаться на лишние мысли, даёт последние наставления команде и шипит на ухо Монтегю, что, если он не прекратит смотреть на него так, словно Флинт сейчас с метлы свалится, он сделает это с Грэхэмом самолично. Погода настолько же хороша, как и настроение Маркуса — хлёсткий снег рассекает лицо, а ветер свистит в ушах так громко, что напоминает звуки у Визжащей хижины. Мадам Трюк запускает квоффл, и Слизерин — а именно охотник Маркус Флинт — первым захватывает мяч. И отчаянно хочет, чтоб так было и дальше. Пуффендуйцы, привыкшие к более щадящему стилю, не выдерживают темпа игры уже с двадцатых минут, а когда бладжер отправляет в нокаут одного из охотников, их команда преимущественно уходит в защиту. Парочку пропущенных квоффлов спустя, загонщики Пуффендуя начинают совершать более яростные атаки, что приводит к стремительному падению — мать твою — Грэхэма Монтегю. Бладжер не оставляет ему ни единого шанса. Игра длится больше часа, действие обезболивающего зелья оказывается пугающе кратковременным. Боль ужасно отвлекает от игры и, не смотря на всю железную волю и концентрацию, Маркус допускает непростительные для себя ошибки. К тому моменту, как Малфой ловит снитч, Флинт практически валится с метлы. Вкуса победы он совсем не чувствует — только что-то металлическое на языке, потому что у нектара с деревьев Олимпа на этот раз гадко-мерзкий вкус. Древний божок, надувшись, закрывается в своей капели и даже не думает выходить оттуда в ближайшее время. Поделом тебе, героический идиот. Маркус стоит под душем чуть ли не полчаса, едва ли расслабляясь от тепла мирно струящейся воды, и когда оттуда выходит, в раздевалке — слава Мерлину! — никого нет. Флинт слишком медленно натягивает джинсы на мокрое тело, но доставать палочку просто нет сил. Он всовывает ноги в ботинки, завязывает шнурки чуть ли не пять минут, как старый двухсотлетний дед, к примеру, Альбус Дамблдор и тот бы справился быстрее. Внимание Маркуса привлекает колдография, оставленная Майлзом Блетчли у стенда с объявлениями. Снимок был сделан в прошлом году во время финала, на нём прямо в кадр влетает Уоррингтон, а за ним и Флинт, торжествуя над первым голом. Приступ ностальгии прерывает осторожный стук в дверь, но, мать вашу, на факультете Слизерин даже первокурсники так не делают. В дверном проёме стоит Оливер Вуд. А не пошёл бы ты нахер, Оливер. — Привет, я... — решительно начинает гриффиндорец, поднимая на Маркуса взгляд, и Флинт понимает, почему он внезапно затыкается и смотрит на него с таким неподдельным ужасом. Мать ведь с детства говорила, что сразу после душа нужно надевать рубашки. — Дыру протрёшь, — зло бросает Маркус, возвращаясь к своему открытому шкафчику, и в спешке облачается в изумрудно-серебристый свитер. — Нахера пришёл? Флинт разворачивается к Оливеру, смотрит исподлобья. Вуд закусывает нижнюю губу, хмурится. Он, кстати, тоже не дурак в подтверждение всеобщему мнению, да и Уизли, наверняка, похвастались своими успехами. — С победой, — тихо говорит гриффиндорский капитан. Он из-за шока от увиденного даже не в состоянии добавить в голос какую-то эмоциональную краску. — Может, скажешь, что сегодня я охуительно летал? — саркастически интересуется Флинт. — Нет, ты летал, как беременный акромантул, — внезапно грубо бросает Оливер и, слава Мерлину, что именно так. За красивый фантик пустой похвальбы, Маркус бы его на месте прикончил. На несколько минут в раздевалке воцаряется тишина, нарушаемая только шорохом одежды и клацаньем шкафного замка. Флинт игнорирует Вуда со своим невъебенным мастерством и ждёт, когда тот сам себя доведёт до наивысшей точки кипения, вспыхивая в красочном взрыве. — Зачем ты это сделал? Вопрос получается слишком громким для столь ограниченного пространства. Звучит так, будто Оливер в чём-то его обвиняет. — Что я сделал? — усмехаясь, уточняет Маркус. — Ты... Ты помог мне. У Вуда вид, словно его шандарахнуло бладжером. — Чувствую, у тебя сейчас мозг взорвётся, не напрягайся так. Флинт язвит в акте защиты самого себя. А ещё невозможной усталости. Боли и усталости. Серьёзно, за какие-то два дня настолько выдохнуться и в конец заебаться — это надо уметь. Маркус, к своему великому несчастью, умеет, потому что по-дурацки пробует геройство на вкус: оно омерзительно, а последствия так вообще кошмарны. Оливер впадает в какой-то ступор. Сломанный мирок крошится на его взъерошенную голову, он тоже выглядит невероятно уставшим, будто всю ночь не спал, ломая череп изнутри треклятыми мыслями о произошедшем в маленькой комнате, забитой старой квиддичной экипировкой. Маркус бы не удивился, узнай, что так и было. — Если хочешь что-то сказать, сейчас самое время. Флинт медленно оборачивается к двери, и Вуд не вызывает ничего, кроме желания ударить его как можно сильнее, потому что Маркусу самому — херовы кратковременные обезболивающие! — блядски больно. Оливер собирается с мыслями, приводя в действие многочисленные ресурсы отваги, и говорит: — За свои хорошие поступки враги в конце выставляют счёт. Флинт смотрит на Вуда с такой злостью, что на лбу вздувается сизая венка, выдающая готовность убить одного очень назойливого мудака. — Договаривай, — жёстко требует Маркус. — Я теперь, вроде как, твой должник, так что... — Оливер кривит губы в ужасном оскале, так не типичном для него самого. — Что ты за это хочешь? Вуд смотрит глаза в глаза, ждёт какого-то ответа. Флинт молчит несколько долгих мгновений, пытаясь понять весь смысл сказанного гриффиндорцем, а потом черты его лица становятся по-мужски суровыми, грубыми. Каменная маска и ничего правдивого нельзя прочесть по насмешливому изгибу губ, хитрому прищуру. — Что я за это хочу? — нараспев тянет Маркус, подходя ближе. Оливер не делает ни единого шага: ни вперёд, ни назад. — А что ты можешь мне предложить? Вуд отводит взгляд в сторону. — Я не знаю. Вся его гриффиндорская смелость улетучивается, становясь не больше, чем просто пеплом. Тяжело, когда твой мир сломался за пару дней; тяжело, когда твой враг — с какого-то хера — спасает тебя от разоблачения; тяжело, когда он так странно подставляется перед собственным матчем, ты изводишь себя невесёлыми мыслями, а, придя в раздевалку, наглядно видишь, что с ним случилось из-за тебя. Оливеру непривычно — чувство вины впивается в его пламенное львиное сердце, но Маркусу с его колокольни очевидно, что это не чувство вины, а страх. Потому что теперь Флинт может вить из Вуда верёвки, потому что взболтни он лишнего, Вуд окажется в Больничном крыле раньше, чем состоится финал, раньше, чем он вскроет себе глотку и преподнесёт жертву жадному древнему божку. Маркусу становится мерзко, словно его с головой засунули в кучу старых и дурно пахнущих флоббер-червей. Он, конечно, не ждёт от Вуда хоть слабого проблеска веры в свою порядочность, но принять тот факт, что Оливер думает о нём, как о грёбаном шантажисте, внезапно оказывается неприятно. — Могу предложить вариант, где ты в финале становишься криворуким вратарём и пропускаешь большинство мячей, — со злостью выплёвывает Флинт, со сладким садизмом наблюдая за перекосившимся лицом Вуда. — Или вот ещё: помнится, в моей версии происходящего, ты предлагал отсосать священному представителю двадцати восьми. Ну, так что, встанешь на колени? Глаза Оливера застилает блестящей плёнкой. Выражение лица с гневного сменяется на разочарованное, будто он изначально предполагал, что Флинт потребует от него нечто бесчестное и сверх-унизительное, но в глубине души надеялся на другой исход. — Нет, — твёрдо отвечает Вуд. Флинт впечатывает кулак в ящичек Майлза Блетчли, боль проносится по руке, отрезвляя, иначе бы он зарядил кулаком Оливеру в живот. — А раз нет, ты нахера пришёл предлагать себя, как шлюха в Лютном переулке?! Флинт срывается на крик. И тем самым проигрывает первым. В любом противостоянии должна быть холодная голова, но у Маркуса просто череп рвёт изнутри от злости. А ещё у него, кажется, повышенная температура. Оливер смотрит шокировано и почему-то растерянно. Глупый оленёнок, потерявший мамочку в дремучем лесу и попавший на мушку охотника. Ноги бы уносил, придурок. Маркусу очевидно — Вуд ведь приходит сюда его пожалеть — беременный акромантул на метле, красочные слова Уизли, спина, сплошь покрытая синяками — и он готов стыдливо посыпать голову пеплом. Он ведь виноват и прочая херня, любит брать на себя чужую ответственность. Да, Уизли знатно его отмудохали, но Флинт бы на их месте мстил по похожему сценарию, может, ещё похуже. Это только гриффиндорцы носятся со своими моральными принципами, всем демонстрируя, какие они невъебенно крутые, когда другим не нужно никому ничего доказывать. — Хочешь вылезть из этой петли живым? — со злым прищуром на лице спрашивает Маркус. — Не отвечай, я знаю, что хочешь. Приходи завтра после отбоя в заколдованную комнатку и расскажи мне правду, иначе вся школа, начиная от амбала Хагрида и заканчивая облезлой кошкой Филча, в подробностях узнает, как гриффиндорский капитан умеет жалко скулить, исходя на сопли. Флинт проходит мимо Вуда к двери, ощутимо задевая его плечом, и уходит прочь. Оливер никак не реагирует, безэмоционально смотрит на изумрудно-серебряные шкафчики, а потом проходит вглубь раздевалки к стенду объявлений. В колдографию с левого угла влетает Кассиус Уоррингтон, следом за ним Маркус Флинт, излучающий максимально возможную уверенность. Вуд помнит момент, когда была сделана фотография — прошлый год, первый пропущенный им мяч в финале. На снимке не видно, но наверняка тот — прошлогодний — Оливер чувствовал горькую досаду. Он уже не знает, но уверен в одном — прошлая версия его самого была намного счастливее, по крайней мере, потому что не знала о существовании крошечного спрута, плутавшему по кровотоку. — Вот блять. Оливер обессилено сползает по стене и закрывает лицо ладонями.