Во имя бога

      Вокруг плескался океан. Ветер гнал буруны и слизывал с их голов белокурых пенных барашков. Куда ни глянь — вода, вода, вода, кругом вода, и ни единого клочка суши на горизонте за всё время.       Впрочем, время для него теперь потеряло смысл, если не сказать, что остановилось совсем. Ему уже было всё равно, сколько он плыл и сколько ещё проплывет.       Он смертельно устал.       Единственной мыслью, благодаря которой он до сих пор держался на плаву, была мысль о суше. Он точно знал, что где-то там, впереди, есть земля. Но чем дальше, тем сильнее его одолевало сомнение: а туда ли он плывет? К сожалению, подтвердить или опровергнуть это было невозможно. Его карманный компас покоился где-то на дне, вместе с грёбаным катером, так что ему оставалось лишь надеяться на собственную интуицию.       В самом начале, когда шторм ещё не утих, и вол-ны бросали его вверх-вниз, словно щепку, а он за-хлебывался солёной водой, единственной мыслью было послать всё к чертям и пойти ко дну, отпустить спасательный круг, за который он так отчаянно цеплялся, и перестать противиться стихии, но всякий раз что-то его останавливало.       Слишком просто было умереть вот так, после всего, что он пережил. Слишком просто — и слишком глупо. Так что он поклялся себе, что будет плыть, пока не закончатся силы. Пока есть надежда, он будет держаться на плаву.       Это даже удивляло: казалось бы, ситуация была безнадежна, и тем не менее он не утратил воли к жизни. Да, может, она не стоила ни гроша, но он боролся за неё, как всегда боролся за жизни других людей, хватался за неё обеими руками, едва ли не вгрызался зубами в этот треклятый спасательный круг.       Почему ему так хотелось жить? Был ли это только инстинкт самосохранения или нечто большее? Нечто, что толкало его вперед, к суше, назло волнам и яростному ветру?       Раньше он считал себя реалистом, даже циником. Для него стакан всегда был наполовину пуст, а среди всех возможных исходов он считал вероятным лишь самый худший, но теперь вдруг всё изменилось. Какая-то неуловимая перемена произошла в нём самом, и он не мог сказать, что именно поменялось, но интуитивно понимал: его поведение, в принципе, нормально. Любой, кто лицом к лицу столкнулся с опасностью, на его месте делал бы всё то же самое, то есть изо всех сил стремился бы выжить. И хотя за несколько лет своей практики он уже привык видеть смерть, всё, что он знал о ней раньше, не имело никакого отношения к тому, что происходило теперь. Тогда он как будто наблюдал за ней со стороны, ощущал лишь её незримое присутствие. Сейчас же она дышала ему в спину — и помощи ждать было неоткуда.       Нет, он не боялся умереть. Смерть — естествен-ный конец всего сущего, и он давно смирился с мыслью, что и сам когда-нибудь станет прахом. В загробную жизнь он не верил. Как и в реинкарна-цию, переселение душ, колесо сансары, космические энергии и прочую, как ему казалось, ерунду. Любого, кто взялся бы с ним спорить и отрицать абсолютную смерть, он разбил бы в пух и прах своими железобетонными доводами и непробиваемым скепсисом. Те, кто не верили в смерть, в его глазах были просто-напросто трусами, которые не могли осмелиться даже признать собственный страх.       Причем, как показывал опыт, чем сильнее человек твердил о бессмертии, тем сильнее боялся умереть. А ведь бояться на самом деле стоило лишь одного — жизни. Ведь жизнь — это самая опасная и непредсказуемая штука на свете. Несомненно, кроме земных сует, катастроф и болезней, которые она в избытке даровала несчастным гомо сапиенс, у неё было и множество хороших, светлых граней, но ему, в силу профессии, так редко доводилось с ними сталкиваться, что постепенно он совсем от них отвык.       В его жизни было совсем мало белых пятен — не считая кристально-белого хирургического халата, конечно же. А кроме того, с ним постоянно случалась какая-нибудь непредвиденная херня. Вот как сейчас, например.       Он до сих пор не мог взять в толк, как его вообще угораздило согласиться на эту поездку. Можно ведь было спокойно провести отпуск дома. Просто вырубить телефон на две недели, закрыться на все замки и проваляться на диване с пивом и телевизором — хоть раз в жизни. Так нет же, экзотики ему захотелось! Океан, понимаешь, пальмы…       Надо было сразу догадаться, что вся эта затея добром не закончится. Он должен был понять это ещё до того, как сесть на этот чёртов катер. Нет, даже до того, как купить билет на самолет! Ну слишком уж удачно всё совпало: и отпуск, и горящий тур, и звонок давнего приятеля, лет десять как свалившего на Фиджи ловить просветление, который ни с того ни с сего позвал его в гости… Почему он не учуял подвоха? Почему не насторожился?       Он думал об этом снова и снова, автоматически прокручивая все эти мысли в голове, как пленку в кассете, пока его не начало мутить. Тогда он устало прикрыл глаза (их жгло от солёной воды) и попы-тался сосредоточиться. Где-то здесь должна быть суша. Остров. Да, точно. Остров Лакемба. Он должен был сойти на него с катера уже сегодня утром, сесть в самолет в половину одиннадцатого и проспать почти десять часов до конечной точки маршрута — острова Ниуэ. Только, вот незадача, чёртов катер пошел ко дну посреди океана, и теперь он застрял хрен знает где, без еды, воды и надежды на чью-либо помощь.       Спасение утопающих — дело рук самих утопающих, не так ли?       Он мог рассчитывать только на свои силы и хорошую память. Если верить карте, которую он изучал накануне, катер затонул совсем недалеко от Лакембы, но проблема была в том, что он не мог сориентироваться на местности, а острова было всё не видать и не видать. Если бы хоть на минуту вы-шло солнце, то он сумел бы навскидку определить, где какая сторона света и какое сейчас время дня, но, увы, небо было по-прежнему затянуто тучами, сквозь которые не мог пробиться ни один солнечный луч.       Казалось, будто сам мир ополчился против него.       В этот миг, словно в подтверждение его мыслям, впереди раздался зловещий рокот. Он открыл глаза и почувствовал, как по коже пробежался электрический разряд ужаса: прямо перед ним вздымался огромный валун воды. Не успел он покрепче вцепиться в круг, как вода ударила ему в лицо, поток подхватил его, закружил, унес на самый верх гребня. Волна по-кошачьи лениво выгнула спину, и на миг ему удалось вынырнуть — ровно настолько, чтобы успеть жадно втянуть воздух, — а потом она с грохотом рухнула вниз, и океан разверзся у него под ногами. Он нырнул в его темную пасть с бешено бьющимся сердцем. Вы-нырнул, отплевываясь, но его тут же накрыло ещё одной волной. А за ней накатила ещё одна, и ещё, и ещё… Их было так много, что он сбился со счета, но, к его счастью, совсем скоро они измельчали. Океан успокоился. Возможно, ненадолго, но даже несколько минут для него имели значение.       Он с облегчением привалился к спасательному кругу и тяжело задышал, стараясь восстановить дыхание. Из глаз сочились слёзы. Легкие горели. И, что хуже всего, его снова начало мутить. Чтобы хоть как-то отвлечься, он потянулся к карману своих джинсовых шорт, нащупал мобильный через плотную ткань: всё ли в порядке? На ощупь он был цел. Перед отплытием он упаковал свой старенький «нокиа» в водонепроницаемый чехол и, памятуя о своей «везучести», на всякий случай перемотал его пленкой. Конечно, это не давало никаких гарантий, и он это прекрасно понимал. Но мобильный был его последней надеждой, и он лелеял надежду, что сможет позвонить в службу спасения, едва доберется до острова. Ему бы только доплыть…       Где-то неподалеку вновь зашипело, он дернулся и тут же сгруппировался, готовясь принять очередной удар, но волна, что накатила на него, оказалась слабой, и лишь немного покачнула круг.       Что это он шарахается от каждого звука, как ненормальный? Впрочем, может он и впрямь сошел с ума. После всего, что случилось, это было бы неудивительно…       Он не знал никого из тех, кто плыл вместе с ним на катере, но боль от осознания того, что все эти люди погибли, была не меньшей, чем если бы все они приходились ему кровными родственниками. Он не видел их лиц, как не видел вообще ничего в кромешной тьме, когда катер, жалобно скрежеща, опрокинулся, но прекрасно слышал, как стонали раненые, слышал истошные крики выживших, которых уносило течением, и даже когда волны захлестывали его с головой, ему казалось, будто он слышит под водою их плач… Но самое ужасное он услышал потом, перед самым рассветом, когда буря, наконец, утихла.       Тишина. Мерзкая, гадкая, отвратительная тишина, обволакивающая его, словно щупальца осьминога, давящая на барабанные перепонки. Не в силах её выдерживать, он закричал, и кричал, пока не охрип, но никто ему не ответил. Ни один человек не отозвался на его крик.       Он долго не мог поверить, что единственный остался в живых, и плыл с надеждой встретить кого-то ещё, до тех пор, пока ему не начали попадаться трупы — точнее, то, что от них осталось. Это были изуродованные, окровавленные ошметки человеческих тел, в которых уже не было ничего человеческого. Он так и не понял, изувечил ли их так сам шторм, или, может, зубы акул, как не смог сосчитать, сколько же всего их было, но, так или иначе, надежда увидеть кого-то живого совсем угасла.       Он остановился, чтобы размять затекшую шею, ощупал мышцы рук и ног и вдруг нахмурился. Левая икра совсем утратила чувствительность: даже когда он щипал себя, то не ощущал боли. Было это связано с общим переохлаждением организма (несмотря на то, что в здешних широтах лето было гораздо более жарким, чем в его родных краях, циклон, что принес шторм, пришел с северной стороны) или же с тем, что он был физически вымотан и истощен, сейчас не имело значения. Важнее было другое: он знал, что онемение рано или поздно пройдет, а за ним придет судорога и боль. И что тогда?       Пока что волны были небольшими и не представляли опасности, но как знать, вдруг уже через час начнется новый шторм. Сможет ли он плыть с больной ногой?       Он поежился. С каждым часом вода казалась всё холоднее, и теперь ему приходилось прикладывать усилия, чтобы не тарахтеть зубами. Какая ирония: умереть от переохлаждения в тропиках. Да ещё, блин, в единственный отпуск в году.       И на волне этих мыслей он закономерно подумал: почему именно я? Почему не кто-то другой? Чем я заслужил такое?       Но, с другой стороны, почему в живых остался именно он? Почему не погиб со всеми? Что его уберегло? Слепая удача? Хорошая физическая подготовка? Что в нём такого особенного?       Нескончаемый поток вопросов сводил с ума. Он пытался от них оградиться, думать о чём-то другом, например, о возможном спасении, или вспоминать какие-нибудь приятные моменты из своей прошлой жизни — до шторма. Но получалось не очень.       Мысли смешивались, наслаивались друг на друга, запутывались в тугой узел, и в конце концов так смешались, что превратились в один бессвязный поток.       Пытаясь отделить одну от другой, он и сам не заметил, как уснул. Он спал безо всяких сновидений, подрагивая и всхлипывая во сне, до тех пор, пока его круг с размаху не врезался во что-то. Спросонья ничего не соображая, он разжал пальцы, соскользнул и ушел с головой под воду, а когда вынырнул, его круг уже был далеко — плыл, уволакиваемый течением.       — Чёрт!       Он пустился было за ним, но тут же напоролся на что-то, и зашипел от боли. Удар был таким сильным, что перед глазами всё потемнело. Он почувствовал соль во рту, удивленный, дотронулся пальцами до языка (они тут же окрасились красным), а затем поднял глаза, и застыл, как громом пораженный.       Прямо перед ним, на расстоянии буквально не-скольких метров, из-под воды выступали верхушки бугристого, чуть розоватого кораллового рифа.       Риф! Это путь к острову!       Как раз накануне, сидя в удобном кресле междугороднего автобуса, он прочел в путеводителе, что практически все здешние острова окружены рифовыми структурами. «Исследователи выявили богатое разнообразие морских организмов, в том числе уникальные экосистемы мангр и эндемичные рыбы, а также двенадцать исчезающих видов: десять видов рыб, зеленые черепахи и длиннорылые продельфины», — так говорилось в буклете. Но сейчас его мало волновала вся эта океаническая живность.       Перед ним замаячило скорое спасение, и он погреб вперед, игнорируя усталость, жажду и голод, как умалишенный, барахтаясь, цепляясь за пористые выступы рифа, царапая руки и ноги и оставляя за собой кровавые разводы.       Дышать было трудно: сердце едва не выпрыгивало из груди, но он упорно плыл к заветной цели. Боль теперь не имела значения. Ничего не имело значения. Остров — вот что было единственно важно. В эту минуту он был смыслом его существования.       У самой кромки берега, усеянного обломками рифа, там, где волны лизали песок, оставляя после себя мутную белёсую пену, он ступил на землю. Вы-карабкался на четвереньках, прополз несколько метров, дрожа всем телом, а затем, обессиленный, рухнул на песок.       Словно в трансе, он завороженно глядел на пес-чинки, бурлящие вокруг его лица в пене прибоя, на простирающуюся перед ним полосу пляжа: пооди-нокие деревца, похожие на пальмы, серый песок, темная мелкая галька вперемешку с разноцветными камешками, мириады всевозможных ракушек, а позади — неприступная стена тропического леса. Он смотрел так долго, что шею свело судорогой, и, по-морщившись, он уткнулся лицом в песок. Сложно было понять, какие чувства вызвало в нём увиденное. Пока что он был не способен оценивать вещи объективно. Может быть, потом, позже, когда он отдохнет и к нему вернется способность думать, он поразмыслит об этом, а пока ему было достаточно только одной мысли.       — Я жив, — пробормотал он, со стоном перевернувшись на спину. Перед ним плыло бесконечное серое небо. — Я жив, это главное. Меня найдут. Спасатели или, может, кто-нибудь будет просто проплывать мимо… В конце-концов, это же Фиджи. Здесь всегда полно туристов. Как-то всё образуется… Главное, что я…       Он прикрыл глаза и тут же провалился в забытье. Теплые волны облизывали его ноги, вымывали песок из-под спины, мелкие песчинки танцевали в его волосах, подхватываемые прибоем, и щекотали в ушах, но ничего этого он уже не почувствовал.       Он крепко спал.