Разве мы похожи?

[Солнечная система. Орбита Луны. Космическая база L211-Z31. Лазарет. 28 сентября 2314 года по земному летосчислению. Локальное время: 19:44.]

      До сих пор не могу воспроизвести в сознании все то, что было между инцидентом в симуляции и моим пробуждением в лазарете. Знаю только одно: никому ни о чем нельзя рассказывать. И это не приказ Никая, а мои личные соображения. Ведь если подумать, то подобные вещи грозят мне глубокой психологической экспертизой, по результатам которой я легко могу вылететь из Академии. А меня такая растасовка карт не впечатляет.       Я знаю, что Никай несколько раз приходил ко мне в палату, но только в те моменты, когда я был в отключке. Он не оставлял никаких сообщений, не приносил ничего с собой, просто сидел и смотрел, а потом уходил, если верить словам медсестер. Не понимаю, что заставляло его раз за разом возвращаться к жертве, которая в любой момент может настучать наверх. Неужели ксенос так уверен в моих принципах? Даже я в них так не уверен.       Одним из принципов до сих пор является слабая, но вполне ощутимая нелюбовь к инопланетянам, свойственная большей части человечества. Так уж люди устроены, что боязнь нового и неизведанного передается из поколения в поколение с генами и воспитанием и обходит только редких счастливчиков. Я точно не один из них. Во мне до сих пор живет первобытный страх, усмиренный одной только силой воли и проявляющийся разве что в редких кошмарах и, с некоторых пор, в размышлениях на тему «Побывать подстилкой альена есть хорошо или плохо?»       Почему никто не докапывается, откуда у меня такие характерные для изнасилования раны? В личную жизнь кадетов, к счастью, носы совать не принято, а я сам говорю, что так надо. Захотелось мне. Я извращенец. И чем дольше я прохлаждаюсь в палате, тем лучше осознаю, что мне хочется как-то связаться с Никаем. Поговорить по теме, расставить все точки над i и, может, добиться хоть какой-то определенности в будущем.       Долго ждать не приходится – легкий на помине ксенос появляется на пороге палаты, нерешительно мнется несколько секунд, а потом все же проходит и садится на стул рядом с койкой. Смотрю на него молча, пытаясь в выражении лица угадать хоть что-нибудь. Бесполезно, конечно, лица альенов – маски непрошибаемого безразличия. Но я очень стараюсь.       – Дай угадаю, – говорю наконец, – Ты пришел поговорить о случившемся, потому что тебя мучает чувство вины. – я решаю, что после произошедшего вполне можно перейти на «ты».       – И это тоже. – Никай отвечает как-то необычно тихо.       – И..? – мне становится интересно.       – И я хочу еще. Слушай, Хоул. Я не знаю, что за дрянь со мной творится в последнее время. Я хочу тебя? Или что? Помоги мне разобраться. Я не понимаю.       – Как будто я понимаю хоть что-нибудь.       Этот диалог все больше начинает напоминать мелодрамы и дамские романы прошлых веков, и я снова принимаюсь играть в молчанку. Ксенос смотрит куда-то в пол, изредка кидая на меня нервные взгляды. А потом я срываюсь с места, несдержанно охнув от тупой боли в заднице, и накидываюсь на альена с каким-то нечеловеческим урчанием, впиваясь в его губы своими. Они жесткие, сухие и шершавые, явно не предназначенные для поцелуев, из курса ксенобиологии я знаю, что у альенов принято иначе выражать желания и чувства в паре, но мне плевать – сегодня я буду делать все так, как я хочу.       – Что ты...       Никай пытается выговорить фразу, но я не даю – с жаром сминаю его губы вновь. Нечаянно ранюсь об острый край лицевой пластины и с глухим выдохом отрываюсь.       – Приятно.       Ксенос облизывается, и я наблюдаю его длинный раздвоенный язык, а в следующий момент уже чувствую, как он заполняет мой рот. Давлюсь им, облизываю и обсасываю, закрыв глаза, но скоро снова отстраняюсь, лишь для того, чтобы отдышаться и припасть к губам снова. Никай отвечает неаккуратно, неловко, кусается острыми зубами, и даже сквозь комбез заметно, как подрагивают пластины на его теле, а между ног становится мокро и липко. В четыре руки избавляемся от одежды, и я опускаюсь на колени перед альеном.       Мне... интересно. Я разглядываю и ощупываю органы ксеноса, скольжу пальцами по гибкому подвижному щупальцу, и на подушечках начинает слегка жечь кожу. Дохожу до основания и ввожу пальцы в щель, отчего на пол льется липкая субстанция мутно-голубого цвета. Слизываю ее с пальцев и удивляюсь сладкому пряному вкусу, а после в неожиданном даже для самого себя порыве вбираю в рот жгучий член. Играюсь с ним, то вылизывая по всей длине голубоватую гладкую плоть, то пропускаю так глубоко, насколько это возможно, отчего начинает драть горло, но мне только больше нравится отсасывать альену. Он же постанывает, сжимает пальцы на моем затылке, царапая кожу когтями, а я, в свою очередь, вытягиваю из него больше, хлюпая пальцами во влажном отверстии. Ниже, под щупальцем, идет глубокая дырка, из нее обильно сочится смазка и толстым слоем покрывает руки. Стенки пульсируют, сокращаются и сжимают пальцы внутри, затягивая их глубже, и я понимаю, что долго не наиграюсь с этой штукой. Никай широко разводит ноги, а после и вовсе ставит их на кровать, нашептывает что-то неразборчивое, чувствительно вздрагивает от каждого прикосновения к щелке и ерзает на стуле, скрипя хитиновыми наростами по пластику.       В какой-то момент приходится оторваться из-за навязчивой идеи, скребущейся в голове и требующей выхода. Нашариваю на прикроватном столике упаковку бинтов и быстро привязываю руки ксеноса к стулу, а ноги – к койке.       – Месть?.. – я явственно слышу усмешку в его хриплом голосе и пожимаю плечами.       Может, и правда месть. А может – удовлетворение моих потребностей. Теми же бинтами я завязываю глаза Никая и роюсь в тумбочке. Склянки, капсулы, баночки и ампулы, все это я раскладываю перед собой, выбираю несколько предметов и снова усаживаюсь перед альеном, прохожусь пальцами по краям его влажной хлюпающей дырки и ухмыляюсь.       – Сейчас мы с тобой сыграем в одну игру. Угадаешь, что я в тебя засунул?       Ксенос только подергивает лицевыми наростами. Действительно, какая разница, что я в него сую, лишь бы хоть чем-нибудь заткнул. Но мне интересно. Сначала я беру короткую, сантиметров в семь, ампулу и тупым концом обвожу пульсирующее отверстие изнутри. Ответом мне сначала льется новая порция смазки, а потом рот альена судорожно приоткрывается, и он сипло шепчет:       – Антибиотик MXJ-F-12, ампула на двадцать миллилитров.       Значит, принимает условия игры. За правильный ответ я касаюсь губами основания щупальца, провожу ниже и впускаю язык в проход, слизывая и высасывая смазку. Моя сорочка топорщится от заметного стояка, но я не спешу ласкать себя. Растягиваю пальцами дырку и беру предмет покрупнее – металлическую узкую баночку из-под таблеток. Стенки ее ребристые, плавно скольжу упаковкой внутри ксеноса, и он коротко постанывает, разводя ноги еще шире и подаваясь на продолговатый цилиндрический предмет, слегка дрожащий от движений моей руки, как вибратор в слоу-моушен.       – Банка из-под таблеток для повышения иммунитета, не помню, как их...       Вот же черт, угадывает с такой легкостью, как будто не я с ним играю, а он со мной. Отодвигаю все приготовленное подальше и берусь за вещичку поопаснее. Зато так будет еще веселее и интереснее, это уж точно. Снимаю с комбеза Никая кобуру с пистолетом, достаю его и удивленно вскидываю брови. «Цикада», мать ее, как все циклично! Щелкаю рычажком на боку и нависаю над ксеносом, грубо пропихивая внутрь металлический ствол и принимаясь потрахивать им хлюпающую, судорожно расширяющуюся и туго сужающуюся фосфоресцирующую дырку, над которой в поиске ласки извивается длинное толстое щупальце. И если в первые несколько секунд Никай громко и протяжно стонет от грубого удовольствия, то после он резко дергается, сводит ноги и шипит на меня:       – Ты что, идиот?!       – Он на предохранителе. – сдавливаю пальцами горло альена, и он хрипло стонет, отвлекшись от пистолета между ног, но вскоре уже кричит:       – Ты, нахрен, с головой вообще дружишь?!       – Да что не так-то?       Особенно глубоко засаживаю пушку, и мой вопрос остается без ответа: ксенос сдается, покрикивает и изгибается, запрокидывая голову и хрипя на вдохах и вновь заливая пол своей смазкой. Я начинаю грубее и жестче оттрахивать его чертовой «Цикадой», ребристой и угловатой, выбивая, выцарапывая из Никая такие звуки, от которых вся самодисциплина летит в Тартарары. К пистолету добавляю сначала пальцы, еще шире растягивая альена под собой, а после заменяю их членом и шумно выдыхаю от необычных ощущений. Одновременно проталкиваясь в тесную дыру уставшей от ожидания плотью и двигая рукой с оружием, я ловлю странный, извращенный и неописуемо яркий кайф и срываюсь на негромкий скулеж, который все равно едва ли слышно за хлюпаньем потока вязкой жидкости из промежности ксеноса и криками самого Никая, осипшего, похотливо подающегося бедрами навстречу.       – Я... Пожалуйста, Хоул... Помоги... – всхлипывает он, недвусмысленно обвивая щупальцем мое запястье и отираясь об него всей его поверхностью.       Беру его плоть в руку, тру ее пальцами по всей длине, то с силой сжимая, то почти не касаясь. Мой же член под давлением упругих стенок и пушки звучно чавкает густой массой, выливающейся на выходе и брызгающей мне на ноги, от паха по моему телу разрядами бьет оргазм, расходясь резкими импульсами по нервным окончаниям, ноги сводит судорогой, и я бурно кончаю внутрь альена, задохнувшись томным стоном. Никай же смотрит на меня мутными, почерневшими от перевозбуждения глазами из-под съехавших бинтов; не в силах уже стонать, он трясется всем телом, изогнувшись изящной дугой. Я выхожу и вытаскиваю «Цикаду» из его горячего склизкого нутра, следом льются буквально литры перламутровой жидкости, и ксенос почти неслышно выдыхает:       – Я все...       – Мне вот интересно, в чем ты обратно пойдешь?       – Понятия не имею. А убирать кто будет?       – Вопрос...       – Ты мне пушку сломал, придурок.       – Оно того стоило!       – Может быть, очень может быть...