Белый шиповник

А плавать меня учил отец. Это вспомнилось мне неожиданно отчетливо. Мне было лет десять, когда мы втроем – мама, папа и я – поехали на море. Стояло теплое, душное лето. Припомнился пресный вкус устриц, и шум прибоя, и как мама, гуляя со мной по пляжу, рассказывала, что берег этот называют Серебряным… Совершенно без связи с этим воспоминанием появилось другое… Вспомнился белый сверток – медсестры называют его конвертом – и розовая атласная лента, и безграничная нежность… Я охнула, и едва не разжала закоченевшие от холодной воды пальцы. Неужели… Только не это… И снова, как вспышка спасительного света маяка в темном море, светящиеся радостью голубые глаза, неожиданная мягкость во взгляде. Ветерок колышет волнистые темные пряди с вплетенными в них тонкими нитями седины. Безжалостные волны крутили и вертели бочонки, уносили меня все дальше от Лихолесья. Я продрогла до самых костей, устала, хотелось просто отпустить бочонок, за который я цеплялась, и… и заснуть. Ага, на дне реки, тут же активизировался внутренний голос, держись, миленькая, еще чуть-чуть… Ты все время обещаешь – чуть-чуть, сейчас кончится – а оказывается, что я выдерживаю одно испытание только для того, чтобы приготовиться к следующему! И следующее уже опаснее, и страшнее, и тяжелее, чем предыдущее. Все правильно, высокомерно заявил внутренний голос, так и должно быть. Сейчас ты хоть хнычешь меньше, раньше от тебя просто спасу не было. Разболтался тут, проворчала я. Впрочем, своего он добился. Злость на саму себя придавала мне сил держаться. Русло реки сделало очередной поворот и там бочонки, наконец, прибило к берегу, покрытому сплошь мелкими камешками с разноцветными прожилками и ракушками. На этом берегу нас ждали плотогоны, тоже эльфы, по виду очень даже лихолесские. Они перетащили бочонки на плоты, я тихонько пробралась туда же и спряталась. С веселыми песнями эльфы поплыли на плотах дальше по реке. Меня знобило. Тело наливалось тяжестью и усталостью. Веки казались такими тяжелыми, что пришлось закрыть глаза. Проснулась я от ощущения жара. Солнце стояло высоко в небе и било мне прямо в лицо. Повернувшись, я смогла снова увидеть возвышающуюся уже так близко Одинокую гору. Но еще ближе находился самый диковинный город из тех… Да, да, я ничего не помню и не могу рассуждать… В общем, необычный город. Он стоял прямо на воде, на озере. Деревянные сваи поддерживали здания, между ними, совсем как тротуары, пролегали мостки, еще можно было перемещаться от одного здания к другому на длинных лодках. Еще какая-то часть строений возвышалась на суше, огибая озеро полукругом. Потрясающе. Как же это все-таки красиво. Эльфы-плотогоны пристали к правому берегу реки, неподалеку, откуда и начинался город. Они вытащили все бочонки на берег, и оставили так, а сами направились в сторону Озерного города. Я практически выползла на берег и легла в изнеможении на мелкий речной песок. Уткнувшись в него лицом, я тяжко вздохнула. Как там гномы, интересно? Я вытащу их ближе к вечеру, когда будет темно… Подумав так, я провалилась в тяжелый черный сон, в котором не было никаких картин – из настоящего ли, прошлого или будущего – только невыносимый жар, тьма и чье-то сиплое дыхание. До вечера нас действительно никто не побеспокоил. Я едва нашла в себе силы встать и направиться к бочонкам, прежде я стянула с пальца кольцо. Руки дрожали, ломило кости, все перед глазами было словно в тумане, меня знобило, и при этом было невероятно жарко, душно, просто до ужаса. Из горла вырывались страшные сиплые звуки. Так дыхание, которое я слышала во сне – мое собственное? Похоже, я заболела. Простуда, может быть, и воспаление легких, кто знает. Сомневаюсь, что здесь есть рентген. Сознание, занятое проблемой открывания бочонка, мельком отметило новое слово. Мне надо составить словарь. Наконец, крышка отлетела в сторону и из бочонка буквально выпал Торин. Он прополз несколько метров по песку и упал в него лицом так же, как я до этого. Я не решилась его беспокоить, и за следующий бочонок взялась сама. Оттуда был извлечен Кили. Он выглядел получше, хотя тоже почти не мог стоять на ногах. Он посмотрел на меня мутным взглядом, и устало улыбнулся. - Пожалуйста, - просипела я, - помоги мне с остальными. Кили с тяжким вздохом принялся отколупывать крышку от следующего бочонка. Я возилась с другим. Края крышки никак не хотели подцепляться, пальцы срывались, я сломала два ногтя, причем один содрала до крови, но боли почти не почувствовала. Вдруг на мою окровавленную руку легла тяжелая ладонь. Я подняла взгляд и увидела осунувшегося, жутко усталого даже на вид Торина, лицо его покрывали синяки и ушибы, на шее виднелась какая-то царапина. Он мягко, но решительно отстранил меня от бочонка и принялся за него сам. Я легла на песок и устремила взгляд в небо. Небо цвета густого сливового варенья со светлыми косточками звезд. Вон колесница, в которую запряжены лоси… Дался мне этот лось… Это все Бомбур виноват… - Вставай, Несси, - звезды и звездных лосей заслонила от меня голова Торина. – Вставай, мы пойдем в Эсгарот. Нужно поговорить с градоначальником. А причем здесь я? Я не хочу никуда идти, я хочу лежать здесь, на холодеющем песке и смотреть на звезды… и сливового варенья, и горячего чаю… и чтобы Бильбо рассказал сказку про хоббитов… Торин нахмурился. - Бредит, - пробормотал он и посмотрел куда-то в сторону. – Кажется, она не сможет идти. Холодная рука легла мне на лоб, заставляя вздрогнуть. - Так и есть, у нее жар, - Торин нахмурился сильнее. - Надо отнести ее в тепло, ей нужна помощь, - голос Кили почему-то исказился почти до неузнаваемости, словно он говорил со мной из бочки… из бочонка… Чьи-то крепкие сильные руки подняли меня и прижали к чему-то теплому, жесткому и пахнущему мокрой кожей. Я закрыла глаза. * * * Мне хотелось позвать, назвать одно имя, прошептать, что хочу, чтобы он держал меня за руку. Он. Не Кили, которого я видела очень часто. Не Фили, которого видела реже. Не эта чужая женщина, которая за мной ухаживает. Он. Но я знала, что он не придет. Я ему не нужна. Он не будет держать меня за руку. И горячие слезы катились по щекам. - Ну же, милая, не надо, не плачь, - принималась тогда бормотать дородная розовощекая женщина в синем платье. – Вот, лучше выпей лекарство. На язык лилось что-то сладкое-сладкое, и слезы высыхали на кончиках ресниц, и я снова погружалась в жар и темноту, в боль. - Почему он не придет? – успевала шепнуть я. - Кто «он»? - Не знаю… Она ни разу не назвала имени… Белый мертвенный свет бьет в лицо, заставляет гореть щеки румянцем стыда. Зачем я это сделала? Зачем пришла сюда? Я не смогу… я слишком застенчива… - Простите, девушка, но вы нам не подходите, - сочувствующий, мягкий голос, но равнодушный. Как же так… я была уверена… или… не была… - Вы не умеете работать на публику, а это очень важно, сами понимаете. Я могу посоветовать вам походить на психологические тренинги мадам Рошель. Это специалист из Франции, женщина очень понимающая. Вы попробуйте, может, придете сюда снова. Платье должно быть готово к вечеру. Конечно, я могу поручить это одной из помощниц, но мне так надо хоть чем-то успокоиться, а шитье меня всегда умиротворяло… - Не расстраивайся, - говорит мне Джефф, - ты действительно можешь походить на эти психологические тренинги мадам Рошель, и позже попробовать еще раз. Когда следующий набор? Через год? Слезы капают на багряный шелк… Платье так будет испорчено… С гладкой полированной поверхности стола падает на пол кипа бумаги. Я резко хватаюсь одной рукой за край стола, другой – за раздутый живот. На светло-бежевом ковре листки пронзительно-белой, в синеву, бумаги, и быстрые эскизы на ней, выполненные цветными карандашами, словно шевелятся… Развевается рукав «летучая мышь» из шифона. Летит раздуваемая ветром многослойная юбка покроя «полусолнце». По моим ногам стекает прозрачная липкая жидкость. Низ живота пронзает острая боль. Я открываю глаза и хочу позвать, громко, отчаянно: «Джефф!». Но с губ срывается другое имя. Другое. Запретное. Я вижу словно сквозь прозрачную дымку, как неуловимо меняется лицо сидящего у моей кровати Кили. В глазах, его темных глазах, нежность сменяется болью и пронзительной тоской. Он подносит мою руку к губам – нежно-трепетное прикосновение, как касание крыльев бабочки, - и бережно кладет на покрывало. Разворачивается, и уходит. Женщина на корабле… Всегда к несчастью. Что я наделала? Я не имею на все это права… Ни на что из этого. Ни на нежность, ни на тоску и грусть, ни на… любовь. Я ни на что не имею права. И я ничего не возьму. Приходит та женщина, приносит лекарство и блаженное забвение. На этот раз без снов, без воспоминаний, и почти без слез. * * * - Мы задержались здесь уже на две недели, - неожиданно ворчливый голос Двалина. – Надо бы выступать. Как бы не проморгать День Дурина. - Мы не пойдем без Несси, - твердый, строгий голос Торина. - Конечно, без нее мы не пойдем, - бесцветный, словно неживой, голос Кили. Я помедлила еще немного на пороге, и решительно рванула дверь на себя, открывая. Подслушивать неприлично. - Несси! – радостно воскликнул Ори. – Ты уже можешь вставать? - Я здорова, - четко выговаривая каждую букву, сказала я. Еще бы это было в самом деле так… Только теперь мою болезнь ни одному лекарству в мире не излечить… - Надо выступать к Одинокой горе, - загоняя страх глубже, как можно, глубже, стараясь придать голосу какое-то подобие воинственности, сказала я. – Надо выступать как можно скорее. Из-за моей болезни вы и так задержались. Я стараюсь не смотреть на Кили. Он выглядит, в общем-то, как обычно, только немного вяловато, словно силы его покинули. Рядом с ним, совсем близко, сидит Фили. Словно готов защищать брата до последнего вздоха, от орков, гоблинов, драконов, всего мира… И вот его взгляд мне не нравится. Он сочится не презрением и, упаси Бог, не ненавистью. Он сочится пониманием и горькой укоризной. Он словно говорит мне: «Зачем ты причинила ему боль, Несси? Зачем?». Милый мой Фили, да разве я виновата? Или все же… виновата? - Мы можем попросить помощи у жителей Эсгарота, - задумчиво произнес Торин. – Нас ведь очень хорошо встретили. Я думаю, они дадут нам снаряжение, оружие и провиант. - Неплохо бы и лошадьми разжиться, - добавил Балин. – Отсюда до Одинокой горы несколько дней пути. Торин кивнул. - Я поговорю с Бардом-лучником, - он встал, бросил на меня тяжелый взгляд и вышел из комнаты. - Не хочешь ли угоститься? – Дори первым нарушил какое-то поразительно неловкое молчание, воцарившееся в комнате с уходом Торина. – Целебная ромашка. - Благодарю, - легонько улыбнулась я, принимая маленькую чашечку из хрупкого фарфора. Мой взгляд неосторожно скользнул на Кили. Молодой гном посмотрел мне прямо в глаза, резко встал и покинул комнату. Фили, виновато улыбаясь, ушел за ним. Моя рука дрогнула, чашечка выскользнула из пальцев, горячая ромашка пролилась на бинт, опутывающий два моих пальца на левой руке (именно там я сломала два ногтя). Фарфор, мелодично всплакнув, аккуратно раскололся на три половинки. - Какая я неуклюжая, - пробормотала я. Почему-то губы мои кривились, туман застил глаза. Я подняла осколки милой чашечки, и поняла, что плачу. - Не стоит, не стоит, - Дори кинулся ко мне. – Я сам. * * * Мы выступали на следующее утро. Решено было провезти нас рекой как можно ближе к долине, где раньше располагался город Дейл, и которая теперь называлась Пустошью Смога, а там нас будут ждать пони, которых проведут в обход. Так можно было уменьшить временные затраты. Когда мы отплывали на большой лодке, жители Эсгарота собрались по берегам реки, высыпали на берег озера, и кричал нам, и махали руками, пели песни, посвященные Торину Дубощиту, наследнику Подгорного королевства, бросали цветы. Я увидела, как ловко Кили поймал ярко-алую розу на длинном стебле без шипов, как засмеялся и послал кому-то воздушный поцелуй, и поспешно отвернулась. Фили, заметив мою реакцию, усмехнулся в густые пшеничные усы и задумчиво погладил бороду. Вскоре мы плыли уже так далеко, что голоса затихли, жители стали маленькими-маленькими, и чудесный озерный город на сваях, который я толком и рассмотреть не успела из-за болезни, пропал из виду. И дальше мы плыли, и чем больше приближались к Одинокой горе, тем мрачнее, суше становились берега реки. Зелень тут попадалась уже редко. Из сухой, серо-желтой почвы торчали обугленные стволы деревьев. - На той земле, которой однажды коснулось драконье пламя, - раздался у меня за спиной грустный голос Торина, - еще долго ничего не будет расти. - Но ты сможешь, - я с трепетом в сердце обернулась и встретила его взгляд. – Ты сможешь восстановить эту землю. Здесь снова поселятся люди и эльфы… Торин снова нахмурился. - Не эльфы, - сказал, как выплюнул он, и отошел. Дура, вякнул внутренний голос. Ну, какая же все-таки дура! Кто тебя просил про эльфов говорить? Неужели ты не можешь понять, какой силы эта вражда? Я устало вздохнула. Одинокая гора нависла над нами, тая в себе угрозу и смерть. Все вокруг сделались вдруг подавленными и раздраженными. Вид проплывающих мимо обугленных, мертвых берегов действовал на меня удручающе. Хотелось утопиться. Лодка пристала к берегу, где нас уже ждали проводники. С ними были пони – четырнадцать, ровно точь-в-точь. Я украдкой поглядела на Кили и направилась к той лошадке, которая показалась мне самой смирной на вид. Фили проводил меня задумчивым взглядом, но подойти, все-таки, подошел, помог сесть в седло, и тихо шепнул: - Чтобы пошла, сожми колени, для остановки натяни поводья. Если надо повернуть влево, сделай так, а вправо – вот так. Он взял поводья у меня из рук и показал, что именно делать. Затем снова передал их мне, пропустил сквозь пальцы. - Так удобнее, - добавил он, и отошел. Пальцы на левой руке, с которых я содрала ногти, все еще болели и были забинтованы. Мне даже смотреть было страшно на то, что там осталось-то от моих ногтей. Какие-то непонятные обломки, кровоточащее мясо… Оно было так чувствительно, что в левой руке я не могла держать ничего тяжелого. Торин оглядел всех, убедился, что все готовы, и наша процессия двинулась к Одинокой горе. Проводников, захотевших бы пойти с нами, не нашлось. На первой нашей стоянке я, спешиваясь, зацепилась ногой за стремя и упала. Выставив руки вперед, я тут же об этом пожалела. Повязка на пальцах левой руки окрасилась кровью. Из глаз брызнули невольные слезы. Я украдкой покосилась на Кили, но и он не думал бросаться мне помогать. Он сделал вид, что страшно занят своей седельной сумкой, только плечи его слегка вздрогнули, когда я тихонько охнула, поднимаясь с земли. - Что такое? Помочь? – бросился ко мне, как ни странно, Ори. Хотя чего тут странного, он такой милый, и постоянно пытается всем угодить… Увидав кровь на повязке, он предложил помочь мне с перевязкой. Я отрицательно покачала головой. Повязкой я занялась после ужина, когда весело горел костер. Гномы смотрели на него так, словно уже видели перед собой драконье пламя. Я достала бинты и баночку с целебной мазью. Для меня самым сложным было именно снять нижнюю повязку, пропитанную каким-то маслом, потому что пропитана она оказалось, по-видимому, недостаточно, так как прилипла к коже и слегка подсохла. О, сейчас будет больно… Я аккуратно подцепила край повязки и медленно потянула, внутренне зажмурившись и съежившись в ожидании боли. - Дай, я, - вдруг строго сказал Торин. Не дождавшись моего ответа, он резко, но аккуратно рванул повязку, да так, что я не успела даже вскрикнуть. - Если делать это медленнее, будет больнее, - сказал он мне, развинтил крышечку на баночке с мазью и стал аккуратно наносить тягучую субстанцию на чистый бинт. Я удивленно молчала. - Следующим вечером, думаю, мы будем уже у самой горы, - неожиданно сказал Торин. – Советую всем сейчас хорошенько выспаться.