A Taste Of Silver

Забини и Малфой сидят в библиотеке, обложившись баррикадами книг. Самое то для совместной работы по истории на тему Великой французской революции. Изучение историографии оказалось слишком объемным для одного вечера, за который планировали начать и сразу же закончить. У него перед глазами строчки английских слов размываются, сплетаясь в арабскую вязь, похожую на татуировку, расползшуюся по хребту Драко. — Где Паркинсон носит? — Гелиевая ручка под его пальцами жалобно скрипит, удивительно, как еще не раскололась по середине трещиной. — Я не собираюсь все за нее делать. — Пошла за книгой Тьера. — Куда? Во Францию? Драко надоели тонкости мотивов революционеров еще во время похода на Версаль. Они, сглупив, решили оставить проект на последний день, решили, что быстро справятся. Но не взяли в расчет старческий маразм Бинса, иногда любящего проехаться по ним всем речью о важности изучения всемирной истории, а после задавить охуительным массивом учебного материала. От Забини, Малфоя и Паркинсон ожидалось, конечно, что-то, тянущее на высший балл. К тому же, уступить выскочке Грейнджер не хотелось. — Сейчас найду ее. Заодно и Тьера. В библиотеке отыщется практически все, не уставали заверять учителя, значит, и Пэнси отыщется где-то среди полок, заставленных самой различной литературой — тут книги от философии Платона до поэзии Сильвии Плат. Тут (во всей школе, не только в библиотеке) люди такие же — самые разные, у которых из общего лишь наличие состоятельных родителей. Ненадежное укрытие в дальних рядах выдает приглушенный смех Пэнси; слышал достаточно часто, чтобы узнать. Она им должна помогать разбирать причины революции, но, конечно, Нотт, пихающий ей язык в рот, намного интереснее. Хочет поначалу ее просто позвать, напомнить о том, что есть занятие поважнее, но Паркинсон вроде сама замечает его, поднимая заштрихованные тенями веки. И…и не делает ничего, кроме того, чтобы вцепиться посильнее в плечи Теодора, выводящего губами контурную линию девичьей скулы. Блейз чувствует копошащихся внутри, нет, не бабочек, а злобных мотыльков, пожирающих его нутро. Безболезненно. Просто из-за образующихся дыр дышать как-то тяжеловато. Затягиваются быстро, почти мгновенно, как и появляются. Она себя ежесекундно уничтожает, думая, что десятиминутные интрижки помогут. Ему бы чувствовать жалость, но нет. Сама виновата, идиотка. Предлагал же ей другой вариант. По-дружески. Но отмахнулась, словно Блейз — навязчивое насекомое, действующее на нервы. Почему-то злит сильнее, чем раньше. В этом появляется смысл. Смысл показать ей, что дружеской поддержкой не пренебрегают, не сбегают к одноразовым романам. Пэнси ненавидит сжатие личного пространства, потому Блейз остается, облокачиваясь спиной на стеллаж. Сыграем, Паркинсон? Кого на дольше хватит. Она самодовольно улыбается — кривится, скалится — обнажая ряды ровных зубов, принимая условия; кусает мочку уха Нотта, оставляет цепочку влажных поцелуев на изгибе мужской шеи, позволяя сильнее вдавить себя в полки книжного шкафа. Забини прячет руки в брючные карманы, чтобы не видела, как до белеющих костяшек сжимает кулаки. Ни он, ни Драко не наблюдают за ее недо (и без приставки бывает) перепихонами, не в их правилах. Но сейчас правила другие. Знает же, что Пэнси сдастся первой; всегда сдается. Так сдавайся и сейчас. Нотт успевает расстегнуть четыре верхних пуговицы на ее рубашке прежде, чем что-то шепчет ему на ухо, заставляя обернуться через плечо и посмотреть на Забини, тут же заделывающего слегка сбитое с толку выражение лица. — Я вам сильно помешал? — Твою ж мать, Блейз, — спешно отстраняется от Пэнси, словно их застал врасплох преподаватель или сам директор. Старается за короткие секунды кое-как привести себя в порядок, завязывая самым простым узлом галстук. — Ты ходи громче, что ли, я не знаю. — Извини, что прервал, — он даже обращается исключительно к Теодору, он даже не смотрит на Паркинсон. — Но Пэнси, я и Драко должны доделать проект по истории до завтра. Ее помощь нам сейчас крайне необходима. Теодор Нотт тянет расслабленную усмешку, уже менее стесненный присутствием Блейза. А чего он вообще ожидал? Фейерверка ревности? Угроз? Пэнси не их собственность, Пэнси сама решает, с кем обжиматься в свое свободное время. Да, свободное время, которого сейчас у них нет. — Увидимся вечером, — Пэнси целует его в щеку и многозначительно улыбается; ей нравится раздавать надежды вместе с пустыми обещаниями. Вряд ли Нотт может рассчитывать на что-то вечером. Пэнси в случайных связях не повторяется. Поднимает с пола книгу «История французской революции» Адольфа Тьера и уходит, отвечая другу точно таким же демонстративным пренебрежением. Успевает догнать ее через несколько образованных между шкафами коридоров, хватая за предплечье. — Застегнись хоть. — А тебе-то что? — Она раздражена то ли из-за своего фазового сдвига, то ли из-за проигрыша в их немой игре. В радужках глаз ледяные иголки целятся прямо в него, плотно поджимает губы, но не вырывается. Блейз бы и не держал; кажется, от его хватки ни то что синяков, складок на пиджаке не останется. — Брось, Пэнси, не позорь и себя, и нас заодно. — Ладно. Достаточно весомо, чтобы Пэнси застегнула все пуговицы и поправила спутанные волосы. Они возвращаются к Малфою, готовому на них проверить действенность революционных терроров. — Ваше отсутствие приравнивается к злоумышленным поступкам короля Людовика XVI. Мне за вас все делать теперь? — Извини, долго искала книгу. Сегодня всем срочно понадобились труды историков французской школы. Не мы одни отправимся на эшафот, если не сдадим Бинсу работу. — На меня не смотри, гонялся за ней по всей библиотеке. Пришлось навернуть пару кругов. Зачем-то лжет Паркинсон, Блейз зачем-то вторит. Заговаривать о произошедшем ведь все равно не станут. Не о чем говорить.

***

Забини курит под трибунами стадиона, вспоминая библиотечную сцену с впечатляюще мелкими подробностями, как будто сам зажимал ее там, а не придурок Нотт, тоже отличившийся неразборчивостью своих кратковременных романов. Пропитывает легкие никотином, не щадит их, как Драко. Драко спортсмен, а что Блейз? Блейз может докуриться до рака легких к сорока, ничего при этом не потеряв — деньги и карьера в любом случае будут, личное счастье в районе пятидесяти пяти процентов. Для себя все давно уже решил. Одним из решений с первых дней было не спать с Паркинсон; неплохо сдружились пару лет назад, зачем что-то менять, тем более, портить? Она ему как-то не нравилась, потому что, наверное, до этой недели не смотрел на нее так, как смотрели остальные парни. Пэнси — предмет сексуальных фантазий доброй части мужской половины школы. А для Забини, предпочитающего девушек другого склада, представлялась просто красивой. Без продолжения. Не интересовался цветом ее нижнего белья. И сейчас не интересуется. Все еще не его тип. Но именно Пэнси Паркинсон прилипает к мыслям, пропечатывается с обратной стороны сетчатки глаз, забиваясь по ночам под закрытые веки. Драко отвлекает своим присутствием. Один из выученных им фактов о своих друзьях — если есть Пэнси, то сидят на последних рядах, растянувшись на установленной повыше скамье, а если Забини один, то обязательно располагается под трибунами. Не интересовался причинами, приняв за должное. Это тоже одно из условий их дружбы — не задавать лишних вопросов. — Иногда я понимаю, почему Паркинсон пользуется не мозгами, когда доходит до домашней работы. Малфой бы и рад совсем променять домашнюю работу на постоянные изнурительные тренировки, но отец не позволит. Так что, после того, как выкладывается в полную силу на поле, обязан закончить со всем, что влияет на средний балл. — Хочешь воспользоваться ее методом? — Блейз тушит окурок, усмехаясь смотря на Драко. — Тебе вряд ли пойдет короткая юбка — Я догадывался, что у тебя в голове табачный дым, а не серое вещество, Забини. На его раздраженную грубость привык не реагировать, уяснив однажды, что Драко по-другому не умеет. Вынужденный выворачивать себя вежливостью, натягивать голосовые связки в учтивых обращениях, изображать хорошего мальчика при учителях, директоре, взрослых «уважаемых людях», по максимуму расходовал свой запас скопившейся под языком желчи на всех, носивших пиджаки с нашивкой школьного герба, чтобы самому ею не отравиться. Блейз понимал, потому пожимал плечами, продолжая смотреть на блондина прохладно-спокойным взглядом. У них всех изъяны, прошитые на изнаночной стороне. Мало кому видны, но в их существовании сомневаться долго не приходится. Идеальность — это миф, созданный такими, как они, в прошлом. Идеальность — видимость невозможного совершенства, к которому стремиться можно бесконечно долго и все равно остаться ни с чем. Но даже видимость не дается легко. Приходится стараться, чтобы соответствовать собственной выдумке. Результат, само собой, оправдывает многочисленные усилия. Получают то, чего хочет громоздкое самолюбие (собственное или родительское). А внутренние рубцы, остающиеся от усилий — мелочь. Не рубцы же разглядывают под всеми углами освещения. Блейз ничего не отвечает, но Драко сотрясает нервная дрожь, прошедшаяся от плеч по ровному хребту. — Проблемы? — Сука Грейнджер — моя постоянная проблема. Он чеканит слова по слогам, крепко сцепляя зубы на глубоком вдохе, пытаясь контролировать злость по восточному методу, который советовала одна девушка из серии ежегодных летних романов. Дело было на Форментере вроде. — Этот факт из твоей жизни я уже знаю. Что конкретно не так? — Она и ее собрания префектов. Ставит их так, что по четвергам мне приходится выбирать между обязанностями префекта и тренировкой по лакроссу. — Почему она составляла график? — Потому что ей надо влезть везде, куда только можно. Она, по всей видимости, считает себя слишком важной персоной, чтобы не интересоваться, подходит ли ее гребаный график остальным. Идиотка херова. Ненависть Драко к Гермионе Грейнджер въедалась в него все больше и больше; еще немного и окончательно замкнет, заклинит. Грейнджер почти что его идея-фикс, его зацикленность. Настолько ее ненавидит, что сдвинут только на ней. И это уже не ненависть. Драко догадывается? Забини же наверняка. Забини проще разбирался в остальных, чем в себе. И еще в Пэнси Паркинсон. Она его логике поддавалась с трудом.