Левиафан

Проснулся я в чистой постели от солнца и еще весеннего влажного воздуха, переполнявшего комнату. Можно было расслышать, как у соседей тот слюнявый питбуль раздражительно лает; я отчетливо различал в повисающей между периодичными возгласами пса тишине звук стиралки от карандаша из кабинета отца; я слышал взрывы на Солнце, по красоте сравнимые только с брызгами крови, которые вылетают из носа человека в ту же секунду, когда его со всего размаху ударяют по лицу, — я знал обо всем, что происходит в галактике в эту минуту. Отец заглянул ко мне тогда и попросил не говорить матери о вчерашнем, ведь «она будет крайне взволнована», я кивнул так, будто бы он не вызывал у меня крайне невыносимое чувство ненависти, распускавшееся на корне языка и ползущее, как витой плющ, вдоль всего моего тела. Любое глубокое чувство берет свое начало где-то во мне, как бурлящая река мчится от истока, как палящие лучи рождаются за несколько тысяч световых лет от нас на Солнце. Отец выглядел потерянным — это значило, что он отправляется на очередное нудное и заранее провальное собеседование. Мне хотелось кинуть ему в спину старое-доброе «да пошел ты», но я стерпел и проглотил обиду, сегодняшним утром нельзя было допускать бесполезных эмоций и ругани, я не должен был давать слабину и причину для придирки к моему небезупречному поведению. Потому что этим утром я собирался убить свою мать и выйти сухим из воды.

***

Голову надо держать холодной, а сердце пусть станет настолько горячим, что от соприкосновения с ним на ладонях будут оставаться волдыри. С этой мыслью я доставал из шкафа молоток и мысленно взвешивал, насколько сильным должен быть удар по затылку, чтобы мать тут же отключилась, но не отдала концы на месте. Прежде, чем зайти в её спальню, я глянул в зеркало и прошептал отражению: — Она запомнит это блядское лицо, оно станет последним, что ей доведется увидеть в этой жизни. Мама заправляла постель, когда я стоял позади нее, когда мои глаза наливались кровью, когда я заносил над головой молоток. С первого удара я попал в мозжечок, она должна была упасть в обморок, но оказалась выносливой сукой. Линда рухнула на кровать и перевернулась на спину, наши взгляды встретились, и я ей криво улыбнулся. Мать только открыла свой поганый рот, как я деревянной стороной молотка с размаху пырнул ее в солнечное сплетение, в воздухе повис жар, приносимый моему телу адреналином, но вот глаза мрази закатились, она наконец-то отключилась. Я ненавидел ее всеми фибрами души, ненавидел себя и никуда не мог деться от удушья, которое дарили мне таблетки. Чавкающий нож легко всаживался в живот Линды, я превращал ее тело в решето и неистово рычал, потому что мои глаза пылали, легкие кровоточили, а я не видел конца этому действу. Мне не хотелось конца. Я вечность мог бы уродовать чужое тело, вымещать свою злобу, извергаться агрессией. Я не мог оставить ее живой, каждый раз, когда она делала рваный и хрупкий вдох, моя остервенелость усиливалась, я не помнил себя в тот момент.

***

Теплые душевые струи очищали меня от кроваво-красного. Я глубоко дышал с закрытыми глазами и запрокидывал голову, промывая пальцами черные волосы. Чувство легкости, будто гелий, поднималось от моих стоп к голове и заставляло парить. Вытершись полотенцем, я подобрал с пола окровавленные вещи отца, в них я предавал мать вечному сну, и скинул все в его шкаф, улыбаясь. Атмосфера требовала музыки, она буквально вопила об этом. Я включил на проигрывателе что-то французское и напялил на себя футболку, джинсы и кофту. Я не больной урод и никогда таким не был. Это лишь естественный отбор — мудаки должны подохнуть.

***

Отец возвратился как раз вовремя, я в тот момент сидел за кухонным столом и тут же нырнул под него, удивительно, но этот кретин меня не заметил! Папа не обрадовался увиденному в спальне, он, наверное, думал: «Вот черт! Риэлтору придется попотеть, чтобы продать этот дом новым хозяевам, репутация жилища испорчена, как и наши простыни». Я на цыпочках подлетел сзади и тыкнул ножом ему в спину. — Не смей двигаться, — процедил я сквозь зубы, — я вызываю копов. Ты убийца, пап, — захохотал я, — с ума сойти, убийца, хах! *** Полиция примчалась спустя несколько минут, я чувствовал поверхностное удовлетворение, дело еще не было закончено. Из моего рта просачивался насмешливый шепот, пока униженный отец лежал в наручниках на полу, а двое мужчин пытались его поднять. Папа сквернословил и рыдал, мир вокруг него был разрушен и сломлен. Какое же теплое ощущение в груди. — Папа, как ты мог?! — притворялся я, внутренне ухмыляясь. — Я не делал этого! Я не знаю! Не знаю! — завывал он в ответ, когда его уже посадили в машину. Затем в наш дом прошли медики и парни из следственного комитета. Они забрали тело матери и взяли мой номер телефона. Больше ничего не происходило, все это время на повторе пиликала та песня из проигрывателя. По городу расплылась темнота, местами разъедаемая светом фонарей и окон домов. Только тогда я почувствовал нужду проветриться. Танцуя на заднем дворе под стрекот цикад, я поднимал взор к небу и лицезрел, как оно падает на меня вновь и вновь. Но я чувствовал себя слишком удовлетворенно, чтобы дрожать из-за того, что все вокруг исчезает во всепоглощающей мгле. Я был слишком… Счастливым?