Левиафан

На пачках сигарет вечно красуются уродства человеческого тела с кричащей черно-белой надписью. «Курение убивает», — пустой звук для меня. Я начал курить только из-за этих лепрозных картинок на упаковках, кто-то собирал вкладыши от жвачек, а я вырезал проклятые изображения почерневших легких или кровавых выкидышей с пачек сигарет и распихивал их себе по карманам, а потом это обнаруживала мать, когда собирала мои вещи в стирку, и я отхватывал по лицу за подобное дерьмо. Уже перевалило за два часа дня, в моей сумке покоилась красная картонная упаковка с вырезанной из нее фотографией разложившегося заживо человека. Пепел с моей сигареты осыпался на траву и терялся где-то в ней, я силился вспомнить свои вчерашние мысли, но мне мешал чертов Джерард Артур Уэй, который упорно пялился на мое лицо. Я мельком глянул на друга, и этого хватило, чтобы понять, что он «не пьян или что-то такое, а просто немного под кайфом». Он вечно так глазел, сначала это выбешивало, я даже грозился потушить бычок об его веки, но к любой вещи реально привыкнуть со временем. Так я привык к его наркоте, выпивке, затуманенному взгляду, тупому спокойствию, скулежу, радужным наклонностям — ко всей желчной рвоте, которую он только мог мне предложить. — Так ты теперь типа бездомный? — он хорошенько потер свои красные глаза. — Я не бездомный, — я не был уверен в своих словах. — И где ты будешь ночевать? — Джерард оперся спиной об стену школы и скрестил руки на груди, как надменный подонок. Даже идиот понял бы, к чему клонит этот парень. Он хочет, чтобы я просил об одолжении, просил разрешить впустить меня в его дом. Мозг Уэя уже точно представил, как я лежу на его кровати, как я моюсь в его душе, как я переодеваюсь в его комнате, как я выдираю ему кадык за такие мысли. Джерард пожал плечами и отвел вялый взгляд на несущуюся к нам девчонку. Симпатичную девочку, между прочим, с неплохой фигурой и абсолютно пустой головой. — Фрэнк Энтони Томас… — кто-то злится. — Хватит, — я растянул вежливую улыбку и поставил свою ладонь перед девушкой. — Какого черта?! — она буквально отшвырнула мою руку от своего смазливого лица. — Тебе телефон для чего вообще? Ты видел мои пропущенные, слушал голосовые сообщения, которые я оставляла? Фрэнк, ты предлагал мне прогуляться на выходных, предлагал вечером к тебе заехать, забывчивый кусок дерьма! — Оу, — точно, свидание, я ведь и эту суку хотел прикончить, — я был занят. Она выжидающе смотрела на меня, а я все думал выдавить ее карие глазки и отрезать грудь ржавым зубилом, чтобы она чувствовала все его неровности и сгорала от боли. Джамия, разумеется, и слова больше не услышала от меня, развернулась и свалила. Чего она ждала? Гоблинских оправданий? «Извини, я был слегка занят, ничего необычного, просто вспорол матери брюхо и почти подох на своей лужайке от приступа». Я повернулся к Джерарду, улыбка испарилась с его лица, я кинул окурок на землю и двинулся в направлении дома друга, он поплелся за мной. — Мы не в ссоре с ней, — начал я, когда мы с Уэем сравнялись, — обычно хватает сухого «прости», и в тот же вечер она берет у меня в рот по самые гланды, я не шучу. Джерард оголил зубы и издал несколько слабых смешков, я абсолютно точно видел едва сорвавшееся с его губ и витавшее в воздухе «мне похуй».

***

Уэй сидел напротив меня на ковре, скрестив ноги, и все не мог поджечь свой бонг, из него даже наркоман отвратный. Спустя минуту густые клубы дыма полетели к потолку, и я видел в их очертаниях рваные морды, снова Они, никакого блядского покоя, но я сам довел себя до такого состояния. — Твоего отца теперь надолго посадят? — Не знаю, но, боже, надеюсь, он сдохнет за решеткой. Через пару минут я взахлеб дышал воздухом вперемешку с горьким душком от горящей травы, ведь я все вспомнил: конвульсии Линды, кровавая юшка, вопль отца, мой хохот, падающее небо. Я психованное блядское ничтожество с пристрастием к аутопсии, не жди от меня многого. Джерард недоверчиво смотрел на меня, вжимаясь спиной в бок кровати. Должно быть, он посчитал, что я так переживаю ужасную психологическую травму, связанную со смертью матери. — Хватит пялиться, — эти слова покалываниями расползлись по телу, беря свое начало в моих деснах. Я притянул к себе сумку и запихал в глотку капсулы из нее, не запивая их водой, и почувствовал, как из носа течет кровь, это подожгло мой бензин, мою ублюдскую автозаправку, именуемую сознанием. Джерард все знал: знал о моих проблемах, о колесах, о моем детстве — он знал всю мою историю, поэтому сейчас не смел даже прикоснуться ко мне и правильно делал. Мне не нужна была его проклятая помощь, когда я слышал дребезжание вместо обычной тишины. Если бы этот парень не был вечно обдолбан, то он бы уже давно штаны намочил от одного моего вида. Да я же прямо там придушить его мог. Я валялся на полу в позе эмбриона невесть сколько. Вокруг было все, я мог чувствовать, как сквозь меня, будто через сито, проходит ветер, мое горло издавало хлюпающие звуки, когда я пытался начать говорить. И меня сминало желание заговорить, но я даже понятия не имел, что собираюсь произнести. И самым тошным было то, что на такого меня смотрел Уэй, нельзя показывать свою слабость даже отражению в зеркале.

***

Проснулся я уже под вечер, снова в чистой постели, без стекающей по щекам слюны и привкуса рвоты на корне языка. За столом, сгорбившись, сидел Джерард и шумно сопел, на этот раз я не слышал взрывов на Солнце, а лишь его напряженное дыхание. Я не знал, что мне следует сейчас сказать, но в начальной школе я узнал о шестом чувстве. Человек может на уровне мыслей и чего-то потустороннего понять, что на него кто-то пялится и точно определить источник даже с закрытыми глазами, и поэтому я прожигал взглядом парня, и Джерард все-таки обернулся на меня и тут же ухмыльнулся. — Могу я что-нибудь сделать для тебя? — он постоянно это спрашивал последние несколько лет, в его словах была издевка. — Знаешь, что ты можешь сделать, Джи? — отвечал я последние несколько лет. — Ты можешь просто пойти нахуй. Уэй хило улыбнулся мне и покивал в сторону тумбочки, там стояла кружка еще горячего какао, как мило, но я даже трогать это пойло не стал. Джерард сам по себе милый, когда не укурен, трезв, когда не шутит про члены и не разводит сопли. Он признавался мне в любви в восьмом классе, но все, что от меня получал — это удар в живот и острое «я не гомик». Мне до сих пор глубоко наплевать, что там у него на сердце, но мы друзья с самого детства, поэтому мое поведение, как сказал бы какой-нибудь сноб, просто непростительное, неправильное. Для меня давно ушел смысл слова «правильно», так как ничего не бывает правильным, нет золотого стандарта, определенного критерия, отклонение от которого можно назвать неправильным поведением. Для одних мои поступки хорошие, для других — скверные, и только мне одному решать, каковы они на самом деле, потому что я их создатель, и только я вешаю на свои деяния истинные ярлыки. Я, сука, бог принятых мною решений, и каждое движение этого тела — символ моей власти над гнилым разумом.