Левиафан

Утро не задалось, как и в любой другой день, потому что я, вдохновленный прообразами моих кошмаров, никогда не высыпался, а к моменту пробуждения обнаруживал, что пуля в висок куда лучше, чем таблетки и витамины в капсулах после завтрака. Меня тогда растолкал скверно пахнущий Джерард и предложил проветриться, потому что у него с какого-то перепугу взялись два купона в McDonald’s. Я не смог ему отказать, хотя порой испытывал крайнее отвращение к любой еде из фастфуда, к стоящей под вопросом санитарии подобных заведений и к качеству продуктов. — Фрэнку все противно, Фрэнк — нигилист, — Уэй сморщил нос и растопырил пальцы, изображая меня. В отместку я кинул парню в лицо его кофту, свернув ее в комок, а он захихикал.

***

— Джерард, ты отвратителен, — я в упор глядел на его довольную чавкающую морду. — Я знаю, — он покивал, допивая свой кофе, — в этом моя фишка. Его фишка. Уэй перепробовал так много этих самых «фишек», что уже и не вспомнить все. Он строил из себя плохого парня, хорошего парня, учил испанский, красил волосы, выдумывал песни, но все сводилось к одному: Джерард не умел доводить дела до конца, он только начинал, а потом забрасывал свое занятие, отмахиваясь: «Пусть кто-то другой с этим ебется». Мы курили в проулке между забегаловкой и облезлыми домами, и я в очередной раз взглядом прилип к пеплу сигареты, а Уэй — к моему лицу. — Когда уже тебя посадят за это? — я указал на его самокрутку. — А тебя за это, — он провел большим пальцем по своей шее, изображая отпиливание головы. — Кстати, что там с твоим отцом? — я промолчал. — Думаешь, он виновен? Стоило мне открыть рот, как с противоположной стороны переулка послышался гогот, из темноты вышла компания незаконно рожденных мудаков, зачатых, скорее всего, в счастливом союзе водки и рваного презерватива. Пройдя мимо нас, они прицепились к Джерарду с вопросами по поводу травы, которую он курил, и откровенного запаха перегара. Мне хотелось выкинуть что-нибудь дерзкое и нахальное в их сторону, показать, какой я острый на язык, но одновременно с тем желания получать кулаком в живот у меня не возникало. От этого меня разрывала злоба, ведь ее некуда было деть, клянусь, с моей кожи уже начинал испаряться пар, а глаза налились алой кровью. — Парень, у тебя все в порядке? — все посмотрели на меня, и их тупорылые ухмылки стали последней каплей. — Закрой пасть, — я вынул руки из карманов и уже был готов к небольшой потасовке, — кот помойный. Парень, задавший вопрос, слегка наклонил голову и, хмурясь, подошел ко мне впритык, его остроконечный нос почти касался моего. — Повтори. Он был выше меня и шире в плечах, но я ни черта не знал о раскаянии, потому что мне никогда не жаль, именно поэтому я не смог остановиться. — Отойди, блять, от тебя несет. За пару секунд до того, как он толкнул меня, я увидел недоумение на лице Уэя, он будто спрашивал: «Ты серьезно?». А я поднял брови, как бы отвечая: «Не знаю, чувак». Но тот парень сразу же получил от меня по лицу, и я мог бы нанести ему больший ущерб, если бы мы были одни, и сразу после этого мне заехали по челюсти и под дых его дружки. Я закашлялся и начал часто моргать, а все мои последующие действия оказались практически безрезультатными, из меня просто выбивали все дерьмо в подворотне, не давая опомниться от ударов. В те минуты я ненавидел весь блядский мир, который только и делал, что награждал меня остервенелым насилием, которое возвращалось окружающим в полной мере. Я ненавидел армейские берцы на ногах этих ублюдков, ненавидел Уэя, которого точно так же вколачивали в стену, ненавидел светлый участок неба, видимый только мне, ненавидел звездочки и круги в глазах от боли, презирал, мать его, самого себя, такого несчастного и слабого нытика. Каждый проклятый раз одно и то же, я не верю, что смогу исцелиться, не верю, что я сам породил монстров, которые только и делают, что ждут, когда с моего кровоточащего языка сорвется «я сдаюсь». Мне кажется, я кричал, просто надрывался в припадке, пока меня затыкали пылью с асфальта и надменными взглядами. Это та самая безысходная ненависть, от которой ты дергаешься всем телом и похож на сумасшедшую суку, но деть эту самую ненависть куда-либо ты попросту не в состоянии, и тебе не стыдно рыдать, как младенец, и хочется разбить кулаки об лицо своих насильников, и вызвать панику у людей, и поднять все вокруг на воздух, но ты, блять, не можешь, нихуя не можешь, нихуя не стоишь, потому что кто-то оказывается сильнее и сдавливает тебя, как букашку. Я не помню, когда это прекратилось, под конец все просто кануло в темень, и я заковал свое сознание в этом мраке, а, спустя время, чей-то голос вынул меня обратно на свет. — Фрэнк, — Джерард начал поднимать меня на ноги, — ты в норме? Тебя сильно потрепали, чувак. У меня, как и у Уэя, вся морда была в крови, разодрана губа, живот в гематомах, кожа на ладонях, локтях и коленях стерта, кости ломило. В норме ли я? Разумеется. — Ну зато ты взбодрился, — он приподнял уголки губ и отряхнул мои плечи. Он не должен был говорить этого. — Я видел, как ты ударил того парня, — мы вышли к дороге и поплелись к дому, — и это было смело, — парень обернулся на меня. — Мне нравится, что ты такой. — Ты рехнулся? — я напрягся, ведь Джерард давно не говорил мне вещей из разряда «мне нравится, что ты…», впрочем, они всегда выбивали из колеи. — Нет, рехнулся у нас только ты.

***

Отбиваясь неоднозначными ответами от стаи вопросов со стороны родителей Уэя, мы добрались до его потрепанной комнаты. Джерард отдал мне свои домашние штаны, чистую футболку и право идти в душ первым. Из-за рези, которую провоцировало любое прикосновение к собственному телу, я вновь начинал раздражаться, но надеялся, что вода все это смоет, как всегда и происходило. Через двадцать минут мы уже молча пялились друг на друга. На компьютерном столе стоял поднос с соком и бутербродами, который принесла Донна, как заботливо с ее стороны, но совершенно бессмысленно. Я не хотел есть, единственным моим желанием оказалась месть. — Так что по поводу твоего отца? — лучше бы Джерард молчал. — Тебя это серьезно волнует? — Нет, ну, в смысле мне интересно, — он подсел ближе. — Это же не он убил твою маму? Уэй, наверное, думал сейчас, что он все знает, что он раскусил меня, что он такой богоподобный. Кем он себя возомнил? Это взбесило меня. — Сначала мать с отцом, потом твоя девчонка, а дальше кто? — парень криво ухмылялся, и я хотел вырезать его ебаные губы, стереть их наждачной бумагой до основания. — А дальше ты, Джерард. — Жду не дождусь. Он источал идеальное и непоколебимое безразличие к моим словам, и это привлекало. В детстве любвеобильные мамаши говорят своим детишкам: «Если ты не будешь обращать внимание на своих обидчиков, то они отстанут. Им наскучит твое равнодушие». Я никогда бы такому не поверил, потому что наплевательское отношение — слишком очевидный барьер перед чувствительным нутром, и если подорвать этот щит, то человеку уже некуда будет деться. Дофенисты так и просят распять их внутренний мир. Мне позвонили, я тут же ответил в надежде на то, что это был парень из следственного комитета, и он с горечью и сопереживанием сообщит мне, что отца садят на приличный срок. Но это был не парень из следственного комитета. — Фрэнк? — в трубку дул сильный ветер. — Фрэнк, ты слышишь? Это твой отец, меня выпустили, представляешь? — Как? — я держал себя в руках, клянусь. — Ты не рад? — я прижал трубку к уху так сильно, что стало больно. — Отвалил им огромную сумму. Где ты сейчас? Фрэнк, ты слышишь? Ответь мне или перезвони чуть позже. Нам надо погово… Я со всей дури швырнул мобильник в стену, Джерард подавился едой от неожиданности и уже собирался меня о чем-то спросить, но заблаговременно передумал. Часы тикали, и с каждым их щелчком в моей голове раздувался гигантский ураган из пламени и горечи. Повисла давящая тишина, и я уверен, что Уэй не слышал того звона на высокой тональности, от которого закладывало уши. Это тоже злило меня, любая материя приковывала к себе мой взгляд и нервировала, нервировала, нервировала. — Блять! — взвизгнул я и встал на ноги. — Какого черта? Какого черта? Какого черта? — ноги сами носили меня из стороны в сторону, а руки автоматически оттягивали пряди волос. Да, я паниковал. Если отца выпустили, то дело об убийстве закрыто, но одновременно с тем думалось, что я все еще на мушке у полиции, что меня раскроют в любой момент. И если признают недееспособным, если они поверят в мое состояние, то сразу же упекут в психушку. Но еще я мог бы загнуться от тифа в протухшей и заплесневелой тюрьме. Конечно, блять, мне это не нужно! Я чувствовал, как агрессия пробуждается во мне, не успев уснуть. Его выпустили? Это неправильно, это ложь, я был вынужден маниакально рассмеяться, потому что не верил в эту немыслимую чушь. Может показаться, что ненависть зарождается во мне, что я ее источаю, но на самом деле она приходит извне. Что бы вы там не городили, а любая ненависть существует по закону сохранения энергии: она не берется из ниоткуда и не девается в никуда. И я не способен узнать, кто ее создал, но он тот еще уебок. Я расковал эти цепи, которые были созданы успокоительными, и был готов показать ярость, сокрытую в моих костях, поэтому скинул все вещи с полок на стенах. Озадаченный вздох Джерарда за моей спиной ни черта не значил, я с остервенением распинал упавшие книги и фигурки по углам комнаты, а затем начал тонуть в своих ощущениях, не прекращая создание хаоса в помещении. С меня хватит, господи, довольно, в голову приходило только то, что все вокруг боятся меня, и во вспышке истерики я тянул себя за кожу, пытаясь ее сорвать и оголить кровавое мясо с мышцами. Мое тяжелое дыхание разбудило монстров, Они учуяли адреналин в моем поте и вылезли из могил. Мне больше не были нужны препараты, это врожденное, я неизлечим, проклят, запятнан безумием, господи, почему я? Никогда не спрашивали себя о таком? Боже, почему, сука, именно я? Скотина, если ты существуешь, то дай мне ебаный шанс исправиться! — Нет? Иди нахуй! — я сказал это вслух? Еще один вздох, и я покатился в слякотную яму к Ним. Перед глазами поплыли мушки, и я опустился на колени, чтобы не потерять равновесие. Мне хотелось подняться, но позвоночник будто заковало страхом, и я выпрямился бы, но тело не позволяло, оно превратилось в оковы сознания. В момент, когда меня отпустил этот секундный ступор, я резко встал на ноги и почти рычал от злобы. — Я убью их всех, — хныкал ребенок внутри меня, — прикончу каждого, кто причастен, и отца тоже, всем выпущу кишки наружу, слышишь?! Джерард, ты слышишь, что я говорю?! Возникло ощущение, что он недостаточно хорошо понимал мои намерения, поэтому я двинулся на парня, чтобы оторвать его ушную раковину вместе с кожей лица и крикнуть в окровавленную материю: «Они все сдохнут!». Уэй попятился, он не глядя щупал рукой по столу, а затем схватил стакан и плеснул соком из него мне в лицо. Я притормозил от неожиданности и вытер капли с век и ресниц ради возможности распахнуть глаза и узреть этого засранца. — Ты думаешь, — два шага вперед, — это меня остудит? — я надавил на плечи Джерарда, тесно прижимая его к стене. Он перенес свои ладони на мои щеки и с притворной осторожностью кивнул: — Считай до десяти. В моей голове завертелось издевательское воспоминание: Уэй точно так же держал мое лицо в своих изъеденных ссадинами руках и считал до десяти, и вкупе все цифры звучали, как монотонное гудение, перекрывавшее звон. А я, к своему последующем сожалению, обмяк, зажмурился и принялся считать вместе с ним. Это было в восьмом классе, еще до признания в любви, до наркоты, до алкоголя, до моего первого секса, до вынашивания плана убийства. В первом полугодии восьмого класса треклятый Джерард Артур Уэй накрыл мои губы своими, пока я силился освободить свой мозг от шепота и ярости. — Фрэнк, вдох-выдох, — он двинул плечами навстречу ко мне, но я не расслаблял хватку, — считай до десяти. Взгляд Джерарда казался убедительным, учитывая то, что в его расширенных зрачках я видел отражение растрепанного и одичалого себя. Он не переставал повторять одни и те же слова, убеждал меня выполнить просьбу, поэтому я убрал трясущиеся руки от друга, опустился на пол и забубнил цифры себе под нос. Уэй облегченно вздохнул, присаживаясь напротив меня, и я нашел в этом вздохе порицание. — Ты теперь весь липкий, — он убрал мокрые волосы с моего лица и хмыкнул, — и я все равно тебя не боюсь, пока рядом есть стакан сока. После этих слов мы нескончаемо долго молчали, Джерард всегда давал мне время на восстановление сил, но я не ценил подобные уступки, они были ни к чему. — Что ты будешь делать? — он словно знал, в чем проблема. — Ты же слышал, я уже все сказал. Ощущения были паршивыми, ведь мы оба прекрасно понимали, что я не смогу убить всех в одиночку и что конец у этой истории окажется чересчур раздутым и драматичным для реальной жизни подростков. Поэтому мой ответ толком ничего и не давал, по крайней мере так казалось.