Левиафан

Осмелюсь ли я признаться, что подсознание имеет меня? Поспорил бы, что сделаю это только перед самой кончиной. По утрам я смотрел на небо через заляпанное окно в спальне Джерарда, и оно было водянисто-голубым; ближе к ночи я вновь обращался к облакам с едва заметным месяцем среди них и видел кровь: кровь от личинок в моих венах, от закатившихся зрачков, от покусанных запястий, от вина, смешанного с самоубийством матери-одиночки на окраине города — все в крови. Когда приходил шепот, к которому я успел привыкнуть за восемь лет, мое сердце все равно сжималось в болезненном спазме, будто от неимоверного испуга, и из-за этого я выходил из себя, потому что такая крохотная и малозначительная вещь выбивала меня из колеи. Какого черта? В мою голову закрался идиотский план, поэтому, будучи одержимым этой идеей фикс, я отказался от пищи, начал морить голодом отвратных существ с рваными мордами и рассеченными пустыми глазницами. От этого Они все чаще покушались на мое тело и разум, как раненые животные, которые мечутся в чудовищной агонии, нападая на любого, кто осмелится подойти. Мой надменный смех заглушал голодное урчание живота, и от этого возникало невесомое чувство, сродное с удовлетворенностью. Уэй не прекращал мусолить тему о том, что мне «просто надо расслабиться», но я бы ни за что не стал этого делать: если ты ослабляешь хватку, то ты умираешь.

***

— Беги! — завопил Майки. Я рванул с места, рассекая воздух лицом, почти паря над газоном, резко развернулся и вытянул руку над своей головой, через долю секунды в толстую кожаную перчатку прилетел бейсбольный мяч, идеально вписавшись в изгибы моей ладони. Сквозь отдышку и искреннее удивление просочилась легкая ухмылка, я поймал гребаную подачу с крученым и был горд. Джерард изъявил инициативу сыграть в бейсбол, но сам только и делал, что просил перекура и временами лениво махал битой. — Давай! — Уэй старший расставил ноги пошире и слабо сжал рукоять, Майки уже не так усердно, как четыре попытки назад, кинул мяч и замер с вытянутой рукой в надежде на то, что в этот раз Джерард сможет отбить, но он опять же промахнулся, и бита проехалась по воздуху, а мяч влетел в кусты. — Да блять! — я скинул с себя перчатку и швырнул на землю. — Иди за ебучим мячом, и я покажу тебе, как это делается! — Дай ему еще попытку! — подал голос младший с другого конца заднего двора, рысцой подбегая к кустам. — У него было уже дохуя попыток, Джерард просто не умеет играть! — я начал отбирать у него биту, дыхание сбивалось. — Тогда научи меня, — Уэй сцепил пальцы, не позволяя мне присвоить себе деревяшку. Мы перестали напряженно сопеть и перетягивать предмет, как только встретились взглядами, и я почувствовал ярость и желание одержать победу в борьбе, а в глазах Джерарда была детская насмешка и азарт. Я воспользовался моментом и резко рванул на себя, парень выпустил биту из рук и по инерции подался телом вперед, почти врезаясь в меня, но я его оттолкнул. — А теперь смотри, как надо делать, — выплюнул я и сделал отмашку рукой для Майки. Я будто вошел в раж, движимый стремлением утереть нос Джерарду и услышать его ироничное «ненавижу тебя, Айеро», поэтому отбил с такой силой, что мяч практически расщепился на атомы и потерялся из поля зрения, слившись с воздухом. — Видишь, сукин ты сын, — я обернулся, ухмыляясь. — Боже, — он ошарашено пялился куда-то вдаль, и я уже собирался горделиво кивать, — Майки подох. Смотри, — Джи тыкнул пальцем в валявшегося на траве подростка, — Фрэнк, ты идиот, — парень потащился в сторону брата и упал возле него на колени, я последовал за ним, но остался на ногах. — Что произошло? — я закинул биту на плечо и уставился на кровь, стекавшую с брови Майки и очерчивающую его скулу. — Ты мне бровь рассек этим мячом, — он обиженно глянул на меня, убирая от своего лица руки брата. Гнев восставал в сердце, потому что на меня вешали ответственность за то, в чем я был виновен лишь отчасти. И оставалось только молчать и нервно покусывать губы. — У меня может быть сотрясение, — Уэй младший прижал пальцы к ранке и посмотрел на алое пятно, оставшееся на подушечках. — Теперь ты доволен? Он сказал это так, будто бы я ничтожество, которое портит любую игру и наслаждается чужими неудачами, это был плевок в мою сторону. — Закрой рот, — само собой вылетело сквозь мои зубы с шипением и оползло по губам и подбородку, как слюни у питбуля. Две пары изумленных глаз впились в мое лицо, и я вскинул руками: — Что? Просто ловить надо руками, а не лбом. — И ты не хочешь извиниться? — Майки сдвинул брови, я почти ощущал на языке кислый привкус металла и недовольства. — Извини, — я швырнул биту ему в ноги, — извини, что моя подача настолько хороша. — Фрэнк… — Джерард помотал мне головой, выражая неодобрение. Это был отстой, ведь в их мыслях теплилось тошнотворное ожидание того, что я буду чувствовать вину или жалость за содеянное, но меня посещало только отвращение, ядовитое и безвкусное. Я присел на корточки рядом с братом друга. — Посмотри мне в глаза и скажи, что я неправ. — Ты, — он вздохнул, — неправ. — Но ты тоже! — мои глаза расширились. — Если на чистоту, то я тут единственный, кто вообще умеет пользоваться битой, поэтому молчи. — Если на чистоту, — младший спародировал мой голос, — то я тут единственный, кто не сосет члены, поэтому молчи. — Причем тут это?! — Джерард развел руками и растерянно посмотрел на меня. — С чего ты это взял? — я был готов прожечь парня взглядом. — Джерард мне сказал, — и мы одновременно обернулись на него. — Это была шутка… — он наигранно и неловко хмыкнул, пожимая плечами. Мы провели в таком положении пару секунд, но мне показалось, что земля три раза пролетела по орбите и замерла в одном положении, при котором все солнечные лучи ниспадали на мой искривленный позвоночник, прятавшийся под футболкой, и от этой неимоверной жары он почти расплавился и впитался в покровы кожи, но я вовремя поменял свое положение, резко встав на ноги. Быстрыми шагами я направился к выходу с заднего двора, подальше от этого страдальца и его братца, повернулся на ходу и показал Майки средний палец. И в этом жесте было немного больше, чем просто доза дерзости.

***

«Может, Уэй был прав, и мне просто надо вернуться к препаратам», — думалось мне по пути в аптеку, и я силился убедить себя в этом. От случая к случаю меня посещали неожиданные мысли о том, что все мои утешения — это просто ложь, что я избрал порочный и темный путь для себя, что я отступник, но, к счастью, такое быстро проходило. И еще я ненавидел пить лекарства, потому что после их приема меня развозило, и я ни черта не чувствовал: ни счастья, ни облегчения, ни злобы, ни спокойствия. Это была даже не апатия, а полное отсутствие чувств и самосознания, я будто бы забывал, что такое жизнь, и выпадал из реальности на время, терял любую тягу к действию и потребностям, которые ранее волновали мою кровь и рождали кисло-горький привкус на корне языка. Это отвратительно только вкупе с пониманием того, что окружающие нуждаются в постоянстве такого моего состояния. Я перечислил девушке в белоснежном халате названия всех лекарств, а она смазливо улыбнулась и свалила в подсобку. — Вот так, — она расставила коробочки на прилавке, — у тебя есть рецепт от лечащего врача? Мой рецепт был либо просрочен, либо покоился в опечатанном доме, куда я вернуться не имел возможности, и меня стопорила одна только мысль о том, что мое горло больше не будут рвать таблетки и что патронов нет, что я должен противостоять монстрам голыми руками. — Я забыл его, но он есть, — мои пальцы уже отсчитывали нужную сумму денег. — Нет-нет-нет, — девчонка придвинула к себе упаковки и отрицательно помотала головой, — парень, давай рецепт или проваливай. — Я принесу его, но мне сейчас нужны лекарства, понимаешь ты или нет? — я потянул руку к коробочкам и тут же получил звонкий шлепок по кисти. — Ты больная? Отдай мне их, я заплачу сверху, ты хочешь, чтобы я дал тебе денег? Она молчала, собирая драгоценные таблетки обратно в большую коробку, я дернулся и силой отобрал у нее одну пачку. — Сколько это стоит? Девушка открыла рот, и я видел все это в замедленной съемке, потому что вместо цены она назвала чье-то имя, и я обернулся, услышав торопливые шаги. Ко мне направлялся жирный охранник, переваливаясь с боку на бок. — Ах ты сука, — я сморщил нос и с отвращением смерил мразь взглядом. — Я вызову полицию. — Из-за одной пачки? — в моих руках сминалась упаковка таблеток. — Из-за одной ебаной пачки?! — я запустил коробку ей в лицо и смёл с прилавка буклеты о лечении респираторных заболеваний. — Ты хоть понимаешь, что несешь? Мне нужны эти таблетки, я сдохну без них! — Парень, успокойся, — мою кисть сжала безразмерная ладонь мужчины, я тут же высвободил руку. Меня переполнило отчаяние и пламя, я бы не успокоился без этих лекарств. — Отвали, — несколько шагов назад, спина уперлась в стеллаж, — господи, отвали, отвали, — захныкал я и, как неуравновешенная сволочь, начал скидывать склянки и коробки с полок. — Вызывай полицию, — охранник с девушкой просто пялились на припадочного меня, будто на животное в зоопарке. Я слышал, как меня назвали больным. Больной? Но я здесь единственный мудак с головой на плечах, и если своенравие — болезнь, то да, я зараженный. Снова вернулись голоса, но на этот раз они ныли, а не рычали, потому что почти выдохлись от голода, как и я сам. Черт, не так я себе представлял этот поход в аптеку. И в мыслях не было, что я начну ронять стеллажи и скидывать лечебное дерьмо с полок, не прекращая при этом скулить. Когда меня засовывали в полицейскую машину, не оставалось уже ничего, кроме самого меня, разлагающегося под весом ярости; казалось, что я был ранен и умирал, но я все равно превосходил всех людей, которые пялились на меня, потому что они вообще никогда не были живыми. Такое чувство, будто я самый ценный экспонат на выставке уродств человеческого тела разума.

***

Съежившись, я сидел на холодном железном стуле в холле полицейского участка и ждал, пока мужчина закончит разговор по телефону и посадит меня в камеру или возьмет штраф. Он положил трубку и цокнул языком. — Жди здесь, за тобой сейчас приедут, — он отстегнул наручники от спинки стула и от моей кисти. Прошло не так уж много времени перед тем, как распахнулась входная дверь, но до этого момента я все не мог придумать, что скажу Джерарду, когда он уведет меня отсюда, когда мы зайдем домой и снова останемся вдвоем, когда он начнет отговариваться и оправдываться. И я повернул лицо в сторону, но там стоял не Уэй, что было даже логично, потому что откуда полицейской свинье было знать номер моего друга? — Фрэнк, что ты натворил? — ко мне в растрепанных чувствах подлетел отец и вперился в мое лицо. Я был заперт среди сомнений собственного разума: сбежать или ударить его промеж глаз. — Пошли, — он подтолкнул меня в сторону двери, мы выбрались на свежий воздух, — нам еще не разрешают вернуться домой, поэтому поживем в мотеле, но это… — отец добрел до машины и обернулся на меня, застывшего на месте. — Это временно. Фрэнк, у тебя все нормально? Я отрицательно помотал головой и приблизился к автомобилю. — Садись, — он открыл дверь для меня. Мы безмолвно таращились друг на друга полминуты, затем отец протянул руку, чтобы прикоснуться ко мне, но я перехватил ее и с размаху захлопнул дверь машины свободной ладонью, прищемляя предплечье мужчины, тот начал вырываться, а я все долбил дверцей по его поганой руке. Он высвободился и схватил меня за ворот футболки. — Мелкий паршивец, я же с тебя три шкуры спущу, — он дышал мне прямо в лицо, и я почти разобрал, чем он обедал, и расстроился, потому что это был не уксус, — ты думал, я стал добрым папочкой? Только не с таким ублюдком, как ты, — и отец отпустил меня, вновь открывая дверь машины. — Не испытывай мое терпение, садись! — Или что? — я одернул футболку и захлопнул замученную дверцу. — Я ненавижу тебя, ясно? Ты должен был получить пожизненное и облегчить всем существование, — мои руки обильно жестикулировали, а разум кипел, потому что я думал, что все было кончено еще в день ареста. — Да не убивал я ее, боже правый. — Мне плевать! — завопил я, это был чужой голос. — Ты превратил мою жизнь в чертово мучение, тебя можно только презирать, — я стиснул кулаки и ступил назад. — Почему, Фрэнк? — очередной шаг назад. — Я только хотел, чтобы ты вырос выносливым, — еще несколько шагов, — садись в машину, — и я побежал от него, не зная направления своего движения. Мне не стало легче даже тогда, когда я заметил знакомые строения и переулки, даже когда заморосил теплый дождь, даже когда в поле зрения появился дом Уэев. Мой разум варился в жизни, а я ведь думал, что все было кончено еще в день ареста, с ума сойти. Меня бросило в дрожь то ли от дождя, то ли от мысли об отце. «Худшее в мире случилось со мной сегодня», — подумал я, еще не осознавая, насколько ошибался.