Левиафан

Неделя выдалась поганая, учитывая то, что после таблеток я спал по двадцать часов к ряду и не мог очнуться от кошмаров, поэтому просто существовал в них и пытался выжить каждые ебаные сутки. Я был будто в эпицентре военных действий, и меня поджаривали, как суку, эти кровожадные взгляды и дьявольски пугающие погони. Это те самые сны, в которых ты бежишь со всех ног, но не двигаешься с места, в которых ты кричишь и рвешь края своего высохшего рта, но не издаешь ни звука, в которых ты борешься, но в конечном счете все равно проигрываешь. Можно было бы наплевать на проклятые лекарства, навестить врача, плакаться о своей слабости и утирать сопли рукавом, но я не такой, да и нейролептики вызывают привыкание, от них нелегко избавиться. Одновременно ликование и жуткое сокрушение посетили меня, когда я в очередной раз вскрыл ярко-оранжевый бутылек с капсулами, но вместо них там было только полупрозрачное донышко, сквозь которое виднелся кафельный пол ванной комнаты. К тому времени было уже абсолютно безразлично, сколько укусов останется на моих руках после пробуждения и как долго я продержусь наедине с Ними в узком пространстве невротичного сна. Меня парализовало без этих пуль, я будто имел автомат и целые карманы обойм, но не единого чертового снаряда, без коего мои пушки были не более, чем просто побрякушками для богатых детишек. — Как они могли так быстро кончиться? — недоумевал Джерард, разглядывая пустую банку, словно сейчас он найдет в ней второе дно с еще парочкой капсул в нем. — Мне нужна новая пачка, — я взял его за запястье, — скажи мне, что у тебя есть. Уэй молчал, в его глазах было сожаление, и я знал, что нет ничего отвратнее такого взгляда. — Ты меня разоришь, парень, — он развел руками, — надо достать деньги, чтобы купить еще, а у меня с этим туго, сам знаешь. Его семья была не из бедных, но Джерарду денег никто никогда не давал, потому что пару лет назад его мать осознала, что ее сынишка в огромных количествах куда-то сливает наличные, а домой возвращается ближе к ночи. Донна ничего не знала о наркоте и выпивке, но подозревала, я уверен в этом. — Ты ублюдок, я доверил тебе свое психическое состояние, так придумай что-нибудь! — я не злился в полной мере, но желал, чтобы Уэй так считал. Со следующего утра мы числились в составе работников той самой забегаловки, и я не мог придумать более ироничного расклада. Все шло по накатанной: вначале я сдерживаюсь, сглатываю, но ничего не забываю, а спустя время начинаю свирепеть. Таков концепт общения: ты либо терпеливая подстилка, либо несдержанный ушлепок. Люди видят мир в черно-белых тонах, для них не существует переходных стадий между «ангелом» и «тем еще мудилой», они видят только конечный результат, но не процесс, и меня это вымораживает, потому что я знаком с подноготной этого самого процесса, я будто его Создатель. Если изо дня в день донимать обычного человека, то это будет сравнимо с ковырянием ранки кончиками пальцев, и, когда она начнет кровоточить и щипать, человек выйдет из себя. Со мной несколько иначе: если не давать мне покоя, то такое можно сравнить с самоподрывом. Во мне слишком много страсти к разрушению, чтобы так легко обучиться отходчивости и безмятежности. — Айеро, сюда подойди, — приказной тон по отношению ко мне — идеальный динамит. — Что это? — мужчина указал на фритюр и надменно глянул на меня. — Это фритюрница. Что-то еще? — я собирался возвращаться к своему делу, но меня одернули. — Я вижу, идиот, — а это было очень зря, — как ты жаришь картошку? У тебя паралич что ли? — я нахмурился и сильнее сжал рукоять сетки, сукин сын так выводил меня из себя, что моя мать могла бы ему позавидовать. — Ты слышал мой вопрос?! — Я слышал! — Так в чем проблема? — он повышал голос. — В том, что ее нет, отвали от меня и занимайся своим делом, кретин! — на меня брызнуло масло, и я зашипел, прижимая обожженный палец к губам. — Фрэнк, чувак, — Джерард стоял рядом и произнес это крайне тихо. — Прочти раздел о технике безопасности, а потом бросайся оскорблениями, ты просто смешон, — парень поднял брови, и я был готов вырвать их ему. — Ты ничего не попутал? — на моем плече оказалась рука Уэя, и после этих слов я обернулся на него. — Я не успокоюсь, даже не думай, блять. — Тебя отсюда выпрут, — он хмыкнул, это взорвало меня. — Меня выпрут за то, что я неправильно опускаю картошку во фритюр?! Вы думаете, я даже этого не умею? О, давайте я покажу, как это делается, и вы отвалите, — я дернулся в сторону заготовок, и тот уебок обвил свою ладонь вокруг моего предплечья, отрицательно мотая головой, я начал вырывать руку из его хватки. — Да ладно вам, — Джерард тронул меня за кисть, и я неожиданно для самого себя перехватил его за запястье. Не всякий сможет понять, почему мою ярость так легко подпалить, но вследствие ситуации мне следовало проявить агрессию, которой в один момент стало настолько много, что я перестал ее контролировать и перешел допустимую черту. Мне нравится врать, утверждая, что временами я выхожу за рамки приличия, будто они всерьез когда-то существовали для меня. Запястье друга оказалось сначала в моей искусанной ладони, а затем я окунул его кисть в кипящее масло, просто чтобы оба придурка испугались и заткнулись. Уэй вскрикнул и задышал сквозь зубы, выпуская из себя воздух с характерным шипением, он дернул руку на себя в очередной раз, и я, сжалившись, отпустил ее. Все стояли, перешептываясь и пялясь на нас, я опустил веки, запрокинул ватную голову и почувствовал, как все ускользает от меня. По мне сочилось отвращение и чужие взгляды, я был под целым водопадом из кипятка осуждений, ослепший, несуществующий, бескостный. С Джерардом тут же забегали, как с малым ребенком, обработали его руку, замотали изорванными бинтами с желтоватым оттенком, а он все отталкивал лезших к нему девчонок и оборачивался на меня. — Да плевать, — Уэй криво и фальшиво улыбнулся, — с кем не бывает. — Ни с кем не бывает! — девушка укоризненно тыкнула в меня пальцем. — Только он мог такую херню выкинуть. «Наверное, в этом все и дело», — думал я. Наверное, я просто был слишком мягкотелым по отношению к чужим людям, они не осознавали, с кем имели дело, не тряслись и не убегали от меня в страхе. Но на самом деле гораздо больше значения я тогда придавал воплощению в жизнь мысли о том, что я не должен подпускать собак близко, что мне надо выживать, спасать себя, ценности и сознание. Не было никакого дела до растраханных девчонок с комплексом неполноценности и недостатком внимания. Что ж, меня уволили за этот инцидент. Дело в том, что в нашем сволочном мире мало прощения и сострадания, поэтому мне попросту не дали второго шанса или возможности исправиться. Хотя я бы не исправился.

***

— Мне надо в ванную, Джерард, время вышло, — произнес я, открывая дверь в комнату, где парень больше получаса возился со своей рукой. Он обернулся на меня и хмыкнул, уточнив, как хорошо на мне сидит его футболка, за что получил шлепок по обожженной ладони. — Не шути со мной так, — я сжал место с покрасневшей кожей и волдырями между пальцев, Уэй заскулил от боли. — Уходи отсюда. — Помоги мне с бинтами, и я уйду, — он протянул белый моток и вложил его мне в ладонь. Лишившись возможности выбора, я начал без особой осторожности заматывать руку друга. Мне думалось, что он мой верный пес, который даже после того, как я вырежу ему язык и отрублю пальцы, останется со мной без единого притязания. Каким же идиотом надо уродиться, чтобы вот так относиться ко мне, да и вообще к людям? — Я подумал, что останусь там работать, — он поднял на меня свои неспокойные глаза и ухмыльнулся, — накоплю тебе на нейролептики, и все снова будет хорошо, чувак. Как музыка для моих ушей. Джерард был настолько слепо предан мне, что это вызывало чистое умиление и одновременно с тем безумное недовольство. Он должен был быть предусмотрительнее, видеть то, как я его использую. Но, к сожалению, необходимое не всегда гуманно, так что я просто покивал в ответ и продолжил накладывать бинт. — Я не виню тебя, но это было немного… Неприятно, — его голос скрипел, должно быть, от того, что Уэй завизжал тогда. — Они довели меня, ты же видел. Я не стал бы делать то, что хотел тот парень, я не какой-то сраный мудак, чтобы выслушивать ненужные мне советы, а он не знал, когда следует заткнуться, — между нами повисла тишина, я слышал, как Джерард вздохнул. — Что ты сказал брату про это? — Что я сам обжегся, — он безнадежен. — Майки бы просто взорвался, узнав, что это сделал ты, — парень захихикал. С перевязкой было покончено, но кисть друга все еще оставалась в моих ладонях. Не знаю, что в его словах привлекло меня и застопорило, но я поинтересовался, почему он это делает, и что им движет, и в ответ получил молчание. Мы оба понимали, что это означает. В такие моменты я осознавал, насколько меня заебал его необоснованный альтруизм, но, возможно, в этом и заключался принцип дружбы. На его месте я бы вцепился себе в горло и придушил бы себя от нежелания быть вот таким. В звенящей тишине наши взгляды встретились, и Джерард неожиданно для меня аккуратно подался вперед, будто опасаясь чего-то, и прикрыл веки. Я почувствовал его горячее дыхание на своих губах, но вовремя успел наклониться в обратную сторону, врезавшись затылком в стену и избежав того, чего я точно не хотел. Парень обхватил руками мое лицо, о правую щеку неприятно шаркался бинт; ладонями я надавил на его плечи, не желая калечить друга, но пытаясь отстранить. Джи еще раз двинулся навстречу мне, накрывая своими влажными от слюны губами мои и замер в таком положении. Мы целовались раньше лишь единожды, и я клянусь, что с того раза немногое изменилось в самом Уэе. Я сразу же жестче толкнул его в грудную клетку и сдвинул брови. — Какого черта ты вытворяешь? — мой голос был негромким и больше удивленным, чем злым. И Джерард тут же ответил, вводя меня в ступор. Парень был под транквилизаторами, но они лишь усыпляют нервную систему, а не путают сознание и мысли, оттого я вдвойне опешил. Он так давно не говорил этого, и что-то во мне щелкнуло, новое чувство рождалось внизу живота и обволакивало все мое тело. Вот так вот — высшая степень иронии. Я отрицательно помотал головой, революции моего психоза не позволяли избрать верный путь, поэтому я будто ориентировался в темноте в поисках подходящего ответа. У Джерарда было полное право ненавидеть меня после следующих моих действий, но он не смог бы этого сделать. Я схватил его плечо, вжимаясь большим пальцем в ключицу, ударил друга под дых не в полную силу и оставил одного в ванной с отскакивающей от стен фразой: «Я не педик». Нельзя было позволять таким чувствам брать верх — это один из самых важных принципов. Уверен, меня можно понять, но я не прошу об этом, я тот еще ублюдок, не чертова модель для подражания или нытик, ждущий сочувствия.