For Sale

Солнечный свет пробивался сквозь белоснежные занавески, согревая своим теплом спящую на кровати пару. Ночью Мамору крепко обнял Усаги, а она в ответ прижалась к нему еще ближе. Казалось, что этим двоим было настолько удобно, что они запросто могли бы проспать до полудня. Но, к сожалению, подобного шанса им не представилось. — Не думаю, что нам стоит это делать, Рей, — прошептала Минако. — Расслабься. Мы просто проверим как они, — тихо ответила Рей, шагая по коридору. — Ну, то есть, я надеюсь, что если когда-нибудь я не спущусь к завтраку вовремя, то ты проверишь, все ли у меня в порядке. Минако согласно закивала, однако продолжила: — И все же, мы могли сначала хотя бы позвонить. Рей пожала плечами. Ей казалось, что так намного веселее. В конце концов, ей редко выпадала возможность подшутить над своим почти что идеальным старшим братом. — Давай сначала к Усаги. Она может помочь нам позадирать Мамору, — предложила Рей. Минако согласилась, надеясь, что сестра уже вышла из депрессии, в которой находилась с самого дня ареста. Тихо постучав и не дождавшись ответа, Минако открыла дверь в комнату Усаги, и тут же, ахнув, выскочила из дверного проема обратно в коридор, закрыв ее. — Что?! — спросила Рей, испугавшись реакции Минако. — Что ты видела? Минако закрыла рот рукой, в попытке приглушить хихиканье, и Рей вздохнула с облегчением, понимая, что это точно никак не связано с каким-нибудь суицидом или чем-то вроде того. — Гомен, Рей, ты сама должна это увидеть, — ответила Минако, все еще тихо посмеиваясь. Она отступила в сторону, открывая Рей полный доступ к двери. Та медленно, как и сама Минако минутой ранее, открыла дверь, вот только в отличие от подруги не закрыла ее, а остановилась в дверном проеме с глуповатой улыбкой на лице. Минако ахнула, увидев как Рей делает шаг в комнату. — Рей! — прошипела Минако, когда та уже сделала второй шаг. Минако снова попыталась привлечь внимание Рей, но было поздно. Еще два шага, огромный прыжок и Рей уже взобралась на кровать, накидываясь на спящего брата. — А-а-а-а, — завизжали двое, что всего мгновение назад мирно спали. — С добрым утром Усаги и Мамору, — прокричала Рей в уши сразу обоим, поскольку они все еще были в объятиях друг друга. Минако, краснея, стояла в дверном проеме, прикрывая рукой рот. — Что происходит? — спросила Усаги, с явно проступающим на лице замешательством. — Рей… — прорычал Мамору глядя на сестру. Заметив этот взгляд, она мигом вскочила с кровати, и Мамору осталось лишь наблюдать, как сверкают ее пятки. — Я, наверно, тоже пойду, — с легкой улыбкой проговорила Минако, нащупывая позади себя дверную ручку. Когда дверь с щелчком закрылась, и они снова остались одни, Мамору, немного ослабив объятия, повернулся к Усаги. — Ты в порядке? — спросил он почти что шепотом. Казалось, что Усаги все еще находится в легком недоумении, однако, произошедшее далее заставило удивиться уже самого Мамору. Усаги начала смеяться. И это был не обычный смех на манер «ха-ха, это было смешно». Это был хохот, от которого сводило желудок и не хватало воздуха в легких. Это было больше похоже на «я-сейчас-посинею-потому-что-не-могу-остановиться». — Усаги? — Гомен, но это было так смешно! — проговорила она, пытаясь успокоиться. — Ты бы видел свое лицо! — Мое лицо? Да ты единственная из всех выглядела абсолютно потерянной, — парировал Мамору, широко улыбаясь. — Ах так? — со злобным блеском в глазах крикнула Усаги и, вырвавшись из его объятий, схватила свою подушку. Так и началась первая в истории «Усаги против Мамору» битва на подушках.

***

Когда живешь в доме, в котором число женщин значительно превосходит количество мужчин, сплетни разносятся со сверхзвуковой скоростью. И, как и положено сплетням, они чаще всего превращаются в испорченный телефон. Таким образом то, что изначально было обычным разговором между Макото и Рей о том, что та увидела в спальне Усаги и о своей возможной смерти от рук собственного брата, превратился в пересуды о том, что Усаги провела ночь с Мамору, а позже и вовсе, что она, вероятнее всего, носит его ребенка. И это казалось правдой, ведь тогда можно было легко объяснить странное и непонятное настроение, что не покидало Усаги последние несколько недель. После обеда и полученной возможности опровергнуть некоторые из гуляющих по поместью слухов, Усаги с Мамору ретировались к себе в пентхаус. Какое-то время они, окутанные уютной тишиной, просто сидели на балконе и наслаждались видом города, что раскинулся под ними. Это было впервые за весь месяц, когда Усаги чувствовала себя по-настоящему хорошо. Однако в этот самый момент она осознала, что практически ничего не знает о своем новом владельце. — Мамору? — Да, Усаги. — Почему ты это делаешь? — спросила она, не в силах выдержать зрительный контакт. — Усаги? — переспросил Мамору так, словно ждал пояснений. — Почему ты это делаешь? Все это? — повторила Усаги, поднимая глаза, чтобы, все же, встретиться с Мамору взглядом. — Почему ты помогаешь женщинам? И как вообще тебе удается помогать стольким? Мамору опустил глаза, упираясь взглядом в колени. Руки его неосознанно сжались. Заметив это, Усаги решила, что ее любопытство может подождать. — Не волнуйся. Ты не обязан мне рассказывать. И снова повисла тишина. Солнце уже клонилось к горизонту, но темнота не торопилась прятать алый диск в своих объятиях. Не отводя взгляда от утопающего в закатных лучах города, Мамору начал говорить. ------------------------------------------------------------------------------------------- — Мам! — крикнул тринадцатилетний Мамору, стоя на самом верху парадной лестницы. — Мамору, сегодня я поздно вернусь с работы, — ответила женщина, зная, что единственный сын беспокоится о ее безопасности. Глядя на всю ту агрессию, что захлестнула мир, могла ли она винить его. И все же, этот кошмар, пока что, не подобралась к их городу достаточно близко, так что она настояла на том, что продолжит работать. — Мам, пожалуйста, будь осторожна, — сказал Мамору, сбегая по лестнице, чтобы обнять её на прощание. — Буду, дорогой. А сейчас мне нужно идти, иначе мои пациенты начнут нервничать, — ответила она с улыбкой. — Скажи сестрам, что я буду дома около пяти вечера. Папа, вероятнее, вернется чуть позже. — Хорошо, мам, — ответил Мамору, глядя, как она выходит за дверь их поместья. ------------------------------------------------------------------------------------------- — Той ночью она не вернулась домой. Так же, как и отец. Первая атака в этом городе пришлась именно на больницу, где они работали. — Мамору замолчал и утер слезу, что норовила вот-вот скатиться по щеке. — Мы с сестрами просидели за обеденным столом до семи вечера. Мама опаздывала уже больше, чем на два часа, и мне было страшно. А в восемь часов со слезами на глазах пришла наша старенькая соседка. Бабушка знала, что наших родителей нет дома: машин возле двора нет, дети в одиночестве сидят за обеденным столом — все говорило само за себя. Она принесла нам неутешительные новости. В репортажах говорилось, что группа протестующих, агрессивно настроенных мужчин подорвала больницу, потому что были уверены, что там, оказывали помощь раненым женщинам. Мамору замолчал и перевел взгляд на своего единственного слушателя. Все это время Усаги просто сидела, уставившись куда-то в пустоту. По ее щекам текли слезы, однако она даже не пыталась их утереть. — Усаги? — взволнованно позвал Мамору. — Моего отца убили, когда мне было пять лет. Без причины. Просто потому, что он мужчина. — Я знаю, — просто ответил Мамору. Молчаливое спокойствие повисло между ними, пока они наблюдали, как солнце исчезает за верхушками домов. Не проронив ни слова, Мамору встал и подошел к Усаги, в глазах которой отражались сверкающие лучи закатного солнца. Она тихо вздохнула, когда Мамору мягко коснулся рукой ее плеча, и поднялась со своего места. Когда они вдвоем зашли в гостиную, на часах было почти девять. Однако, несмотря на это им не хотелось ни спускаться к ужину, ни делать что-либо еще. Было лишь одно единственное желание — остаться в обществе друг друга. Так что, не задерживаясь надолго в комнате, они направились прямиком в спальню Мамору, где забрались в уютную постель и, заключив друг друга в объятия, начали погружаться в сон, хотя на глаза все еще продолжали наворачиваться слезы.

***

Колонна танков передвигалась по улицам одного мирного города. Его огромные и красивые когда-то строения были разрушены и окутаны черными тучами густого дыма. Деревья, коими были усажены парки, были вырваны с корнем из земли, а когда-то голубые водоемы теперь окрасились различными оттенками коричневого. Пришла война и принесла с собой множество боли. Один из немногих городов во всем мире, что не хотел иметь ничего общего с этой войной — Токио — накрыло волной противостояния между мужчинами и женщинами. Невинные дети, оплакивающие своих родителей, сидя над их телами. Животные, умирающие от голода, так и не дождавшись своих хозяев. Младенцы, всю ночь умывающиеся слезами из-за звуков проносящихся в воздухе снарядов. Конечно, были смельчаки, что открыто протестовали против этой войны, пытались достучаться до причастных к ней людей, но ни мужчины, ни женщины, начавшие весь этот кошмар, не желали слушать. Тех, кто пытался остановить солдат, признавали предателями и, по сути, врагами. Им везло, если их просто расстреливали на месте. В противном случае, с ними обходились так же как с евреями в концлагерях времен Гитлера, если не хуже.

***

Мужчины в военной форме ходили от одной двери к другой. Имена собирались и официально документировались. Женщины подходящего возраста отбирались из семей и отправлялись в тренировочные лагеря. Некоторым матерям, тем, которые не представляли угрозы для мужчин, позволялось растить своих детей, особенно если среди них были мальчики. Другие же семьи, чаще всего те, в которых не было мужчин, были попросту разорваны на части. На двух противоположных концах города, в одно и то же время, прозвучал стук в двери двух таких непохожих домов.

***

Сон Мамору — Мне нужен мужчина этого дома, — требовательно и сурово проговорил солдат в серой униформе и планшетом в руках. — В этом доме больше нет взрослых мужчин, — ответила Икуко, держа на руках маленького трехлетнего Шинго. — Я мужчина, — тут же отозвался малыш, вызывая у солдата смех. — Не сомневаюсь, что так оно и есть, — сказал он, и перевел взгляд с мальчика на Икуко. — К какой партии вы принадлежите? — Мы не поддерживаем ни одну из них. На протяжении всей войны мы с мужем держались настолько нейтрально к ситуации, насколько это было возможно. Однако, он все равно был застрелен. — Чувствуя, что голос ее начинает повышаться, Икуко глубоко вдохнула и попыталась успокоиться. — Все, чего я хочу — это всего лишь вырастить своих детей, как того хотел бы мой муж. — Хороший ответ, — кивнул ей солдат. — Имена ваших детей и их возраст. Подождав, пока офицер будет готов записывать, Икуко ответила: — Усаги — восемь, Минако — семь, Шинго — три. — Спасибо. Пока что ваша семья может остаться здесь. И даже не думайте пользоваться своим удачным положением, — еще раз коротко кивнув, скорее всего, отдавая дань тому воспитанию, что дала ему его собственная мать, мужчина развернулся и ушел. Икуко сделала шаг назад и закрыла дверь прежде, чем рухнуть на пол. Две светленькие девочки, что слушали разговор из-за угла подбежали к матери. — Мама, ты в порядке? — обеспокоено спросила маленькая Усаги. Икуко подняла глаза на своих дочек и с облегчением вздохнула. — Да, пока что. Сон Усаги — Мне нужен мужчина этого дома, — требовательно и сурово сказал солдат в серой униформе и планшетом в руках. — Я мужчина этого дома, — ответил шестнадцатилетний мальчик. — Где твои родители? — поинтересовался солдат с чрезмерным любопытством. — Они погибли, когда начались первые атаки на город. Они работали в больнице, — ответил Мамору, не позволяя эмоциям взять над собой верх. Офицер кивнул и перевел взгляд на свой планшет. — В моих бумагах указано, что у тебя есть две сестры. Как насчет них? — Тоже скончались — обе. Моя старшая сестра была изнасилована, забеременела и скончалась два года назад во время родов. Младшая погибла во время нападения на женский пансион, в котором училась. Можете проверить, в документах все это указано, — проговорил Мамору пустым голосом. Офицер снова кивнул. Он помнил нападение на школу для девочек, ведь сам принимал в нем участие. Что же касалось старшей сестры, то изнасилование было скорее всего правдой, да и при отсутствии должного медицинского ухода было вполне ожидаемым, что девушка не выжила. — Ну, что ж, хорошо. Спасибо, — сказал солдат, поворачиваясь чтобы уйти. Мамору закрыл дверь, без сил опускаясь на пол. Вся его внутренняя стойкость ушла на сохранение этой маски безразличия на лице. — Мамору, все в порядке? — спросила высокая девушка лет девятнадцати, держащая на руках двухлетнюю малышку. Рядом с ней стояла еще одна девочка, которой было не больше восьми. — Да, пока что.