Protect Me From What I Want

Пей, моя девочка, пей, моя милая, Это плохое вино. Оба мы нищие, оба унылые, Счастия нам не дано. А. Вертинский — Марси, я пошел! — крикнул я, на ходу подхватив гитару. — Хеллен! Твои маленькие ножки громко затопали из гостиной, и вскоре ты уже была у меня на руках. — Не урони ребенка, дурень, — недовольно проворчала Марселин. — И давайте быстрее, у меня дел по горло, некогда тут стоять и вас провожать. — Хватит ворчать.  — добродушно проронил я — такие слова мне слышать было не впервой. Нацепив на Хеллен шапку и ботинки, я опустил ее на грязный пол в прихожей и открыл дверь. Выходя из квартиры заметил, как Марселин достает из кармана пачку сигарет, но я не успел ничего сказать по этому поводу, как прямо у меня перед носом закрыли дверь. — Почему мама такая злая? — спросила ты, когда мы отошли от дома. — Мама не злая, глупенькая. Она просто устала. Нам нужно дать ей побыть одной. — Мама больше не хочет нас видеть? Хеллен подняла на меня свои грустные глаза. Я тут же проклял себя за неверную формулировку предложения. Идиот, как Марси всегда говорила, что с него взять. — Я не это имел ввиду. Ну, просто людям иногда нужно отдыхать: почитать книжку в тишине, например, или поиграть в игрушки. Ты ведь любишь играть в игрушки, да? И для этого, и для того, чтобы отдохнуть, иногда требуется концентрация и тишина. — А что такое коси…тация? — Ну… Это когда ты на чем-то очень-очень сосредотачиваешься. Мы направлялись к центру. Я подхватил тебя на руки и посадил на плечи. Тебе так нравилось кататься у меня на плечах, а мне, даже при моем худощавом телосложении было совсем не тяжело. Ты была такой маленькой и легкой… Было прохладно. Длинные рукава и большой ворот твоего дешевого свитера, который мы покупали на вырост, защищали твои руки и шею от холода, так что покупать перчатки или шарф не требовалось. Это хорошо, в последнее время мы едва сводим концы с концами. До центра оставалось пару минут ходьбы — я там зарабатывал. Хотя «зарабатывал» это, наверное, сильное слово. Может, покажется несправедливо, что твоя мама работала на какой-никакой, но настоящей работе, а я пел с тобой песенки на улице — думаю, ты должна помнить, что это тоже была тяжелая работа. А если не помнишь, то подумай — я знаю, ты умная девочка — летом в нашем городе очень жарко (ведь наш город расположен в низменности), а зимой слишком холодно. Осенью дожди и все прохожие спешат домой, не останавливаясь ради моих песен, а весна… Весны здесь всегда мало. Помню, ты была очень болезненным ребенком, и что лекарства всегда были дорогие. Ты, как настоящий взрослый человек, ругалась со мной в аптеке из-за цен. Ну правда ведь, несправедливо. Персонал парочки аптек после такого были не рады нашему очередному приходу, а возвращаться приходилось чуть ли не каждый месяц. Но не потому что ты была непослушной и выходила на улицу без куртки и шапки зимой - в твоей слабости были виноваты мы.

***

Мы с Марселин сидели на продавленном диване и смотрели какую-то программу на нашем раздолбанном, и, кажется, украденном телевизоре, и абсолютно ничего не предвещало появления на свет нового члена семьи. Мы даже не думали об этом. Почему? Да потому что в запасе было целых два месяца. Роды на седьмом месяце не входили в наши планы. Я почувствовал страх, холодными коготками взбирающийся по моей спине, заставляя испытывать самую что ни на есть настоящую панику. Глаза Марселин выражали неимоверный страх. Она все время кричала: — Почему сейчас? Почему?! Так не должно было быть! Я не мог ни ответить, ни пошевелиться. Наверное, я тогда был похож на абсолютного безвольного тупицу. Марселин подняла на меня взгляд. — Какого черта ты стоишь, идиот?! Вызывай скорую! Я обернулся на звук. Марселин молчала и смотрела на меня стеклянными глазами. «О господи…» — проговорила она и я осознал, что происходит. Напряжение нарастало, дрожащими руками мне сложно было набрать номер скорой. Под проклятия Марселин мне все же удалось это сделать. Гудки были с вечность длиной. На глаза непроизвольно навернулись слезы. В спешке сделав все то, о чем меня просили, я повернулся к Марси. Она смотрела не на меня, а куда-то в пол, стояла на колене, тяжело дыша, и держалась за живот. Бросив трубку, я подбежал к ней и помог подняться, усадив ее на диван, и, как идиот, все повторял фразу «все будет хорошо, потерпи, они скоро приедут», хотя сам в это верил не особо сильно. Этих сукиных детей пришлось ждать сорок минут. Сорок минут мы с Марселин сидели на диване и я слушал ее стоны и плач. Когда медики наконец-то постучали к нам в дверь, я распахнул ее с твердым намерением врезать им. Но не успел я произнести ни звука, как меня оттолкнули в сторону и с носилками помчались к Абадир. Все это время меня не отпускало чувство тревоги, причину которой я сам не знал. Врач сказал, что роды на седьмом месяце явление хоть и необычное, но для ребенка серьезной опасности не представляют. Но я не поверил ему, думаю, он сказал это только для того, чтобы нас успокоить. — Вы хотели бы присутствовать на родах? Я не знал что меня ждет, хотя я думал, что был готов ко всему. — Дышите, мисс! Еще! Вы не должны уходить, ясно? — кричал доктор, стремительно пересекая коридор по направлению в реанимацию. Когда мы прибежали, медсестры и акушеры бегали вокруг, суетясь. Я не понимал что происходит. Все должно было быть совсем иначе… — Кто его впустил?! — указал на меня другой доктор. Обстановка стала еще напряженнее. — У нее тяжелое состояние! Нельзя впускать в реанимацию никого! — он перешел на крик. Я стал паниковать еще сильнее. — Извините, сэр, Вы должны немедленно покинуть… - Нет, — перебил акушер, который за все это время ни разу на меня не взглянул, — Пусть сядет рядом с ней. Мне принесли стул и усадили на него. Самостоятельно у меня бы это вышло не сразу. Я до сих пор не мог понять, что за чертовщина происходит. Марселин перестала издавать мучительные стоны, и теперь лишь смотрела на стену стеклянными глазами и тяжело дышала. — Как Вас зовут? — Маршалл… Ли. — Матка шесть сантиметров, — проговорил врач и снова переключился на меня. — Хорошо, Маршалл, где родители? — Родители… Они… Не знаю… Их нет. Я старался отвечать быстро и внятно, не подавая вида о том, что вот-вот упаду со стула в обморок. — Вы брат? — Муж. — Период времени между схватками? — Что?.. То есть? — Роды первые? — Да. Врач наконец-то посмотрел на меня. Он немного помолчал, затем продолжил. — У твоей жены серьезные проблемы, Маршалл. Постарайся вернуть ее из прострации, иначе все плохо обернется, даже для ребенка, ясно? Я кивнул. Дальше я не замечал и не слышал никого. Передо мной лежала Марселин и мысль о том, что я могу потерять ее и ребенка. И то, что все в моих руках еще сильнее меня пугало. Я схватил ее руку и сжал ладонь. Коснулся ее лба и вытер холодный пот. Она не реагировала никак и ни на что. Она медленно моргала и продолжала смотреть куда-то вдаль. Я не знал что с ней, такого раньше не было. Я знал, что роды — процесс тяжелый, но не задумывался об осложнениях. Мне казалось, что она покричит, пока я буду держать ее за руку, а после мы спокойно вернемся домой втроем. — Марселин… С каждой минутой она все сильнее напоминала труп. Единственное, что подтверждало о том, что она жива — противное пищание кардиомонитора. — Что с ней? — наконец-то вымолвил я, но никто не обратил внимания. Все бегали и с чем-то возились. — Что, блядь, происходит?! — Психические заболевания имеются? — я покачал головой. — Скорее всего это от стресса, предродовая паника. Иначе это не объяснить. — Почему она еле дышит?! — Маршалл, Вы здесь для того, чтобы отвечать на вопросы и спустить жену на землю. — Почему Вы ничего не делаете?! Почему Вы закололи ей руки всякой дрянью и без остановки наблюдаете за вагиной?! Сделайте уже что-нибудь! — Мы ничего не сделаем, пока не найдем медкарту, сэр. Благо, через несколько минуту забежала еще одна медсестра с книжкой в руках и встала позади доктора. — Марселин Абадир — семнадцать лет, - пробурчала она, — Аллергии на препараты нет... Роды первые... Тахикардия... в двенадцать лет принимала транквилизаторы... в пятнадцать излечена от анорексии... Из наиболее важного тахикардия, сэр. — Если не кесарево сечение, то?.. Матка семь сантиметров уже более получаса. — он глубоко вздохнул и тяжело выдохнул, — Маршалл, при первых родах схватки длятся от 13 до 18 часов. С вами прошло полтора часа. Есть конечно исключения, но… Мы сделаем все, что в наших силах, если она не очнется. — Сэр, — ко мне подходит медсестра с бумагой и ручкой, — В случае непредвиденных обстоятельств, подпишите в коридоре кого оставить в живых — ребенка или мать. По правилам всегда мать, но у Вас есть выбор… В этот самый момент я перестал себя контролировать. Сердце облилось кровью от мысли, что мы вернемся домой не втроем, а может даже и вовсе один… Я не смогу это пережить! Я просто не хочу и не стану жить без нее! Я выбил планшет с документом и ручкой из рук медсестры и закричал: — Да идите вы нахуй! Тогда я просто подошел к Марселин и ударил ее по щеке. Я не понимал, что творю и зачем я вообще это сделал. Но это помогло! Это действительно помогло и больше я ни о чем не думал. Марселин резко вскочила, тяжело заглатывая воздух. Я не знал, смеяться мне или плакать — все получилось одновременно. — Молодец, Маршалл! — воскликнул врач. — Можешь ведь, если захочешь! Эту фразу я часто слышал в детстве. И тогда мне просто стало смешно. — Чем выявлена тахикардия? — Я не могу найти… — Здравствуйте, Марселин, — улыбнулся врач, — Как ваше самочувствие? Она молчала и в недоумении оглядывалась по сторонам, затем издала протяжный мучительный стон. — Марселин, все, что Вам нужно — это упереться подбородком на грудь, держать мужа и медсестру за руку и дышать. Ясно? Она кивнула. Дальше все пошло по плану, пока она снова не начала терять сознание. Бить ее снова я точно не собирался, поэтому категорически отрезал «нет» на вопросительный взгляд врача. — Марселин, мы все еще здесь, не покидай нас. Еще немного! Совсем чуть-чуть! Последний крик. Она сжала мои ладони так, что они покраснели. Я собрал все свое мужество в один большой вдох и сжал в ответ ее бледную ладонь. — Четыре двадцать четыре, — озвучила медсестра, другая записала. — Это девочка. Но в реанимации стояла тишина. Плакать? Смеяться? Кричать? Хотелось сразу все и одновременно, и пусть это глупо, но, черт возьми, мы пережили эту ночь и все замечательно. Мне хотелось взять Марселин на руки, забрать ребенка и больше никогда в жизни не подходить близко к этой чертовой больнице. — Эй, Марси... У нас получилось! Ты слышала? Это девочка! Я снова схватил ее ладонь, которая почему-то все не переставала дрожать. До меня доносились ее тихие всхлипы, а я даже не обратил внимания на то, что все до сих пор бегают и теперь даже еще быстрее. — Почему… Почему она молчит?.. — тихо спросила Марселин, спустя несколько мгновений, наконец посмотрев на меня. Я не мог ответить. Я словно проглотил язык. Почему я не обратил на это внимание? Он ведь и правда… - Маршалл, почему она молчит? Так не должно быть... Почему?... Ее слова проносились мимо моих ушей, пока я наблюдал, как нашего ребенка пытаются вернуть к жизни. И все же хорошо, что ей этого не было видно. Младенца шлепали, брызгали на него водой, засовывали какие-то приборы во все, что можно. Он был таким маленьким, и… молчаливым. Так я и ответил. — Маршалл, сделай что-нибудь… - сглатывая слезы, вновь заговорила она, — Почему она такая молчаливая?.. Научи ее говорить, пожалуйста… Сделай что-нибудь… Маршалл… Я безостановочно проглатывал нарастающие комки в горле, которые не давали мне состредоточиться. Да и что бы я сделал? Я не имел ни малейшего понятия. Она плакала и смотрела на меня, как когда-то в детстве, но теперь уже умоляла. И может когда-то в шестнадцать или пятнадцать лет я мог сделать все, чтобы она не плакала и выполнить любую просьбу, но тогда я был в тупике и до отвращения бессилен. Потому что на этот раз она не одна в ловушке жизни — здесь умирает и мой ребенок. Я зарылся пальцами в волосы и пытался их вырвать с корнями, но даже это сейчас не выходило. — Почему она молчит?! — закричала Марселин, — Почему она молчит?! Она кричала и плакала, повторяя одну и ту же фразу. Кричала до хрипоты, перейдя на шепот. Тихо плакала, нашептывая «почему она молчит?». Я был готов умереть на месте. Грудную клетку что-то рвало изнутри. Мне было жаль ее и я ненавидел себя за то, что бессилен. Я хотел продать душу, чтобы младенец наконец очнулся. Я прежде не верил в Бога, но сейчас не переставал кричать ему мольбы о помощи. Врачи игнорировали нас и мои крики. Но произошло чудо. Когда меня выпирали за дверь, как только я почти шагнул за порог, младенец наконец-то закричал. И, наверное, Бог все-таки есть или Дьявол купил мою душу… Я зарыдал. Марселин тоже. Мы не могли поверить в то, что все наконец-то хорошо. Мы выбрали для тебя имя «Хелен», означает «избранная». Но я решил прибавить еще одну букву «л» — «Hell». (Милая, ты только представь сейчас лицо медсестры, когда я ей это сказал). Выбирай сама, что тебе свойственно. Я думаю, ты стала совершенством. Мне нравится засыпать с мыслью о том, что тебя ждет великое будущее — ты родилась в самое удивительное время. К тому же многие известные люди, которые внесли свой вклад в науку, искусство или общество имели тяжелое прошлое. А прошлое у нас и правда было очень тяжелым.