Protect Me From What I Want

Никому из прохожих не интересна наша музыка. Как же я не люблю осень. И все те же одинаковые лица, которые проходят мимо нас каждый день. В первый раз было действительно много людей — маленькая девочка с сильным мелодичным голосом, который на секунду заставляет забыть об ужасных условиях, включающих в себя отвратительную экологию, шум мимо проезжающих и сигналящих в пробке машин и предосенней суете. Мысль о том, что Хеллен могла бы петь под мою музыку посетила меня не так давно. И это оказалось действительно толковой идеей. В тот день мы заработали в два раза больше повседневной прибыли. Слушателей особо трогало волнение в её голосе. И, конечно, её ангельская внешность — густые кудряшки до плеч, большие, полные надежды глаза, маленький носик и свитер-оверсайз, сидящий на ней, словно одеяло. Есть во всех детях что-то такое, что заставляет взрослого человека хотеть укрыть их от суровой реальности, даже если ребёнок чужой, и я думал об этом всегда, когда смотрел в глаза людям, что слушали нас. Не то что бы я любил детей — я всегда старался не находиться с ними один на один, так как при виде них меня охватывала некая паника и я не знал, как себя с ними вести, потому что сам себя ощущал иногда большим ребенком. Чувство безысходности душит меня, когда они задают вопросы, на которые я не в силах ответить. Но их взгляд, полный надежды, любопытства и невинности выбьет из колеи каждого. Хотя, дети разные бывают… В жизни мне доводилось встретить только одного наглого ребёнка, чья безжалостность и капризность перешла по наследству. С моей Хеллен все совсем иначе. Когда я узнал о том, что стану отцом, как бы странно не звучало, я поперхнулся чаем. Я не сразу понял что к чему и принял за шутку, но лицо Марселин было вполне серьёзным. Даже немного напуганным, наверное, из-за моего молчания. Но это молчание было не от испуга или нежелания становиться отцом, нет, а от того, что я не знал плакать мне или смеяться. Я не знаю, почему эта новость меня так обрадовала. Я ведь прекрасно понимал, что мы ещё один рот не прокормим, как и сказала Марселин, и вообще, это огромная ответственность, к которой мы, как мы тогда считали, в силу своего молодого возраста были не готовы. Но я был счастлив. Я хотел этого ребёнка. А другого варианта и не было, разве что, цитирую Марси, «столкнуть ее с лестницы или избить». Денег ни на аборт, ни на контрацептивы, конечно же, не было. И даже если бы были, я бы не позволил ей. Честно сказать, Марселин не была рада беременности. Новость её скорее шокировала. — Ты правда хочешь этого ребёнка? -спросила она меня тогда. Я кивнул. — Ты сейчас думаешь лишь о себе. Мы сами от голода скоро помрем, а тут ещё и ребёнок… Жалко мне его… До такой степени, что, кажется, когда он родится, а я плакать буду не от счастья, а от жалости к нему…» И она была права, почти как и всегда. Не вынесем. Но впервые за долгое время я поразмыслил оптимистично и на радостях поклялся, что подниму нас троих из бедности и все эти мучения и боль забудутся, как страшный сон. Но вот уже семь лет прошло, а клятву так и не исполнил. — Даже не знаю, как сказать. Туалет стал второй спальней. Постоянно бегаю в туалет: то блюю, то мочусь. Иногда и то и то одновременно! Я не знаю, как мне это выносить. Беременность ей тоже очень не нравилась. Она не чувствовала ни счастья, ни волнения, но только лишь стресс и дискомфорт, так что удивительно, что Хеллен родилась здоровой. Мои пальцы отпустили струны гитары, закончив песню, а я сам так задумался, что не заметил, как Хеллен перестала петь и присела, обняв колени. — Почему ты остановилась? -Я устала, — жалобно протянула она, — Никто нас даже не слушает. Почему мы все еще здесь, раз все люди проходят мимо, даже не останавливаясь? Вот и один из вопросов, ответ на который я не знаю. Гораздо проще объяснить, почему детей приносит аист, если вылезли они из живота. — Ты будто хочешь сказать, что все люди злые. Это не так, милая. Никто ведь не обязан нас слушать. Все торопятся домой, к своей семье. Мы ведь тоже можем понять их равнодушие. Она встала, стряхнула грязь с рукавов и посмотрела на меня: — Они нас не понимают и я не хочу их понимать! Она топнула ногой по луже и капли грязи полетели на меня. Я закрыл глаза и поджал губы, стирая рукавом с лица лужу. Хеллен осеклась и замялась, опустив голову: — Прости, пап. -Все нормально. Я встал, отряхнул джинсы, положил гитару в чехол, подхватил ее на руки и направился к перекрестку. — Но наказания никто не отменял. — Наказания? — возмутилась она. — Ты что, меня бить будешь? Я же случайно! — Боюсь, закон на Вашей стороне, госпожа Хеллен, и бить Вас нельзя. Но, однако, Вы пробудили древнее зло, которое очень не любит грязь. — Дракона? — она засмеялась. Я поправил волосы и тяжело выдохнул, в ожидании зелёного цвета светофора. -Гораздо древнее. — Мумию Фараона? — Почему ты решила, что он был злой? — Он ведь мёртв. И проснулся, чтобы меня съесть. — Может быть… — я оглянулся по сторонам и перешёл дорогу. — Но тогда и Фараона не было. Откуда ты вообще о нем узнала? — В тевизоре сказали. — Она склонила голову на моё плечо, — Я не знаю больше древних злов, которые были даже раньше Еглипта. — Египта. И с каких пор «злов» — это слово? — поправил я, улыбаясь. — Значит, ты сдаешься? — Да! Скажи! Какое древнее зло я пробудила? -…Марселин Абадир. Она громко и звонко засмеялась. Я пытался сообразить, в каком из супермаркетов продукты дешевле — тот, который ближе к нам, или тот, что на другой улице? — А маме король запрещает меня бить? — Закон, милая, закон. — Я посадил её на скамейку. — У нас и короля нет, у нас президент. — Короли вымерли? — Не совсем. Позже объясню. Лучше скажи, нет ли у тебя монеток? Я залез в задний карман джинс и достал несколько купюр. В переднем тоже оказалось немного денег. В целом, на продукты должно хватить. — Можно, я понесу корзинку? — Нет, мы возьмём тележку и ты будешь на ней сидеть. Она надулась: — Но я уже взрослая. Мне даже скоро в школу. — Ты будешь как в машине. Все взрослые водят машину. — Но ты не водишь. — Потому что мне двадцать пять, а машины можно водить с тридцати. Разумеется, я солгал. Все как и всегда: хлеб, молоко, яица, любимые печенья с мишками для Хеллен. Все необходимое дома ещё не закончилось. Я проехал мимо алкогольного отдела и сразу же вернулся. Может, взять вино? Пусть дешевое и противное, но, кажется, я уже скоро не выдержу, и на нервах выйду в окно. А вино поможет расслабиться. Всегда помогало. Мы прошли на кассу и встали в очередь. Очередь была длинной, но продвигалась быстро. Кассу обслуживала рыжая женщина средних лет со склонностями к полноте и усталым взглядом, в котором читалась неприязнь. Не было здесь счастливых людей. Все делились на «бедные» и «аристократы». Буржуазные классы, конечно же, жили намного лучше, и в подобные нашим районы почти не заходил, хотя я иногда вижу, как они проходят мимо меня, когда я сижу на своем привычном «месте работы». В городе нет ярких зданий или плакатов и что-то в этом роде. Все кругом серое и редко погода бывает «непасмурной». Стены неумело расписаны подростками и на каждом углу сидят попрошайки. По большей части алкоголики. На каждом углу мусор, воздух наполнен дымом. В этой дыре мы и, нет, не живем — существуем. Но есть и другая часть города, где все совсем иначе. И там редко встретишь бедного человека, вроде нас. С этим все сторого. Их высмеивают, презирают, выталкивают из зданий, магазинов. О равноправии тут ходят лишь легенды. Довольствуемся лишь тем, что мы не крепостные рабочие. Хотя, мало ли им что от скуки в голову взбредет. Как раз в таком районе, в таком супермаркете сейчас находимся мы с Хеллен. Почему согласился на её просьбы? Ведь он дальше от дома и на другой улице. Не знаю точно, но, может, хоть раз в жизни хотелось почувствовать себя нормальным человеком, ходящим в хороший магазин, а не в ларек с вечно грязным полом, просроченными товарами и вонючим грубым телом на кассе. Мы все никуда не торопились — у нас было все время мира. Лишь бы не попасться на глаза какому-нибудь наглому аристократишке и не ввязаться с ним в драку, как в прошлый раз. Ещё и штраф пришлось выплатить, хотя начал все он, и впоследствии пришлось неделю перебиваться одним только хлебом. Пока без происшествий. Все было не так плохо. И наконец очередь доходит до нас. Кассир посмотрела на меня, затем не Хелл и снова на меня. Озвучила итоговую цену. Я оцепенел. Как же я просчитался? — Сколько стоит вино? Она указала на монитор. Цена в два раза больше! — Что убирать? — Простите, на ценике совсем другая цена указана! Осознаю, что вот-вот подерусь с кассиром за бутылку вина как какой-то алкоголик. Угомонил свой пыл и глубоко вздохнул. — Что убирать? — уже грубее сказала она — Вино, разумеется. -Стойте! — голос из толпы, стоящей за мной. — Отойдите… Отойдите… — проносится сквозь толпу, и наконец появляется молодая девушка, и, поправляя шляпу, улыбается мне. Я в недоумении смотрю на неё, она на меня и Хеллен. Могу ли я её знать? Это вряд ли. По ней видно сразу — знатная особа. Даже в знакомых таких нет. — Я расплачусь. — говорит она и достаёт из карамана красную купюру. Весьма большую. Как моя зарплата за месяц. Помощник кассира за это время упаковал наши продукты и протягивает мне. Я, все ещё в оцепенении, беру пакет, благодарю персонал и выхожу из магазина, остановившись у входа. «Идиот… Нужно же было так просчитаться...» — проносится у меня в голове. Ладонь Хеллен у меня в руке, словно ладонь призрака, до этого момента не произносившего ни слова. Она что-что говорит, я делаю вид, что слушаю. Но мысли о другом. Кто эта девушка? Откуда она меня знает? Зачем расплатилась за нас? Вот уж не думал, что упаду в такую яму, что девушка из класса людей, которых я презираю, будет платить за мои продукты. Хеллен все равно — она ребенок. Она не особо задумывается о таком. А мне сложно переступить через свою гордыню. — У Вашей дочери чудный голосок. Я оборачиваюсь. Та самая девушка стоит передо мной и снова улыбается. — Вы даже не поблагодарили, — продолжает она, — и не попрощались. — Кто Вы? — обрываю я, унюхивая подвох. Просто так эта особа ко мне не подойдёт. -Грубиян, — снова улыбается. — Можно Вас проводить? — В этом нет нужды, — отрезаю я, подхватив Хелл на руки, и стремительно шагаю вперёд. Слышу звонкий и короткий удар каблуков об асфальт, все громче и ближе. И снова её голос: — Прошу, не будте скупы на слова! — Вы мне не импонируете. Сам не понимаю, почему считаю своим долгом окунуть её в грязь. Может, потому что так чиста и красива? Улыбается, потому что не знает другой жизни, кроме её. — Да постойте же! — она хватает меня за плечо, я останавливаюсь. Хеллен съежилась.- Я лишь хочу сказать, что слышала Вашу игру, пение и голос девочки. — Чудно, — усмехнулся я. — Видно, Вам понравилось. По четвергам автографы не раздаем. Нам пора, извините. — Я провожу. И не смейте отказывать! Я проигнорировал. Она восприняла это как согласие. — Это правда Ваша дочь? — Да. Я подумал, что если буду отвечать коротко — ей надоест и она отстанет. — Ого… — протянула она, — Вы больше походите на старшего брата, если честно. Сколько Вам лет? — Двадцать пять. Почему Вам так необходимо нас проводить? — Вам нужна работа? Я остановился. — Мой отец владеет в этом районе небольшим кафе. Я не люблю там находиться — как-то сухо. Но когда услышала Вашу игру я подумала, что музыка спасёт это заведение. — она немного помолчала, затем продолжила, — Я сначала постеснялась к Вам подойти, но когда встретила в магазине осознала — сам Бог этого желает! — Чего он желает? — Нашего разговора, мистер…? — Ли. Я Маршалл Ли. Мне… Нужна работа. — Замечательно! — она словно отлилась светом изумрудов. Такой сияющей улыбки я ещё не встречал. И, видно, она ощутила мой пристальный взгляд и мы словно умалишенные смотрели друг другу в глаза. Ещё немного и я бы совсем потерялся, но Хеллен застала нас в этом неловком положении и оно стало ещё более неловким. — Пап?.. Я прочистил горло, девушка поправила шляпу. — Где я… Где я могу Вас встретить? — она взглянула на ребёнка и снова на меня, — По поводу работы… Я поговорю с отцом сегодня же. — На работе и встретимся. Я протянул ей руку, она неловко её подала. Сквозь её кожаные перчатки я почувствовал тепло. И дрожь. Что её испугало? Хотя, мне нет до неё дела. Она достала из сумочки визитку и протянута мне. Я засунул её в карман и мы разошлись. Не подумайте, и в мыслях не было о симпатии к той девушке. И вряд ли будет. Начиная хотя бы с того, что я женат и безумно люблю свою жену. Она умнее, красивее, моложе и я прожил с ней полжизни. И собираюсь прожить всю оставшуюся. Я знаю, настанет время, и мы выберемся из выгребной ямы. Возможно, на работе в кафе мне будут платить лучше. И условия лучше, уже холодает. Со временем мы купим дом, далеко от всех, как и хотела Марселин. Там будет много деревьев и запах леса, а по вечерам мы будем лежать на траве и смотреть на ночное небо. Я, Марселин и Хеллен. Все, что у меня есть. В мире есть вещи дороже денег. Я не раз об этом задумывался. Лучше я умру от голода, но отдам свой ужин Хеллен. И лучше мне дадут срок, но я ограблю банк и отдам деньги Марселин. Она бы назвала меня эгоистом, который думает лишь о себе и плевать хотел на её чувства. Но я ведь выйду когда-нибудь из тюрьмы. А вот сама она будет большей эгоисткой чем я, если продаст себя на органы. Кому кроме неё ещё придет это в голову? Я пессимист, но она… Она нечто хуже. Я не знаю такого слова, чтобы описать её, ведь пессимист — уже предел. Расстояние между пессисмом и отпимистом — бесконечность, но то, что идёт после — уже пустота. Этого просто нет. А Марселин есть. Но все равно я её понимаю. И она меня понимает. Это чувство, когда готов в один момент отдать все, что только у тебя есть этому человеку, до последней пуговицы, ниточки, монетки. Готов свернуть горы и даже умереть. Это чувство страшное. И это не просто любовь. Это то, что уже идёт после неё. Да, любовь — это не бесконечность. После неё идёт сумасшествие, зависимость… Просто… Когда в очередной раз я теряю смысл всего, что делаю — я просто наблюдаю за тем, как Марселин прячет сигарету, как Хеллен надевает ботинки, размером с мою ладонь — я смотрю на них и понимаю, просто ради чего я это делаю. Потому что я хочу доказать, что слова «я тебя люблю» и «это случайно не Вы моя любимая дочь?» — это не просто набор букв.