On the edge of something beautiful

***

Первая мысль, что пришла мне в голову, когда я открыла глаза, – лёгкие наркотики не такая уж и плохая вещь, если благодаря им сны становятся такими реалистичными и желанными. Ещё мгновение мне потребовалось для того, чтобы уловить запах Шистада, который наполнял комнату, заметить, что соседняя подушка была помята, и осознать, что я лежу в тёплой пижаме, а не в нижнем белье, в котором засыпала. Я босиком прошла в ванную комнату: на полу были разводы, словно кто-то грязной половой тряпкой пытался убрать воду с кафеля, зубная щётка Кристофера лежала в раковине, а коробка с бумажными полотенцами была опрокинута на стиральную машину. Он словно в очередной раз не смог побороть свою ярость, навёл здесь беспорядок, но убрать за собой следы преступления просто не нашел в себе сил. Теперь я знала, что ночь с Шистадом не была сном, но это знание только усугубляло ситуацию. Потому что теперь Крис не спишет всё на эффект алкоголя или травки, как он это удачно сделал с нашим поцелуем на его вечеринке: в этот раз он был трезв. И я прекрасно понимала, что существует только два объяснения, которые более или менее могут оправдать его вчерашнее поведение. Либо он разделяет мои чувства, либо, как он сам и сказал ночью, он просто похотливый мудак, которому ничего не стоит воспользоваться состоянием девушки. То, что он свалил утром, даже не удосужившись меня разбудить, в какой-то мере подтверждало вторую теорию, но я слишком хорошо его знала. Если он решился переступить черту, это могло значить лишь то, что ему окончательно сорвало кукушку, как и мне парой недель ранее. И если честно, лучше бы я была уверена в том, что Крису просто всё равно в кого засовывать член, и это было только очередной запланированной акцией. Рано или поздно я бы смогла со всем этим справиться, но теперь по наклонной дорожке катились мы оба. Несмотря на вчерашнее состояние, я помнила, как он ощущался внутри, помнила, как он вылизывал мою шею, помнила, как он, не сдерживаясь, стонал, словно мальчишка, и цеплялся пальцами за мои лопатки. Он вел себя не как привычный Кристофер, который искренне радовался, что ему вновь перепало. Даже в моей голове это звучало странно, но он отдавался мне так, как будто видел меня в последний раз, как будто сам не верил, что всё это происходит, но хотел сделать этот момент идеальным. Мне не верилось, что он был таким с каждой. К тому же, Шистад обхаживал меня, как сердобольная мамаша, когда мне стало хреново. Как-то не вязалось с образом равнодушного ёбыря, тем более, он бы никогда не позволил себе быть таким со мной. Собственные мысли угнетали, и я не знала, что теперь со всем этим делать.

***

Нильссон, сложив руки на груди, смотрел на вход в школу, по видимому, ожидая, что в скором времени оттуда выйду я. Он скинул мне сообщение о том, что будет ждать меня во дворе, но не знал, что на первом уроке я так и не появилась. Если честно, всё воскресенье я убиралась дома перед приездом родителей, потом приводила организм в порядок после вечеринки, смотрела грустные фильмы, отключив мобильный, и просто с большим удовольствием проводила время в одиночестве. Не нужно было никому ничего доказывать, объяснять, копаться в чужой голове тоже не было необходимости, потому в понедельник я чувствовала себя совершенно другим человеком. Человеком, который в кои-то веки нашёл в себе силы разложить всё по полочкам. Непонятно откуда взявшаяся решительность уверенно вела меня в сторону Хенрика, и когда он повернулся в мою сторону с широкой улыбкой, я всё же не улыбнулась ему в ответ. Как и не ответила на его крепкие объятия взаимностью. – Всё в порядке? – его голос был обеспокоенным, потому я немного замялась и опустила глаза. Смелой я была, когда начинала эти отношения назло Шистаду, но теперь, когда я должна была сделать один-единственный шаг для себя, черт возьми, я мялась, как первоклассница. – Неплохо выглядишь для девчонки, которая в ночь с субботы на воскресенье подпирала спиной все стены в доме Элиаса. Было неловко. Наверное, хорошие девушки не ходят на вечеринки без своих парней, и не напиваются там до состояния нестояния. И, скорее всего, не употребляют ничего незаконного. Вероятно, они еще и не спят со своими лучшими друзьями, и уж точно в них не влюбляются. – Тебе рассказали уже, да? – я продолжала стоять вплотную к Хенрику, так как из рук он меня выпускать не собирался, несмотря на то, что я не обнимала его в ответ. – Мне, наверное, следовало тебя предупредить, как-то внезапно всё получилось. Его рука скользнула по моему боку, чуть задирая кашемировый свитер и расстёгнутую парку, которую я наспех накинула, выходя из дома. По пояснице тут же побежали мурашки от холода, и я вздрогнула, чем вызвала улыбку Нильссона. Вероятно, он списал моё состояние на эффект от его прикосновений. – Да, следовало. Но я не сержусь, чтоб ты знала, – свободной рукой он заправил прядь волос мне за ухо, делая наш диалог еще более неловким. Лучше бы он сердился, серьёзно, теперь я чувствовала себя ещё более виноватой за то, что натворила, и за то, что собираюсь ему сказать. – Мы все иногда делаем маленькие глупости, просто пообещай впредь так не делать. Могла бы позвонить мне, я бы пошёл с тобой. Или хотя бы заехал после. Я знаю, что тебя подвёз Вильям, но в таком состоянии не следует оставаться одной. А если бы тебе стало хуже ночью? О, я не была одна, Хенрик. И хуже мне действительно стало, правда до этого было так хорошо, что я захлёбываюсь от одних только воспоминаний. Воспоминаний о том, как твой друг, Нильссон, трахал меня до потери сознания. Великолепно. Улыбка, которую я натянула на свои губы, вряд ли была натуральной. – Тут такое дело, – я высвободилась из его рук как раз в тот момент, когда взгляд Хенрика стал метаться от моих губ к моим глазам. Он собирался меня поцеловать. Я собиралась не дать этому случиться. – Мне нужно с тобой поговорить. Парень, казалось, не особо обратил внимание на фразу-табу для любого адекватного парня, который терпеть не может, когда девчонка насилует мозг. Хенрик внимательно глядел куда-то мне за спину, а я молилась о том, чтобы там была длинноногая красотка, чтобы я закатила сцену ревности. Это было бы идеальным предлогом для нашего расставания. Помимо того, что я влюблена в другого, во всяком случае. И я бы считала виноватой не только себя. Но за моей спиной был Шистад, который быстрым шагом шёл от школы в сторону парковки, прижимая к груди толстую папку. Он был в одной толстовке и летних джинсах, хотя температура на улице была немногим выше нуля, и я снова с материнской неадекватностью подумала о том, что он совсем себя не бережёт. Да и какого чёрта он уходит после первого урока? Его равнодушный взгляд мазнул по нам, и я задохнулась. Кристофер тут же отвёл глаза, продолжив движение в сторону парковки, не оглядываясь, с неестественно ровной спиной и задранным подбородком. Эту его манеру часто принимали за уверенность в себе, на деле же, он делал так в моменты, когда ни в чём не был уверен, и пытался отгородиться ото всех. – Что это с Шистадом сегодня, не знаешь? – голос Хенрика вывел меня из оцепенения, и я отрицательно помотала головой ему в ответ. – Так о чём ты хотела поговорить, Тэа? Ты сегодня ещё более странная, чем наш звёздный мальчик. Всё ещё не можешь отойти от вечеринки? Сложные вещи говорить просто. Нужно выпалить всё одним предложением, не задумываясь, потому что чем дольше настраиваешься, тем быстрее иссякает уверенность в собственных словах. – Нам нужно расстаться, Хенрик. Он продолжал улыбаться, словно не слышал слов, что слетели с моего языка. – Серьёзно? – Похоже, что я шучу? – расстояние в пару жалких сантиметров казалось пропастью. Хотя, пожалуй, эта самая пропасть всегда была между нами. И имя этой пропасти – Кристофер Шистад, мать его. – Ты замечательный парень, правда, просто… – Давай без всей этой хуйни, окей? – блондин брезгливо поморщился, снова складывая руки под грудью в защитном жесте. – Тэа, ты мне всегда казалась отличной от этих верещащих девиц, которые профессионально крутят верёвки из своих мальчиков. Почему нельзя просто адекватно объяснить причину без этих «дело не в тебе»? И, похоже, теперь до него дошло, что говорила я вполне серьёзно. Не сложно было догадаться: хоть я и не могла видеть собственного лица, держу пари, выражение его было самое серьёзное. Мне было стыдно, потому что я презирала в других непостоянство и жалкость, и сейчас в собственных глазах казалась последней сволочью. Мне было жаль, потому что Нильссон действительно хороший парень, и явно не заслужил этих метаний. А ещё мне было ужасно больно. Потому что человек, из-за которого сейчас я предавала Хенрика, из-за которого сутки не выходила из дома, из-за которого выплакала безграничное количество слёз, парой минут ранее лишь равнодушно посмотрел в мою сторону. Словно не было той дрожи и дыхания на двоих, словно мы не соприкасались влажными лбами, всматриваясь друг другу в глаза, словно не было мокрых поцелуев и зарывающихся в волосы пальцев. Закусив нижнюю губу, я подняла на Хенрика затравленный взгляд. Меня тошнило самой от себя. Он мог подумать, что слёзы наворачивались на мои глаза, потому что расставания – тяжелая штука. Но мне нихрена не было тяжело. Я чувствовала облегчение. Потому что теперь могла быть честна перед ним. Перед Шистадом. Перед самой собой. Надоело строить из себя хорошую девушку, хорошего друга, хорошего человека. Ничерта я не была хорошим человеком. Всё время врала, забывалась в других людях, не заботясь о том, что могла причинить им боль, ведь они могли заглушить мою. Так было проще. А идти по пути меньшего сопротивления – удел слабых людей. Посмотрите на меня ещё раз, только смотрите внимательно. На то, как я проебалась. И осуждайте, пожалуйста. Меня зовут Тэа Ларсен. И я слабая. И отвратительная. – Просто дело действительно не в тебе. Ты же не можешь быть виноват в том, что я ничего к тебе не чувствую, – маленький шаг назад, и дышать стало немного легче. – Мне так не показалось, – Нильссон всегда был тактичным человеком, потому снова лезть ко мне не стремился. И я была ему за это благодарна. Я могла почти физически ощущать вокруг себя наэлектризованное поле, покрытое острыми шипами, через которое я никого не хотела пускать. – Слушай, Ларсен, я не знаю, что происходит у вас, девчонок, в головах, но если наши с тобой отношения вдруг оказались не похожими на то, что пишут в женских романах, то не стоит рубить с плеча. Там всё идеализируют и романтизируют до смешного. В реальной жизни чувства приходят постепенно, и времени-то прошло всего ничего. Мы даже сексом с тобой не занимались ни разу, откуда ты можешь знать, есть между нами эта пресловутая химия или нет? Слушать это его «а вдруг» не хотелось. У этого «а вдруг» не было продолжения. – Я переспала с Кристофером. Хенрик снова словно не хотел мне верить. – Шутишь? – Мы, кажется, уже сошлись сегодня на том, что не до шуток как-то. Паузы между нашими репликами затягивались, а мне искренне хотелось закончить этот разговор как можно скорее. Чувство вины – та еще мерзость. – Просто не укладывается в голове, не поверишь, – Нильссон сжал зубы, прожигая меня взглядом: а я действительно не знала, что ещё можно сказать, потому продолжала молча стоять. – Что, даже не попытаешься оправдаться? Нервно передёрнув плечами, я посмотрела себе под ноги, пытаясь собраться с мыслями. Внутренности неприятно сжимало, и мне не хотелось, чтобы Хенрик видел, как дрожат мои колени. – У нас с Шистадом длинная история. Он был моим первым и единственным любовником. Просто я в него влюбилась, и теперь не знаю, как это из себя вытащить. Крис всегда был моей поддержкой, моим лучшим другом, человеком, без которого я и дня не могла прожить, и ты ведь знаешь его, в таких людей влюбляешься по наитию, оно само получается. Это невозможно контролировать, – я снова звучала жалко, а глаза Хенрика, кажется, почернели ещё больше. И потому я совсем не была уверена, что мои слова хоть как-то меня оправдывали. – Если ты так от него тащишься, какого чёрта ты ответила мне взаимностью? Было бы не так хуёво, если бы ты отшила меня в самом начале. – Крису не нужны отношения, а я просто устала быть одна. Думала, что ты поможешь мне отвлечься, я мечтала влюбиться в тебя, чтобы выбросить из головы Шистада, – тугой ком в горле мешал говорить, но я выдавливала из себя слова, потому что если не сейчас, то уже никогда. – Как видишь, безуспешно. Хенрик разочарованно покачал головой и отвёл взгляд в сторону, словно только что узнал о том, что зубная фея и Санта-Клаус всего лишь плод больной фантазии взрослых людей. – Никогда не думал, что скажу тебе это, но ты – сука, Ларсен. Могла хотя бы соврать, что между нами что-то было. Что я не был идиотской заменой твоей любимой игрушки. – Прости, я виновата перед тобой. – Замечательная констатация факта, – его сарказм бил больнее, чем искренние попытки что-то восстановить. Я давно не чувствовала себя настолько паршиво, что хотелось провалиться сквозь землю, чтобы больше никогда не видеть этих рож, что поглядывали со всех сторон, пытаясь подслушать наш диалог, чтобы забыть имя Шистада, и вздохнуть, наконец, полной грудью. – Мы могли бы остаться друзьями, – конечно, я не могла придумать ничего тупее. – Конечно, вот только прикажу своему члену на тебя не стоять, и сразу задружим, – взгляд Хенрика полыхал яростью, а по подбородку, казалось, течёт яд. Впрочем, я это заслужила. – Хотя о дружбе у тебя, судя по всему, весьма извращённое понятие. Надо было тебе не отношения предлагать, а дружить, да? Тогда ты бы с радостью кинулась в мою постель, как к Шистаду. Подтянув лямки рюкзака, я выпрямила спину, как любил делать Крис, и прямо посмотрела в глаза блондину. Появилось стойкое ощущение, что наш разговор исчерпывает сам себя. Это к лучшему. Гадостей я и сама себе наговорю, дайте только волю и бутылку вина. – Не перегибай. – Хорошо, что ты не перегнула, да? – Хенрик сделал шаг в мою сторону и вцепился рукой в мою челюсть, не позволяя мне сдвинуться с места. – Какой ты хотела от меня реакции? Что я все приму, скажу спасибо за искренность, пожелаю вам счастья и буду радоваться предложенному тобою статусу друзей? Серьёзно? Малыш, мы тут не в мире твоих иллюзий, здесь людям бывает немножко больно, когда их бросают. Особенно, если меняют на других мужиков. Хоть в этом вы с Шистадом друг друга стоите. Два больных урода. Ах да, чуть не забыла. Я не только слабая и отвратительная. Я ещё и больной урод. Я чувствовала опустошение, когда смотрела в спину удаляющемуся Нильссону. На окруживших нас зевак не хотелось обращать внимания.

***

Родителей Шистада дома снова не было, и, судя по тому, что на подъездной дорожке стояла тачка Вильяма, Крис явно был не один. Впрочем, Магнуссон не был отталкивающим фактором, потому я глубоко вдохнула воздух в лёгкие и шагнула внутрь, благо, принимая гостей, Шистад никогда не запирал двери. Я сразу же услышала голоса друзей, которые доносились со второго этажа, потому бесшумно поднялась по ступеням, даже не разувшись. Крис переживёт, к нему все равно пару раз в неделю заезжает домработница. И, конечно, я не хотела подслушивать: я терпеть не могла это делать, но реплика Шистада заставила меня замереть на пороге. Дверь в его комнату была чуть приоткрыта, но меня вряд ли можно было увидеть с такого расстояния. – Я уже принял решение, Вильям. И вряд ли тебе удастся его изменить. Я не могла понять по звукам, что за возня происходит в той комнате, потому подошла ещё чуть ближе. Через небольшую щель я увидела Магнуссона, который опёрся пятой точкой о подоконник. Судя по выражению его лица, он явно был чем-то недоволен. – Почему именно Стокгольм? О чём вообще речь? – Ну, город явно побольше Осло, да и только послушай, как звучит. «Обучение за границей». Горячо, да? И довольно многообещающе, – не знаю, слышал ли Вильям, что весёлость Криса была напускной, но вот я отчаянные нотки в его голосе распознала на раз. – Чем тебе наш университет не угодил? – Магнуссон был явно раздражён. – Тебе не кажется, что это всё больше похоже на попытку сбежать, чем получить престижное образование. И лучше бы я всё ещё находилась в прострации, совершенно не понимая, к чему ведёт этот диалог. Потому что мои руки стали предательски дрожать, и я стиснула зубы покрепче, чтобы не издать лишних звуков. – Просто хочу сменить обстановку, – кажется, я даже сквозь стену могла увидеть, как Шистад небрежно пожимает плечами. – И не так уж я буду далеко. Если соскучишься, всегда можешь прилететь. Хоть со своей подружкой, хоть один. – Может, мне лучше прилететь с твоей подружкой, а? В комнате повисло молчание, и мне казалось, что дышу я чересчур громко. – На каком сайте, ты говорил, можно заказать билеты подешевле? – Как ты мастерски переводишь тему, Шистад, – я услышала звук чиркнувшей зажигалки. Крис редко курил в комнате, потому я напряглась ещё больше. – Я смогу как-нибудь прилететь к тебе с Ларсен. Как тебе такой вариант? Они снова молчали. А по моим щекам почему-то побежали слёзы. В носу неприятно щипало, и я старалась концентрироваться на том, чтобы не шмыгать: могла бы выдать себя. Наверное, мне следовало концентрироваться на желудке, который стягивался в узел, или на сердце, которое бешено стучало о рёбра, или на коленях, которые снова подгибались. На любых предавших меня частях тела. – Не издевайся, Магнуссон, – голос задушенный и хриплый. Я бы не поверила, что это сказал Шистад, если бы не знала наверняка, что именно он находился за стеной. – Это ты, блять, издеваешься. Надо мной, над ней, над собой в том числе. Почему ты просто не можешь взять её за шкирку и сказать, что влюбился, как мальчишка? Она же тебя любого примет. Обдолбанного, избитого, простит тебе, что угодно. Тебе без неё хуёво, Крис. Ты сбегаешь к ней с тусовок, ты пиздишь только о ней, когда накидываешься, ты её везде взглядом провожаешь, даже в столовой следишь, чтобы она ела нормально. Подсовываешь ей ебучие шоколадки в сумку. Ну какого хрена, ты мне объяснишь? – Ей не шоколадки нужны, Вил. Ей нужен хороший парень, который уже определился в жизни, который знает, чего он хочет. Стабильность, опора, а не беспонтовая херня, трахающая всё, что движется. С ней я не имею права «пробовать», понимаешь? С такой, как она, либо раз и навсегда, либо вообще никак, – я поняла, что Шистад сел на кровать, потому что она чуть скрипнула. Дышать становилось почти невозможно, потому я дышала через рот, глотая слёзы. – А что, если я нажрусь в ноль и пересплю с кем-нибудь? Как я потом буду смотреть ей в глаза? Что я ей скажу? Что облажался? Что не думал, что так выйдет? А я думал! Думаю, и буду думать. Блять, Вил. Ты ведь знаешь меня. – В том и дело, что знаю. Знаю, что с ней ты совершенно другой, – из глотки Магнуссона вырвался раздражённый рык. – Ты только представь, что она будет твоей. Представь, что Ларсен каждый день просыпается в твоей постели, принимает с тобой душ, готовит тебе голая на кухне. Представь её шею в своих засосах, представь, как она отшивает парней на вечеринках, потому что ты ей велел… – Закрой рот, Вильям, я не шучу, если ты… – А теперь представь, что ты всё это проебал. Что она будет делать всё то же самое, только с другим. Нравится? Нравится, я спрашиваю? – Бля-я-ять, – Крис застонал так отчаянно, что мне пришлось вгрызться в нижнюю губу, чтобы не всхлипнуть. – Не нравится, ясно? Но я уже устал объяснять тебе одно и тоже. Если бы ты хоть раз меня выслушал и хотя бы попытался меня понять, то не продолжал бы издеваться. Да похуй на засосы на её шее, похуй на то, ради кого она бегает голой по кухне. Если этот парнишка заставит её смеяться, то я не то что в Швецию, на другой континент улечу, чтобы не мешать ей дышать. Из-за меня она только страдает, глотает таблетки и заливает подушку слезами. Вот сейчас, Вил, заткнись на минутку, и вслушайся в тишину. Возможно, тебе удастся услышать, как эта дура ревёт за стенкой и слушает, как я тебе душу изливаю. Да, Тэа? Он прокричал моё имя так громко, что я осела на пол и задрожала. Сердце стучало, как у перепуганного зайчишки, челюсть тряслась от беззвучных рыданий. – Что ты несешь, Шистад? – Ларсен топает, как слон, я удивлён, что ты не услышал. Она здесь почти с самого начала, – Вильям вышел из комнаты и посмотрел на меня сверху вниз, но я не поднимала глаз. – Друг, я думаю, что тебе пора, – Шистад замолчал лишь на секунду, чтобы перевести дыхание. – Мне надо поговорить с котёнком. Моя нижняя губа затряслась, и я закрыла лицо руками, уже не сдерживаясь. Вильям ушёл, а напротив меня прямо на пол сел Шистад. Я подняла на него глаза, рассматривая отрешённое выражение его лица. Словно пустой-пустой. А на деле наполнен такой горечью, что мне захотелось сбежать отсюда как можно дальше. А ещё прижать к себе, и успокаивать, как ребёнка. Сжимать в пальцах его крепкие предплечья, дуть на лоб и целовать, целовать. И он долго смотрел в мои глаза, всё никак не решаясь начать.