Foxtrot Uniform Charlie Kilo

Традиционно извиняюсь за перерывы в выкладке. Хотелось бы сказать, что этого больше не повторится, но суровая реальность ебет под хвост ¯\_(ツ)_/¯. Заранее спасибо всем, кто готов это терпеть! Предупреждение к главе: много мата. И станет, наверное, только больше.

Banks - Goddess

Вот уже который год утром первого сентября единственным желанием Мо Гуань Шаня было выстрелить себе в лицо. Ну или хотя бы оказаться где-нибудь на другой планете, желательно в самой отдаленной галактике. На крайний случай, стать невидимкой. Вместо этого он лежал в своей постели, хмурый и невыспавшийся, под раздражающий стрекот будильника. Подниматься не хотелось от слова «совсем». За пределами его комнаты находился шумный суетливый мир, в который ему предстояло вот-вот окунуться. Сегодня эта мысль казалась как никогда угнетающей. Даже утренний стояк был каким-то… печальным. Без настроения. Мо шумно вздохнул, разглядывая натянувшиеся домиком трусы. Обычно он просыпался за несколько минут до будильника и, раскинувшись на своей узкой кровати, позволял себе ленивую размеренную дрочку, неторопливо и методично доводя себя до разрядки. Будильник начинал трезвонить примерно в середине процесса, и, слепо шаря по простыне в поисках телефона, он отключал его одной рукой, привычно прислушиваясь к звукам в соседней комнате. Но сегодня времени не было даже на то, чтоб по-быстренькому передернуть. Мо бросил полный сожаления взгляд в сторону Фань Бинбин, постер которой красовался на стене. Фань загадочно улыбалась, призывно изогнувшись в роскошном черном купальнике, который едва прикрывал соблазнительную грудь. — Не сегодня, Бинбин. — Мо постарался придать хриплому со сна голосу извиняющиеся интонации. Фань по-прежнему благосклонно улыбалась ему с плаката, и он погладил ее улыбку кончиками пальцев, вставая, наконец, с кровати. Несколько минут прохладного душа смыли в водосток возбуждение и сонную истому. Тщательные поиски полотенца ни к чему не привели, и, обреченно выругавшись, Гуань Шань кое-как натянул белье и спортивные штаны на влажное тело. Мать уже хлопотала на кухне, тусклый свет от единственной лампочки окрасил ее кожу в желтоватый цвет, и Мо вдруг заметил, как сильно она постарела за последнее время. Под глазами залегли глубокие тени, от скорбно поджатых губ тонкими лучиками расходились крохотные морщинки. Почему-то захотелось сказать ей что-то хорошее, приободрить. Он попытался вспомнить, когда в последний раз они разговаривали по душам или ужинали, сидя за одним столом, но не смог. После ухода отца мать незаметно пристрастилась к выпивке и, порой, словно вымещала на Шане обиду за чужое предательство. В свою очередь он окончательно замкнулся в себе, стал сбегать из дома и все больше времени проводил в одиночестве. Мать поставила перед ним тарелку с рисовой кашей. Они завтракали в полной тишине, прерываемой лишь стуком палочек о посуду. Мо торопливо закинул в рот последние рисинки и поднялся, скрипнув табуреткой о пол. — Я погладила твою рубашку, — мать не смотрела на него, неохотно ковыряясь палочками в каше. Шань пробурчал едва слышное «угу» и вышел из-за стола. У кухонной двери что-то заставило его обернуться. Мать по-прежнему возилась с рисом и выглядела маленькой и несчастной. Горло болезненно сжалось. Гуань Шань откашлялся и, теребя шнурок треников, выдавил: — Спасибо, — голос получился глухим. Он снова кашлянул и на мгновение зажмурился. — Спасибо, мама. Она посмотрела на него с недоверчивой надеждой, растянув губы в смущенной полуулыбке. На секунду Мо показалось, что на кухне сидит та женщина, с которой они раньше хохотали до упаду, смотря тупые вечерние телешоу, вместе ходили за покупками и листали его любимые комиксы. Та женщина, которой она была до ухода отца. — Не за что, сынок. — Она, наконец, прекратила размазывать рис по тарелке и принялась с аппетитом есть. Шань закусил губу, выходя из кухни. От любимой желтой футболки еле заметно пахло кондиционером, от аккуратно выглаженной рубашки — мамиными руками. Он поспешно оделся, на секунду задержался у зеркала, пытаясь пригладить непослушные жесткие волосы. Вчера, поддавшись непонятному порыву, Мо Гуань Шань оказался в парикмахерской, где приветливая мастерица ловко и со знанием дела обрила ему виски. Он и сказать ничего не успел, но результат, как ни странно, превзошел все его ожидания. Голова больше не напоминала моток спутанной проволоки, а сам он стал выглядеть взрослее и, как отметила довольная мастерица, «улетно стильно». Зашнуровав кеды, Мо бросил последний оценивающий взгляд на свое отражение. Он не признавался себе в этом до последнего, но и незапланированная стрижка, и любимая футболка, придающая уверенности — все это было потому, что он надеялся (и одновременно боялся) встретить в школе своего нового друга. Мысль об этом будоражила, щекотала подсознание, словно пузырьки холодной газировки. Вероятность встречи была, скорее всего, нулевой, но, эй: то, что они жили в одном городе, учились в одной школе, и вовсе казалось невероятным. Однако так оно и было. — Мам, я ушел! — Шань захлопнул дверь и, шумно топоча, сбежал по ступенькам. Утреннее солнце приветливо огладило его лицо, и он заторопился в школу, насвистывая под нос веселый мотивчик. Причиной отчаянного недосыпа Мо, помимо бесконечных размышлений о том, кем бы мог быть его таинственный собеседник, стал найденный на просторах интернета дневник, на который он набрел поздним вечером. Блог был полон детализированных фотографий, изображавших людей и скульптуры. Шань поразился и даже немного позавидовал тому, как умело и непринужденно автор снимков демонстрировал красоту, хрупкость и, вместе с тем, несовершенство человеческого тела. Он залип в фотки на несколько часов, пока ноутбук не запищал недовольно, сообщая о разряженной батарее. Гуань Шань отложил комп и по уши завернулся в одеяло с твердым намерением уснуть, но впечатления от увиденного волновали сознание, и сон все никак не приходил. Фотографий было огромное множество. Каждая из них по-своему цепляла, и Мо даже сохранил несколько особенно понравившихся ему снимков. Старомодная эмалированная ванна с изогнутыми ножками, покрытыми осыпающейся позолотой, а в ней — мальчик лет десяти, наполовину скрытый воздушной шапкой пены. Он сидел, обхватив поцарапанные коленки, и пристально смотрел прямо в камеру. Не по-детски пронзительный взгляд заставил Шаня передернуться. Фотография чьих-то рук, так сразу не понять, женских или мужских — миндалевидной формы ногти практически полностью сострижены — длинные худощавые пальцы сжимали зажженную сигарету, и по костлявым запястьям причудливо змеился дым. Воспоминания о следующем фото вызвали у Мо жаркий румянец. Аккуратная девичья грудь, ярко освещенная вспышкой, темные бусины затвердевших сосков, и поверх всего этого — маленькие печатные буквы английского алфавита, небрежно, словно бы впопыхах, выведенные черным маркером. Он поморщился, вспомнив снимок мужской спины, которую сверху донизу пересекал уродливый витиеватый шрам. И в то же время, от него трудно было оторвать взгляд. Кажется, впервые Шань на самом деле понял, что подразумевала собой так воспеваемая многими «эстетика отвратительного». Устав сохранять фотографии, он просто листал страницу за страницей, невольно замирая при виде кадров, которые казались ему особенно удачными: трое полуобнаженных подростков, изображавших индейцев, с пестрыми головными уборами из перьев. Фото женщины в одних только колготах сеткой, которая стояла перед зеркалом во весь рост, спрятав грудь под распущенными волосами. Мо неожиданно покрылся мурашками, представив, как ведет по крупной сетке руками, то и дело натыкаясь пальцами на гладкую кожу. Губы женщины были ярко накрашены красным, но она все равно не казалась вульгарной. Подпись под снимком гласила «Мадонна», и он подумал, что женщине это подходит. В конце концов, все эти размышления, фантазии и душная возня по кровати окончательно вымотали Гуань Шаня, и он провалился в беспокойную дрему. Ему показалось, что с момента, как он закрыл глаза, до звонка будильника прошла всего пара минут, и проснулся он абсолютно разбитым и с раздражающим ощущением, будто под веки насыпали мелкого стеклянного крошева. Несмотря на ранний час, у школы уже толпилась куча народа. Шань привычно обогнул площадку, где проводились утренние линейки, и пролез через дыру в заборе, оказавшись у школьного стадиона. У него оставалось около получаса до начала занятий, и он собирался бессовестно променять гомон одноклассников и приветственную речь директора, повторяющуюся из года в год, на благословенную тишину и прохладу подсобки со спортинвентарем. Подсобка стала тайным убежищем Мо еще с первого года средней школы. Поначалу пожилой сторож упорно гонял его оттуда, но Гуань Шань с не меньшим упорством возвращался обратно, и тот вскоре махнул на него рукой. Их обоюдный нейтралитет только укрепился после того, как Шань случайно уличил сторожа в распитии рисовой водки в рабочее время, но так и не заложил его администрации. С тех пор старик, видать, проникся к нему уважением и старательно не замечал незаконное присутствие Шаня на неположенной ему территории, а тот в ответ делал вид, будто не знает о нежной привязанности сторожа к «Байцзю». Крохотное помещение встретило его знакомыми запахами пыли, сухости и резины. Мо проинспектировал обшарпанные шкафчики у дальней стены, обнаружил в самом крайнем кучу цветных гимнастических ковриков, на которых обычно занимались девчонки, и, расстелив один на дощатом полу, с комфортом растянулся поверх него, подложив под голову рюкзак. Время как будто замерло. Замызганное окошко под потолком подсобки практически не пропускало свет, так что внутри царил уютный полумрак. С площадки перед главным входом периодически доносились обрывки торжественной директорской речи и дружные аплодисменты, но шум этот был фоновым и даже умиротворяющим. Разглядывая затянутый паутиной угол комнатки, Шань незаметно для себя задремал, стоило ему прикрыть усталые глаза. Проснулся он резко, словно вынырнув из-под толщи воды, и несколько секунд бестолково барахтался на коврике, пытаясь понять, что происходит. Снаружи подсобки кто-то топал, шуршал и разговаривал приглушенным голосом. Мо вытянул из кармана мобильник и цветисто выругался, увидев время: первый урок он безнадежно продрых. Руку, которую он отлежал во сне, начало покалывать, когда Шань попытался размять пальцы. Сперва легкие мурашки показались даже приятными, но спустя пару секунд в предплечье будто впились ледяные иглы, и Гуань Шань сдавленно зашипел, растирая руку и стараясь производить как можно меньше шума. Запалиться в подсобке после проебанного в первый же день урока было бы верхом тупости и крайне неудачным началом года. Он и так был у учителей не на самом хорошем счету, и подкидывать им лишний повод почитать ему нудные нотации не хотелось. Из-за двери отчетливо потянуло сигаретным дымом. Мо аккуратно поднялся, бесшумно свернул коврик и, нацепив на плечи рюкзак, осторожно приблизился к выходу, пытаясь понять, получится ли у него выскользнуть незамеченным. Голос незнакомца стал отчетливее, Шань слышал, как тот ходит за дверью, затягивается и периодически хмыкает, видимо, отвечая своему невидимому собеседнику. Время поджимало. Если снаружи был ученик, то выйти можно было без особых проблем: соврать, что пришел по поручению физрука, или просто свалить без всяких объяснений. Кому еще могло понадобиться шифроваться с куревом у подсобки, как не какой-нибудь малолетке? Ободренный этой мыслью, Гуань Шань толкнул дверь. Высокий темноволосый парень с сигаретой в руке обернулся на звук, прижимая к уху телефон, и насмешливо изогнул бровь, наткнувшись на него взглядом. Мо мысленно обложил вселенную хуями: напротив стоял старый знакомый, которого он предпочел бы не видеть еще примерно целую вечность — сраный любитель хватать людей руками без спросу — Хэ Тянь. Шань набычился, в горле щекотно клокотало, что-то злое и хлесткое рвалось наружу, и он изо всех сил стиснул челюсти и кулаки, чтоб не сделать эту ситуацию еще более неприятной. До следующего урока оставалось не больше пары минут, и Мо шагнул вперед, сжимая лямку рюкзака и исподлобья глядя на мажорчика. Светло-серые глаза пялились на него в ответ не отрываясь, и Гуань Шань вдруг почувствовал себя не в своей тарелке. Передернув плечами, он прошел мимо высокой фигуры в черных трениках, опустив голову и уткнувшись остановившимся взглядом в поцарапанные носки своих кед. Он почти дошагал до залитой бетоном дорожки, ведущей к зданию школы, когда ему, словно камнем в спину, прилетело громкое: — Эй, отброс! Мо медленно затормозил. Так же медленно развернулся. Заносчивый долбоеб держал мобильник в опущенной руке и довольно скалился, слегка наклонив голову. У его ног слабо дымился небрежно выброшенный окурок. Шань автоматически считал свои шаги, пока шел назад, к этой высокомерной ухмылке — раз, два, три, четыре. Виски отчего-то сдавило и в ушах монотонно шумело, но он не обращал на это внимания, только смотрел и смотрел на губы, словно расколовшие чужое лицо надменным изгибом. Губы снова зашевелились, видимо, мажор что-то еще там пиздел, но Мо ничего не слышал, оглушенный собственной злобой. Она затопила его обжигающей волной и волокла вперед, к дымящемуся окурку, серому прищуру, полувопросительно изогнутым бровям. Он успел досчитать до четырнадцати, когда остановился напротив. На секунду стало по-детски досадно: не хотелось быть ниже, хотелось посмотреть на уебка свысока. Мо приподнялся на носочки, совсем чуть-чуть, едва заметно, почти уткнулся в мажора носом и уже хотел было высказать тому все, что зудело внутри еще с того далекого весеннего дня, как ему прямо в ухо проговорили: — Соскучился? А че тогда не здороваешься? Мамочка так и не обучила этикету? Уебок растягивал слова, манерно, скучающе, будто бы ему западло было выдать в адрес Шаня столько звуков за раз — и это внезапно стало последней каплей. Говорить расхотелось, да и в силу риторики он никогда особо не верил, зато верил в другое. Гуань Шань на секунду прикусил щеку, пытаясь себя отрезвить, но все внутри выло, бесновалось и пело, требуя поступить привычно и понятно. Он напрягся и резко мотнул головой, боднув мажора в переносицу. Прием был подлым: из коллекции уличных, тех, в которых не было ни красоты, ни честности по отношению к противнику, зато действенным, если знать, как ударить. Мо знал: бить верхней частью лба, вскользь, по касательной и посылать импульс не движением головы, а резким сокращением пресса. Чужая переносица встретила его мерзким хрустом, и уебок отлетел на газон, нелепо взмахнув руками и схватившись за нос. Неразборчиво прогнусавил: — Сука-а, — между пальцев потекли тонкие багряные струйки. Прищур из насмешливого стал растерянным и одновременно острым, бешеным, и Шань с наслаждением потер ноющий лоб, присаживаясь рядом с развалившимся на газоне мажорчиком. — Ну привет. Соскучился, не поверишь, просто пиздец. Но мы ж давно не виделись, не сразу тебя узнал. Извинишь? — Он подчеркнуто бережно отряхнул обтянутое черной тканью спортивных штанов колено Хэ, поднимаясь с корточек. Подтянул сползший рюкзак и наставительно произнес, наткнувшись взглядом на окурок: — Учишь меня этикету, а сам постоянно мусоришь. Че за двойные стандарты, а? В ответ ему прилетел презрительный плевок из слюны, смешанной с кровью, едва не запачкавший кеды. Шань закатил глаза, не глядя затоптал окурок и двинул к школе. Второй урок был, похоже, безнадежно проебан, но времени как раз хватало, чтоб к третьему придумать себе более-менее вменяемое оправдание. Под ногами что-то глухо треснуло, Мо опустил взгляд: смартфон мажора, который тот, судя по всему, выронил от неожиданности, покрылся мелкой сеткой трещин и, жалобно пискнув напоследок, приказал долго жить. Да и хуй с ним, купит себе новый. Путано отбрехавшись в учительской, Гуань Шань получил профилактических пиздюлей за опоздание и просидел оставшиеся уроки как на иголках — дерганый и раздраженный. Адреналин от утренней стычки схлынул, снова невыносимо захотелось спать, и он вяло шевелил языком на вопросы учителя, мечтая поскорее оказаться дома и проспать остаток дня. Когда он наконец вышел из школьного здания, стало ощутимо прохладнее. Шань поплотнее запахнул рубашку и заторопился домой, предвкушая теплый душ, пол-литровую кружку крепкого чая и мягкую постель. Выбравшись из ванной, сонный и расслабленный, он потащился на кухню в поисках съестного. Полотенце постоянно съезжало на бедра, и Мо затянул его потуже, разогревая в микроволновке оставшиеся с вечера пельмени. Съел их стоя, прямо из пластмассового лотка, жадно закидывая в рот и обжигаясь соком от мясной начинки. Тепло и приятная сытость окончательно разморили, и он поплелся к кровати, на ходу стягивая полотенце и вытирая волосы. Дверь в комнату матери была распахнута, и Шань случайно увидел свое отражение в большом напольном зеркале, стоявшем прямо напротив входа. Что-то заставило его остановиться и сделать шаг вперед. Жалюзи на окнах были неплотно прикрыты, и мягкий, напоминающий персик, вечерний солнечный свет пронизывал комнату, ложась на стены и мебель неровными бликами. Гуань Шань подошел ближе к зеркалу, и эти блики расчертили его тело замысловатыми теплыми узорами. В воздухе кружились пылинки, подсвечиваемые солнечными лучами, и все вокруг будто бы застыло в неге угасающего дня и звенящей тишине. Не отрывая взгляда от зеркала, Мо попятился спиной к выходу. Метнулся в свою комнату, молниеносно схватил камеру, проверил количество пленки и выставленные настройки, и едва ли не бегом вернулся к зеркалу. Ненадолго задумался, вспоминая композиции и фотки из блога, который отыскал накануне, и, осторожно примерившись, сделал несколько кадров. Непонятный ему самому порыв окончательно его вымотал, и, добравшись, наконец, до своей комнаты, Шань мешком свалился в кровать, из последних сил спихнув на пол сырое полотенце. Про спонтанно сделанные фотографии он пообещал себе подумать позже.