Исцеление

      «Хаширама, я…»       Затем придвинуться, коснуться его губ своими и тут же отойти.       «…ухожу из деревни».       В кладовке этого бара пахло пылью, опилками и спиртным.       Мадара не предполагал, что отстраниться будет так сложно. Вернее, это не было сложным. Не было ведь?       Ему не хотелось.       Простое прохладное прикосновение к чужим губам вызвало какое-то странно приятное чувство в груди, и он не отошёл — ни через секунду, ни через несколько. Хаширама, прекратив ошарашенно моргать, ответил на поцелуй, и…       Всё разумное где-то потерялось.       Мадара касался своими губами тёплых губ Хаширамы и толком не мог объяснить себе, как вышло так, что он всё припадал и припадал к этим губам, как к живительному источнику, вместо того чтобы сказать несколько слов на прощание, развернуться и уйти, как и планировалось. Нет. Он жадно зарывался в послушные пряди чужих волос и не отпускал Хашираму, прижав его к стенке и продолжая в каком-то жарком безумии целовать. Сквозь него словно пропускали электрические заряды: снова и снова, когда он касался Хаширамы или Хаширама — его, в месте соприкосновения рождалось что-то обжигающее, волнами расползающееся по телу; все мысли как-то странно вымело из головы, и в числе первых была истеричная «Мадара, что же ты делаешь?» Плевать. Можно будет подумать об этом после.       Хо-ро-шо. Слишком хорошо от этой близости, так быть не долж… Мадара вздрогнул и зажмурился от удовольствия, когда их языки встретились, а ко вкусу выпитого им саке примешался оттенок тягуче-сладких ягод клубники, которые Хокаге ел во время праздника. Необычно. Волнующе. Приятно. Он чувствовал себя безумно пьяным. Нет, глава клана Учиха не настолько много выпил, чтобы не отдавать себе отчёта в происходящем. Его опьяняли нахлынувшие ощущения: чужие пальцы, запутавшиеся в волосах, обжигающее дыхание другого человека на щеке, на губах, мягкие, бездумные поцелуи… В этой полутёмной кладовке, куда он позвал его, чтобы попрощаться, Хаширама принадлежал ему больше, чем всей остальной деревне. Даже нет: он принадлежал только ему. И Мадара, упиваясь этим, приникал к его губам требовательно и жадно, будто желал вытеснить из его головы все мысли о ком-то другом, кроме него.       Хашираму захлестнул восторг, когда он почувствовал, как одна рука в перчатке зарылась в волосы возле затылка, а пальцы другой осторожно коснулись подбородка и стали спускаться ниже, к шее, вычерчивая незамысловатые узоры на коже.       Мадара целовался в первый раз, и осознание этого ещё больше подстёгивало его. Языком по верхней губе, затем неловко скользнуть по зубам, коснуться чужого языка… Острый вкус саке и ягод никуда не уходил, и Учиха блаженствовал, растворившись в этих поцелуях и позволяя себе не думать.       — Мадара… — Хаширама отстранился, чтобы обронить тихий вздох. Это подхлестнуло ещё больше. Прижаться к нему, чувствуя сладостное, настойчивое желание продолжать…       Мадара не знал, сколько времени прошло. Когда тяжёлый туман в голове немного рассеялся, он обнаружил себя аккуратно покусывающим нижнюю губу Первого Хокаге. Тот слабо выдыхал ему в губы, осторожно перебирая его волосы. «Нужно завязывать», — мелькнула мысль, и Мадара на несколько сантиметров отстранился. Впрочем, отрезвляющий липкий холодок был до отвратительного неприятен, и он снова прижался к Сенджу.       «Надо сказать, что я ухожу».       А так не хотелось. И говорить вообще, и — уходить. Уже не хотелось.       Он нарочно больно вцепился в его волосы, ловя недовольный вздох. Для последнего раза, для последних минут, которые они проводят вместе, всё было слишком не так. Это своеобразное прощание оставляло в душе тягучий след удовольствия, смешанного с раздражением. Слишком ослепительные ощущения, чересчур тепло и приятно. И оторваться сейчас от Хаширамы, а потом уйти насовсем…       Мадара не помнил, как заставил себя разорвать очередной сумасшедший поцелуй и отступить на несколько шагов. Дыхание было сбившимся, как и у Хаширамы.       — Я…       Это единственное слово повисло в воздухе, потому что Мадара понял: уходить из деревни расхотелось. Если начистоту, то это желание исчезло в тот момент, когда он поцеловал Хашираму. На него напала непонятная тоска, и чем больше он пытался заставить себя сказать: «Прощай», тем меньше хотелось говорить вообще. Между ним и главой деревни вместе со всеми её жителями словно разверзлась пропасть, и достаточно было нескольких слов — всего-то! — чтобы сжечь последний ненадёжный мостик. А можно было не сжигать. Можно было остаться. И, заглянув сейчас в глаза старшего Сенджу, он впервые в жизни настолько отчётливо почувствовал неуверенность в себе и своих решениях. Какая-то неведомая сила толкала его к Хашираме, его хотелось вновь обнять, почувствовать тепло чужого тела…       — Мадара, не… не уходи.       Хаширама прошептал это еле слышно. Мадара посмотрел ему в глаза и почувствовал, как решимость — а главное, остаток желания — покинуть Коноху стремительно тает. Этот Сенджу каким-то образом, видимо, понял, к чему должен был свестись разговор. Догадался как-то. А раз он знает, то говорить об этом вслух не нужно, да?       — Как ты узнал, что я хочу… — что за слабохарактерность, почему слово «уйти» так не хочет быть произнесённым? В горле Мадары будто застрял ком, и он разозлился на самого себя за — какие глупости! — нерешительность.       — Я предполагал, что ты не сможешь долго оставаться здесь… Да и… ты бы никогда не… — Он коснулся пальцем губы, и Учиха нервно кивнул несколько раз, сам не зная, зачем это делает. — Останься, Мадара.       Если его «не уходи» всколыхнуло что-то в душе Мадары, то это умоляющее «останься» просто обожгло. И, взглянув в тёмные глаза, с печальной мольбой смотрящие на него, Мадара почувствовал, что не может он уйти. Слишком душераздирающий взгляд, слишком много в нём проявилось затаённой боли и… любви? Учиха упрекнул себя за то, что не замечал этого выражения в его глазах раньше, однако тут не было его вины. Хаширама не позволял себе так на него смотреть, потому что давно решил, что умолять Мадару о любви к себе не будет. А сейчас, прося остаться в деревне, ему казалось, что просит он о…       — Посмотрим, — обронил Мадара.       Это было равносильно заявлению, что сегодня он точно не уйдёт.       Глава клана Учиха любил бродить по Конохе ночью. Деревня, окутанная мраком, как-то странно привлекала его, и он мог часами ходить по пустынным улицам, прислушиваясь к дыханию спящего поселения. Спутником ему был только рассеянный лунный свет, так как Первый Хокаге по ночам не докучал ему не гулял, предпочитая спокойно спать в своей постели. Хаширама знал об этих ночных прогулках, которые длились от заката до рассвета, и намеренно ни разу не присоединился к нему, позволяя Мадаре наслаждаться темнотой и прохладой в одиночестве.       Сейчас Мадара шёл по одной из опустевших улиц, стремясь убраться подальше от бара, в котором с возвращением всеми обожаемого Хокаге празднество вновь стало набирать обороты. Как он хотел убежать из Конохи, так сбежал и от Хаширамы: выскользнув в темноту. Сенджу за ним не последовал, потому что был втянут в водоворот веселья расшумевшимися гостями, которые будто не могли выпивать без своего идола. Мадара шагал, изредка поглядывая на месяц и вспоминая взгляд Хаширамы — умоляющий, какой-то… щенячий. Глава клана Сенджу всегда был уверен в себе, порой даже чрезмерно, и смотрел в будущее твёрдо, взглядом человека, который точно знает, чего хочет, и знает также, что поступает правильно. Тогда же в его глазах отражались сомнение, нерешительность, мольба… Мадара никогда не видел его таким. Неуверенным в себе не видел.       Мадара редко пил, потому что саке всегда расслабляло его и приводило в благодушное настроение, а он не привык расслабляться. Из-за выпивки в мыслях царила преступная лёгкость. До этого, на празднике, он как-то лениво обдумывал план ухода из деревни, а сейчас… мысли то и дело возвращались к той пыльной кладовке.       Учиха шёл быстро, кошачьим шагом, по старой привычке передвигаясь бесшумно, как тень. Он смотрел на построенные дома, на вымощенные камнем улицы и думал о том, что мечта Хаширамы об объединении двух кланов и создании поселения превзошла саму себя. Хаширама восторженно рассказывал ему, что их система была перенята другими странами: шиноби из разных кланов объединялись, строили деревни… Идея, пришедшая когда-то в голову одного мальчика, произвела настоящий фурор в мире ниндзя, и это просто поражало воображение.       Некоторые мирные жители, не являвшиеся шиноби, провожали Мадару взглядами, полными суеверного ужаса: они были наслышаны о грозном Учихе, а его всегдашняя угрюмость мало чем помогала развеять туманные представления о нём и о его силе. Неизвестно, как старый слух о вечном мангекё шарингане вновь ожил, только по улицам снова начали пролетать шепотки о том, что Учиха Мадара убил своего брата, чтобы получить его глаза. До Мадары, разумеется, тоже долетали гнусные сплетни, переносимые, казалось, даже мебелью. Виду он не подавал, но эти толки повергали его в лютую ярость.       Если подумать, то до конца правды о нём и Изуне не знал никто, потому что в последние дни перед своей самой большой утратой Мадара не подпускал к брату никого, кроме пары самых лучших врачей клана Учиха. И, когда Изуна умер, тех он убил в припадке зверской ярости, а тело брата забрал куда-то в леса, исчезнув на несколько дней. Не ведал всего и Хаширама, но он-то знал, что Мадара скорее пролил бы каплю за каплей всю свою кровь, чем осмелился чем-то навредить Учихе-младшему. И однажды он так осадил праздных сплетников, которые вплетали болтовню о шиноби в свои разговоры о повседневном, что те даже в мыслях начали бояться произносить имя Мадары. Это, естественно, не умалило суеверного страха перед ним.       Глава клана Учиха появлялся на людях не в пример реже Первого Хокаге, поэтому для обычных жителей деревни (да и для шиноби, чего уж там) его фигура была окутана неким ореолом загадочности. И от этого нездоровые слухи. Хаширама лелеял мечту втянуть главу клана Учиха в управление деревней, считая, что её жителям нужно лишь поближе узнать его, чтобы оценить по достоинству. Он постоянно повторял, что Коноха без Мадары — это уже не Коноха. Однажды, когда они прогуливались по деревне, он начал щебетать что-то про создание элитного отряда ниндзя — Анбу, — в который войдут только лучшие из лучших, и напрямую предложил Учихе его возглавить. «Только представь: деревню будет защищать её самый лучший шиноби… ты. Ты самый сильный, Мадара», — восхищался Хаширама, и в такие моменты Учихе казалось, что на него смотрят как-то по особенному… по-влюблённому, быть может. А потом Сенджу окидывал таким же взглядом всю деревню, будто был влюблён и в неё, и Мадара хмурился, гадая, когда читать по глазам спутника ему стало так сложно.       Хаширама даже показал ему изящно вырезанную из дерева маску, говоря, что она будет одним из атрибутов этого элитного отряда. Он принялся и дальше выдумывать символику, что-то болтая насчёт татуировок, а Мадара заявил, что он идиот и идея скрывать лица членам отряда — глупая выдумка, потому что шевелюру его, Учихи Мадары, допустим, спрятать не выйдет, и никакая маска тут не поможет. И эта самая маска всё ещё лежала у него в комнате, потому что иногда идея стоять на страже деревни казалась… не такой уж и плохой. Чаще всего это случалось именно ночью. В это время суток он почему-то слишком сильно чувствовал себя частью Конохи. Иногда он представлял себе разрушенную деревню: вывороченные столбы, дома в руинах, запах крови… И понимал, что не хочет, чтобы это когда-нибудь произошло.       Он сам не знал, зачем пришёл на большую, недавно построенную детскую площадку, которой Хаширама очень гордился. Днём здесь было весело и оживлённо: те немногие дети, которые имелись в деревне, устраивали настоящий хаос, беззаботно проводя время в играх и уже не бросая друг на друга враждебных взглядов, будучи представителями разных кланов. Именно к этому Хаширама стремился — и у него получилось.       Веселящиеся дети невольно навевали воспоминания о будничных днях во время войны, когда сам Мадара был ребёнком. Старший брат обучал его и Изуну искусству выживания, показывал, как метать сюрикены и контролировать потоки чакры. У них редко выдавались беззаботные деньки, в которые можно было просто бездельничать, валяться в траве, смотря в небо и считая облака… или звёзды.       Мадара редко пил ещё и потому, что в голову лезло всё то, о чём он старался не думать, будучи трезвым. И один вопрос приходил на ум с неизменной постоянностью: а ради чего умер Изуна? Вероятно, он будет жечь его мысли всю оставшуюся жизнь. Почти пять лет после потери младшего брата не затянули самую ужасную рану в душе Мадары, и сердце всякий раз ныло, стоило только вспомнить его голос, улыбку, слова, сказанные им когда-то. Воспоминания были чем приятнее, тем мучительнее. Иногда Мадаре мерещился его смех в шелесте листвы, и на душе становилось ещё горше.       Изуна не поддерживал «глупую» идею о мире между двумя кланами, о создании деревни, и всегда злился, если Мадара начинал говорить с ним на эту тему. После пары безуспешных попыток побеседовать Учиха и сам начал проникаться недоверием к взлелеиваемой Хаширамой мечте, а потом и вовсе выбросил из головы всякую мысль об этом, сочтя эту затею абсолютно невозможной. Сейчас, валяясь в траве под деревьями на детской площадке и глядя на небо, часть которого скрывали тёмные кроны деревьев, глава клана Учиха подумал, что Изуне понравилась бы Коноха. Он знал, что понравилась бы.       Он часто корил себя за то, что не пошёл тогда наперекор упрямому брату и не согласился на мир с кланом Сенджу. И за то, что не призвал Хашираму, этого гения медицинских нидзюцу, вылечить Изуну.       Это было его наказанием. Жить и вспоминать.       Мелкие камешки захрустели под знакомыми уверенными шагами. Бледные лучи луны скользнули по белоснежно-белому одеянию Хаширамы, и Мадара, чуть приподнявшись, чтобы посмотреть на него, вновь откинулся на прохладную траву. Хаширама уселся рядом с валяющимся Мадарой и протянул ему корзинку, наполненную клубникой. Учиха на автомате взял её, с какой-то радостью думая о том, как на светлых одеждах Первого останутся грязно-зелёные следы от травы. Всё-таки ушёл с праздника, с которого, казалось бы, неприлично уходить главе деревни. Ради него ушёл.       Мадара отправлял в рот ягоды и смотрел на звёзды, а Хаширама наивно-восторженно наблюдал за тем, как он ест. Было в этом что-то такое… завораживающее: видеть его руки в перчатках, привыкшие орудовать смертоносным серпом, за таким безобидным занятием. Уничтожать клубнику лёжа было не слишком удобно, и вскоре Мадара сел, подобрав под себя ноги и поставив небольшую корзиночку на левое колено.       Хашираме хотелось столько сказать ему: как он день за днём ждал, что тот перестанет дуться и начнёт жить полной жизнью в строящейся и развивающейся Конохе, как пришёл к выводу, что сам Учиха этого делать не собирается. Как больно было смотреть ему в глаза и видеть отчуждение — и где-то на подсознательном уровне чувствовать, что когда-нибудь настанет момент и Учиха скажет, что вся эта сумятица с деревней ему поперёк горла, захватит свой Гунбай и просто-напросто исчезнет. Сенджу казалось, что Мадара не был создан для жизни в селении. У Хаширамы кошки скребли на душе, когда он смотрел на эту гордую осанку, на спутанную гриву волос — и представлял, что Мадары может не быть рядом. Дёшево и сердито. Он и так собирался уйти — сегодня, но что-то его остановило. Было ли чудом то, что Учиха сидел сейчас подле него и как ни в чём не бывало уплетал ягоды?       — Если ты хочешь уйти, я пойду с тобой, Мадара. Не могу отпустить тебя одного.       Нужно было сказать так многое: что он сойдёт с ума, если начнёт думать о том, как Учиха проводит свои дни вдали от Конохи — и без него, и как он чуть не рехнулся, отдуваясь от изрядно выпивших односельчан, чтобы как можно быстрее сбежать с празднества и кинуться на поиски Мадары… Но в итоге всё уместилось в двух коротких предложениях.       Мадара задумчиво посмотрел на него. Прохладная спелая клубника была до невозможности вкусной, и он с жадностью отправлял в рот ягоду за ягодой. Немыслимо, чтобы Хаширама Сенджу, Первый Хокаге, день ото дня живущий своей деревней, буквально дышащий ею, смог бы отказаться от неё ради него.       Разговаривать не хотелось, хотя обычно саке неплохо развязывало ему язык. Видя Хашираму в свете луны, заглядывая ему в глаза, взгляд которых снова стал ясным и твёрдым, Мадара почувствовал, что снова хочет его поцеловать. К Хашираме снова потянуло каким-то невероятно сильным магнитом. И, уступая одурманивающему желанию, он придвинулся к нему вплотную и коснулся губами его губ, как совсем недавно. Наполовину опустевшая корзинка с клубникой покатилась по траве, но никто не обратил на это внимания.       Мадара опять как-то не рассчитал, и очередной мимолётный, как он думал, поцелуй с его стороны превратился во что-то безумное, чем-то напоминающее лихорадку. Всё-таки он выпил достаточно, чтобы перестать контролировать себя.       — Ты на самом деле хочешь уйти? — Хаширама выдохнул прямо в губы.       — Нет, не хочу, — прошептал Мадара в каком-то безумном порыве, позволяя чужим губам вновь накрыть свои. Потому что он действительно не хочет больше.       Мадаре представилось, с каким презрением посмотрел бы на него Изуна, если бы узнал о том, что глава клана Учиха целуется с главой клана Сенджу, так вот охотно, наслаждаясь происходящим. Эта мысль несколько отрезвила, и он отпрянул прочь. Не хочет. И ему сказал, что не хочет уходить.       Мадара поёжился, понимая, что его брат понял и принял бы, наверное, всё: и Хашираму, и то, что прочно он связан какими-то узами с местом и людьми, к которым не питает особо тёплых чувств…       Это было его наказанием. Жить и понимать, что она, эта жизнь, продолжается, а счастье — какое-никакое — возможно даже без Изуны. Что можно смеяться — после того, как он умер, смеяться. Оглядываться на прошлое, задаваясь вопросом — а не слишком ли беззаботно ему живётся. Испытывать чувство вины от того, что Мадаре может быть хорошо, а младшего брата… Его просто нет.       Хаширама, уловив момент, когда Учиха отвернулся от него, прижался к нему, обнимая со спины. Мадара зашипел и дёрнулся, но всё же не вырвался… пока. Он сразу же протрезвел и очень напрягся, чувствуя себя до безобразия незащищённым. Мысли, несколько затуманенные саке, обрели прежнюю остроту.       — Я… я тебя понял, Мадара, — пробормотал Хаширама, сам не зная, для чего говорит это и имеет ли право произносить подобное. — Смотрел тебе в глаза всё это время и… видел. Ты слишком долго жил со своей ненавистью, чтобы так просто избавиться от неё теперь. Она въелась в тебя, очернила твои мысли и чувства, и ты так привык к ней, что думаешь: без неё невозможно. Чем больше мы общались, тем больше мне казалось, что ты избавляешься от неё, становишься прежним Мадарой, таким, каким был до… до… — выговорить слова «до смерти брата» не получилось. — Мне кажется, что я правда понял тебя. Ты… не можешь перестать ненавидеть, какая-то часть тебя настойчиво требует этого, Мадара, и я… — Хаширама ещё сильнее прижался к нему, чувствуя головокружение от осознания того, что Учиха позволил ему зайти со спины, открылся. Он осторожно уткнулся подбородком в его волосы, вдыхая почти выветрившийся запах шампуня, смешанного с тонкими ароматами лесных трав. К глазам почему-то подступили слёзы. — Я избавлю тебя от ненависти. Неважно, если ты меня не любишь… Может, день за днём, если я…       Слов не хватило в самый нужный момент. Если он — что?       Учиха вслушивался, замерев и почти не дыша.       — Ты, наверное, снова будешь шарахаться от меня утром… я понимаю. Просто знай, что я хочу исцелить тебя… и исцелю. Клянусь.       — Как же ты любишь болтать, — тихо вздохнул Мадара, и голос у него дрогнул. Он осторожно откинулся в объятия другого человека, начиная получать удовольствие от этой близости. Тепло чужого тела дурманило, а вкус клубники на губах, смешиваясь с запахом саке, исходившим от Хаширамы, окрашивал эту ночь в какие-то неестественно тёплые краски.       Мадара закрыл глаза и подумал, что никуда он не уйдёт.       В Конохе был Хаширама. Его. Иногда надоедливый, сумасбродный, суетливый, выдвигающий абсурдные идеи, а после воплощающий их в реальность. Нужно было, наконец, признаться себе, что жизнь без него лишится всех красок, померкнет. Хаширама был для Мадары солнцем, к которому он тянулся, алкая живительного тепла.       Он никуда не уйдёт.