Исцеление

      — Тобира-а-ма-ку-ун!       Хаширама ввалился в новенькую, недавно построенную библиотеку Конохи, в которой уже несколько дней хозяйничал младший брат, составляя список книг и свитков и командуя несколькими юношами, чьей задачей было расставлять имущество по полкам. Тобирама недовольно оторвался от своих бумаг и поглядел на Первого Хокаге, красноречивым взглядом спрашивая, чего ему надо.       — Побудь пока за меня, хорошо? Я сегодня очень занят.       Старший Сенджу бросил на стол головной убор Хокаге и спешно ретировался, игнорируя донельзя возмущённое «Ани-чан!» у себя за спиной. Ничего страшного. Тобирама переживёт. Коноха — тем более.       Хаширама сказал себе, что больше не позволит Мадаре оставаться одному. Он решил это по дороге к себе домой ещё в тот день, когда сидел у его постели и cмотрел на бледное лицо, на сухие губы, что-то растерянно шептавшие. Тогда на него будто снизошло озарение.       Он, Сенджу Хаширама, был полным идиотом. Надеялся, что после заключения мира тучи в душе Мадары рассеются и его друг станет прежним — как по волшебству. Однако чудес в этом мире не бывает, и об этом нужно было помнить. Сколько лет прошло с того дня, когда Изуна умер? И как одинок с тех пор был Мадара? Хаширама помнил, насколько сильно он изменился после смерти брата. В его глазах пылала ненависть — чёрная, лютая, неиссякаемая.       Как глупо было думать, что время залечит такие раны. Хаширама в тот день увидел, что они по-прежнему кровоточат. Мадара цеплялся за призрачный образ своего брата и плакал, просил давно ушедшего остаться с ним.       Боль утраты никуда не ушла.       Сенджу называл его своим другом, но ни разу не приходил к нему в гости. Ни одного. Работа, а потом отдых после неё: выпивка, азартные игры, песни, баня. Хаширама беззаботно предавался удовольствиям после тяжёлого рабочего дня, огорчаясь, что Мадары с ним нет, но этим дело и ограничивалось. Не хочет веселиться — его выбор, а захочет — так придёт.       Неправильный подход. Мадара бежал от веселья, предпочитая ему угрюмое одиночество, а Хаширама упорно списывал всё на вредность.       Ему не приходило в голову, что Учиха не умеет развлекаться и уж тем более не привык беззаботно проводить свободное время.       А ещё — Мадара всегда находил предлог, чтобы заглянуть в его кабинет, перекинуться несколькими словами. Он шёл навстречу, упорно показывая, что их встречи ему нужны. А Хокаге как будто был слепым.       Хаширама осознал тогда, что можно сколько угодно говорить Мадаре, что он его друг, но ничего от этого не изменится. Нужны не слова, а действия. Он не решался искать с ним встречи, опасаясь вызвать лютое недовольство, но после вчерашнего поединка он понял, что Мадара всё-таки не избегает его, как предполагалось.       — Эй, Мадара! Открой!       Забарабанил кулаками по двери, сам не зная, распахнётся она или нет.       Через некоторое время глава клана открыл. Сонный, лохматый, с заспанными глазами, он мрачно воззрился на нежданного гостя, и Хаширама подумал, что сейчас этот грозный шиноби выглядит до безумия мило. Захотелось обнять его.       — Какие черти тебя принесли в такую рань, Сенджу? — Мадара скривил губы, но Хашираме на секунду показалось, что в его взгляде промелькнула радость.       — Я в гости пришёл. И мы с тобой сейчас будем пить саке. — И, не дожидаясь ответной реакции, нагло вошёл в дом.       — Ч-чего? — Мадара от такого заявления изрядно опешил. — Эй, а ну стой!       Хаширама проигнорировал окрик так, будто был бессмертным.       С того дня всё и началось. Старший Сенджу либо заваливался к Учихе домой, либо вытаскивал его гулять по деревне. Или же подкарауливал того, когда он, по своему обыкновению, отправлялся на прогулку в одиночестве. Мадара возмущался, пытался пристукнуть гада, однако кончалось это тем, что Хаширама что-то неразборчиво бормотал с выражением вселенской скорби на лице, из-за чего чувствовал себя виноватым почему-то Мадара.       — Давай поиграем в карты?       — Нет. Отвали. — Он играть не умел, самолюбие не позволяло ему признаться в этом, а давать Сенджу повод чувствовать собственное превосходство Учиха не мог себе разрешить в принципе.       — Ну Мада-а-ра-а… Неужели ты боишься проиграть мне?       Эта была до бесстыдства явная провокация, и Мадара вполне осознанно ей поддался. Подумаешь, карты. От одних звуков его имени дрожали страны, так неужели он не сможет разобраться в правилах какой-то дурацкой игры? Нет, это не составит ему труда.       — Хорошо. Посмотрим, что ты запоёшь, когда я выиграю у тебя эту партию.       Впрочем, в расчётах он просчитался. Это оказалось сложнее, чем ожидалось, поэтому Хаширама вот уже второй час посвящал его в тонкости игрального искусства, а Мадара слушал, жалея о том, что сейчас они не сражаются, отойдя от Конохи куда-нибудь подальше. «Главное — практика, конечно», — глаголил Хаширама, войдя во вкус.       — У тебя есть поразительная способность… парить мозги докучать, — вздыхал Мадара.       — Если бы ты был более опытным игроком, можно было бы поиграть с тобой на деньги… или на желания. Проигравший должен сделать то, что ему скажет победитель, — пояснил Сенджу, уловив вопросительный взгляд.       — Мне иногда кажется, что в детстве тебя приложили головой о стену.       — Ну так сыграем как-нибудь?       Мадара осваивал игру быстро и если особого удовольствия в ней не находил, то от проигрышей Хаширамы получал громадное удовлетворение. Сенджу смеялся, говоря, что за несколько дней он чересчур наловчился. Учиха улыбался. Вот так просто, искренне. Забываясь и позволяя ему видеть свою улыбку.       Сыграть на желание — почему нет? После пяти выигрышей подряд Мадара не сомневался в том, что удача определённо на его стороне. Уж он придумает для противника что-нибудь эдакое. Даже Хаширама со своим вечным оптимистичным настроем в собственной победе уверен не был. Поэтому до последнего искренне не знал, что потребовать, если выиграет. Когда последняя карта легла на стол, а Мадара недовольно щёлкнул языком, Хаширама неожиданно понял, чего хочет от него. Мысль, пришедшая в голову, была настолько простой и естественной, что он удивился, почему не подумал об этом раньше.       — Поцелуй меня, — тоном, не допускающим возражений.       Глава клана Учиха посмотрел на него, как на умалишённого, и закатил глаза, однако с недовольным видом придвинулся ближе. Сухо коснулся прохладными губами щеки — не уточнялось ведь, куда целовать. По спине Хаширамы пробежались мурашки, а сердце глухо и как-то слишком сумасшедше заколотилось. Так близко. Через секунду Мадара отодвинулся, а Сенджу поддался странному порыву, неловко схватил его за рукав и, резко придвинувшись, прижался губами к его губам.       Правда, потом глава Конохи согнулся в три погибели, почувствовав удар нечеловеческой силы, пришедшийся на его несчастную голову. Из глаз словно посыпались искры, и Хаширама обхватил голову руками, понимая, что Мадара явно был недоволен. Не стоило так перегибать палку.       — Ещё одна подобная выходка, и я тебя задушу, Сенджу, — дрожащим от ярости голосом заявил он.       — Не хочешь искупаться?       Хаширама предложил это без всякой задней мысли и лишь потом понял, как его слова должны были прозвучать для Мадары. Он осёкся и почувствовал, что краска стыда беспощадно расползается по щекам.       Они проходили мимо недавно построенной купальни, и за оградительной стеной раздавались весёлые голоса.       — Там все, естественно, обнажённые? — Мадара изогнул бровь, пытаясь поймать взгляд Хаширамы. — Иди, если хочешь. Для тебя, полагаю, подобные места — райские угодья.       Мадара любил купаться, но был слишком брезглив, чтобы делать это в обществе кого-либо. Он не хотел смотреть на голые, мокрые тела других, а тем более выставлять напоказ своё.       — Н-не говори так, Мадара. — Хаширама обиженно посмотрел на него и даже побледнел. Его оскорбило это заявление: будто он на любого мужчину готов глазеть. Неужели Учиха принимал его за ветреного человека, который сперва заявляет, что любит, а потом… Впрочем, Мадара, быть может, предпочёл забыть об этом признании, как о каком-нибудь глупом сне.       — Я сказал не подумав. — Он обиженно надул губы и смотрел с таким депрессивно-суицидальным выражением лица, что его стало жаль.       — Да ладно тебе…       — Не думал, что ты считаешь меня настолько плохим человеком, Мадара… Я ведь… я ведь не до такой степени…       Учиха знатно пихнул Сенджу в бок, чтобы заставить его прекратить болтать.       Он всё же пробрался в купальню — глубокой ночью, когда на бархатном небе лучше всего было видно серебряные звёзды. Ни ветерка. На чёрной глади воды плескался холодный свет звёзд и тёплый — одинокой лампадки, что горела у дальнего края бассейна. Идеально. Ни души. Как он и любит.       Мадара задумался о том, что, собственно, ютиться в своём унылом маленьком доме — это не очень здорово. Ему внезапно захотелось перебраться в резиденцию главы клана Учиха, добротную и очень большую, с подобным же бассейном.       Он попробовал воду большим пальцем ноги, собрал рукой свою непослушную гриву в хвост и только потом забрался в бассейн целиком, распуская волосы и позволяя воде закрасться в густые пряди. Прохладно. Хорошо. Пожалуй, больше всего в процессе купания ему нравилось чувствовать тяжесть мокрой копны волос. Можно сказать, что он от этого просто млел.       Мадара немного поплавал, а потом откинулся на самый дальний от освещённой части бассейна бортик, вытягивая в воде ноги и шевеля пальцами. Было хорошо вот так, когда не надо ни о чём думать, когда ничто и никто не раздражает. Просто расслабиться…       Слух уловил шорохи, издаваемые определённо человеком. Учиха наплевал бы на это, если бы только этот несчастный проходил мимо, а не направлялся в сторону купальни. Перемахнувший через ограду силуэт подтвердил догадки, а ощущение этой чакры не оставляло сомнений в том, что пришедший — не кто иной, как глава клана Сенджу собственной персоной.       Мадара со злостью убрал прилипшие к лицу пряди чёлки.       Хаширама выглядел странно рассеянным, будучи немного на своей волне, и его, судя по всему, даже не заметил. Он прошлёпал мимо него к лавке, предназначенной для чего угодно, но явно не для складывания одежды, начал раздеваться. На этом моменте Мадара отвернулся, думая, как бы получше пугнуть его. Вскоре послышался плеск.       Другого человека Хокаге заметил лишь через некоторое время, то есть когда почти доплыл до противоположного конца бассейна. Не надо было быть шиноби и владеть навыками распознавания чакры, чтобы узнать этого мужчину: волосы, хоть и мокрые, по-прежнему были густыми и длинными, а такое недовольное выражение лица мог иметь только один человек в их деревне.       — М-мадара… — он вздрогнул и поспешно увеличил расстояние между собой и ним настолько, насколько позволяла длина бассейна, подняв неплохие волны. После того злополучного поцелуя, который оказался почти-случайным, Хаширама сказал себе, что больше не даст своему другу ни одного повода для недовольства из-за «этого самого». Было уже удивительно, что Учиха принял за данность то, что Хаширама смотрит не на женщин, а на него. Докучать ему этим не хотелось, да и просто напоминать о таком, поэтому Сенджу упорно заталкивал все свои мысли о большем на самые задворки сознания, говоря себе, что если Мадара не любит его, то пусть. Хаширама будет ему другом и только другом.       — Я тебя… не заметил. Правда. Это случайность. Я не думал, что ты…       — Хватит уже, — Учиха прервал его, прерывая поток оправданий. Судя по всему, тот и в самом деле не нарочно. — И перестань на меня смотреть так, будто я тебя сейчас убью.       — А не убьёшь? — с осторожностью спросил Хаширама, рискуя отлепиться от противоположного бортика и сделать несколько шагов в сторону мужчины. Вероятно, в ближайшее время он не собирался, и Сенджу, набравшись решимости идти до конца, в пару гребков оказался рядом с Учихой. Мадара устроился в одном уголке бассейна, а Хаширама занял другой, украдкой бросая на соседа взгляды. На бледных мускулистых плечах друга блестели капельки воды, а волосы были такими соблазнительно мокрыми… Хаширама уставился на воду и сказал себе не пялиться. Нельзя. Запретная территория. Наверное, нужно было всё-таки убраться куда подальше, а не приближаться, чтобы неловкое смущение не пожирало теперь изнутри.       Мадара почувствовал настроение своего компаньона и, понимая, что сейчас над ним можно бесстыдно издеваться, открыто уставился на него, впиваясь взглядом в плечи, в шею и едва удерживаясь от какого-нибудь ехидного замечания типа: «Все шиноби деревни померли бы со смеху, если бы увидели, что их Хокаге смущается того, как хищно смотрит на него глава клана Учиха». Да, именно так. Хищно. Бросалось в глаза, что Хаширама похудел, осунулся. Можно было догадаться, что это от напряжённой работы. И это, и то, что Сенджу, вконец усталый, пришёл в купальню посреди ночи, чтобы хоть немного охладиться.       Мадара, с удобством облокотившись на бортик, вытянул правую ногу под водой, тыкая большим пальцем в бедро Хаширамы. От этого прикосновения тот подпрыгнул как ужаленный. Нельзя было не захихикать подло, наблюдая за реакцией.       — Хочу драться с тобой, Хаширама. По-настоящему.       Учиха запрокинул голову, смотря на звёзды и уже забыв о своей недавней выходке. После того как Хаширама прилип к нему и их ежедневные встречи стали нормой, они часто сражались, с каждым разом уходя от деревни всё дальше и дальше. Первый их бой после заключения мира был скорее битвой двух младенцев на зубочистках. Катана не была «тем самым» излюбленным оружием Мадары, и в ближнем бою он предпочитал проверенные Каму и Гунбай.       Чем дальше от деревни они оказывались, тем сильнее можно было разгуляться — не только в сумасшедшей пляске с оружием наперевес, но и в техниках. Место, где Мадара проиграл Хашираме спустя сутки напряжённого боя, было достаточно далеко от Конохи, чтобы не волноваться за жизни её жителей, и они уже опробовали его: пустынное, кругом одни гладкие серые камни. Учиха был просто в восторге, получив возможность выложиться с завершённым Сусаноо по полной.       Глава клана Сенджу кивнул. Битва с Мадарой означала, что ему опять придётся оставить на время пост главы деревни и по-тихому уйти, будто он совершал преступление, желая провести один день с другом. За последний месяц он неизменно каждый день сбрасывал груз своей должности на плечи младшего брата — но ведь не могло же так продолжаться вечно. Тобираме нравилось работать, но такое легкомысленное отношение к посту Хокаге его раздражало, о чём Первому было сказано не раз и не два.       В такие моменты Хаширама не мог отделаться от мысли, что деревня выжимает из него все соки, почему-то не принося былого удовлетворения. Он всерьёз подумывал отказаться от своей должности в пользу брата, однако было одно «но». Если Сенджу-старший уйдёт, он не сможет полностью контролировать ситуацию в Конохе. И этот вариант его не устраивал.

***

      Хаширама с кем-то болтал, а Мадара, смотря на него через стол и мучительно медленно потягивая саке, внезапно подумал, что не может назвать этого человека своим. Никак.       Тобирама что-то с недовольным видом сказал старшему брату, и Учиха отметил, что даже этот человек со светло-пепельными волосами и ледяным взглядом имеет право заявлять, что Хаширама — его. Его брат. Каждый житель деревни мог сказать: «Это мой Хокаге», примерно каждый второй: «Это глава моего клана». Раздражало. Хоть они и стали общаться куда теснее, чем раньше, но Первому Хокаге по-прежнему вечно приходилось выкраивать время для встреч с ним. Хашираму нужно было делить со всей этой чёртовой Конохой, и в ближайшие полгода (два года, три, пять лет? — сколько?) ажиотаж вокруг стремительно разрастающегося поселения наверняка не стихнет, что означало одно: работы у главы деревни будет много, а их встречи всё так же будут с боем вырываться из когтей цепкого графика.       Хаширама Сенджу принадлежал всей деревне и определённо не принадлежал Мадаре Учихе. Иногда казалось, что именно ему он улыбается по-особому, но нет. Подобная же улыбка озаряла его лицо при виде деревни, брата, нового медицинского оборудования. Восторженная, наивная, радостная, служившая источником для радостного смеха других ниндзя и повергавшая в чёрную ярость одного-единственного человека. А потом снова создавалось впечатление, что к Мадаре старший Сенджу относится не так, как к остальным, и Учиха ловил его взгляд, чтобы понять, так ли он смотрит на него, как на других, или же нет. Всегдашняя проницательность в отношении выражения чужих глаз покидала его, когда он заглядывал в его тёплые зрачки. Это тоже раздражало.       Он кивнул какому-то Учиха, разрешая налить себе ещё саке, и снова приложился губами к чаше, не в силах оторваться от созерцания знакомых рук, пальцев, ловко отправляющих в рот ягоду за ягодой. Хаширама иногда казался ребёнком, когда вот так вот ел.       Мысль покинуть Коноху осаждала его уже давно, но сейчас, глядя на шиноби, собравшихся за столом, — праздновали присоединение к их поселению клана Сарутоби, — он понял, что отгонять её бессмысленно. Нужно уходить. Это решение острым клином застопорилось в его сознании, и многогранный вкус саке как-то странно подчёркивал его правоту.       Это отвращение к деревне появилось в нём не сразу, но появилось, пустило корни, разрослось.       Мадаре здесь совсем не место.       Хаширама говорил, что хочет сделать его самым близким к Хокаге человеком, а Учиха отмахивался. Не этого ему надо. Да, иногда бывало такое, что ему хотелось проявлять самое деятельное участие в управлении деревней, в создании которой он, как-никак, тоже участвовал, а иногда от одной мысли от подобного времяпровождения начинало тошнить.       «Нужно сказать ему, что я ухожу. Точно ухожу, — подумал Мадара. — Я здесь не останусь».       Казалось бы, что глухая, застарелая ненависть к клану Сенджу должна была либо усилиться, либо уничтожить самое себя, но этого почему-то не происходило. Напротив, она словно бы подпитывалась от доброго чувства приязни, влечения к Хашираме. Эти две противоположности сталкивались в нём, подчас полностью опустошая, но всё же не в силах окончательно истребить друг друга. Однако, убравшись из Конохи, он порвёт и с Учихами, и с Сенджу.       Некого будет ненавидеть или любить. Он будет полностью свободен.       Мадаре инстинктивно хотелось убежать от своих чувств.       Первый Хокаге встал из-за стола, и Мадара с разочарованием проводил взглядом его удаляющуюся спину. Некоторые точно так же оглянулись, будто и секунды без своего лидера не могли прожить. Главе клана Учиха захотелось устроить в баре погром, чтобы все эти люди в страхе кинулись прочь, трепеща перед его неукротимой мощью, но он только лениво заправил прядь чёлки за ухо. Пусть все видят, что ему скучно и что он раздражён. Пусть.       Хаширама вернулся, бросил взгляд на противоположный конец стола, где сидел, подперев голову рукой, Мадара. Они переглянулись. Рядом с главой деревни была красивая девушка с волосами цвета алого огня — наверняка представительница клана Узумаки.       Учихе вдруг захотелось сказать о своём уходе. Вероятно, сказалось пагубное влияние саке, которого он выпил чуть больше, чем обычно. Но больше оттягивать действительно не стоило, верно? Не смаковать это решение. Не обдумывать.       Сегодня. Он должен сообщить ему сегодня, сейчас, пока деревня сокрыта в мягких объятиях ночи. Будет лучше, если Мадара, сам сотканный из темноты, растворится в этом мраке, покинув деревню навсегда, а Хаширама останется здесь, продолжая веселиться с товарищами. Нужно просто вытащить его из-за стола, отвести в соседнюю комнату и попрощаться.       И, случайно взглянув на его губы, Мадара даже понял, какой оригинальный подарок можно преподнести своему другу напоследок.