Престол Дракона

       — Искра.       Коршун вошёл в её шатер следом за ней. Девушка несколько дней подряд старалась избегать присутствия своего мужа, но сейчас у них обоих предоставился шанс побыть наедине. Подготовка к походу на Винтерфелл шла эффективно и быстро, но именно это мешало им поговорить. Будто бы… Искра стала другой за эти дни, не хотела видеть его и слышать, забывая о присутствии Коршуна.       После приезда в сгоревший Дредфорт Болтон ни разу не говорил с ней. Либо она была занята, либо он. Даже ему нашли дело и наверняка для того, чтобы он не сторожил её покои в надежде проскользнуть мимо глазастой стражи и увидеть ту, кто изменился за пару дней. Причина тому Коршуну была неизвестна и он намеревался узнать прямо сейчас, пока был шанс.       Искра обернулась к нему в пол оборота, но смотрела она совершенно не на него, а в сторону. Это больно кольнуло Коршуна в сознании, но Болтон старался держать себя в руках. Злость и агрессия сейчас ни к чему.        — Ты что-то хотел, Коршун? — тон её голоса звучал как сталь. Тёплых ноток радости о его возвращении не было и подавно, как и обычное гостеприимство.       Мужчина осторожно огляделся по сторонам и только потом прикрыл шатёр. Внутри сразу стало темно, и если бы не факелы, он бы не увидел, как накалилась обстановка между ними. В отличии от его покой, опочивальня жены была просторной и внушающей свою власть. На полу был расстелен откуда-то уцелевший ковёр, небольшой матрас заместо кровати, стол и стулья с серебристыми подсвечниками. Коршун усмехнулся про себя. Даже в таких безумных обстоятельствах Искра жила со вкусом.       Он сделал шаг вперёд, она — шаг назад. Бастард подумал, что будет лучше какое-то время держать между ними дистанцию, поэтому остановился на отдалённом от Искры месте.        — Поговорить, если ты позволишь, — он хмыкнул с толикой дерзости, сквозившей с его слов. Оставаясь тем, кем он был, мужчина подливал масла в огонь. Искра сдержанно изогнула бровь в требовательном тоне.       Она задумалась, будто бы взвешивала все правильные и неправильные варианты, и только потом взмахнула рукой в знак одобрения.        — О чём же? — Искра грациозно прошла к небольшому столику, обустроенному в углу её временной опочивальни. Её серо-бордовое платье покрывалось алым светом и сливалось с чашей дорнийского вина. После пожара мало что уцелело, однако когда-то давно Остроглаз припрятал некоторые запасы на случай засады замка. В них оказалось вдоволь еды на несколько недель, одежда и прочие вещи. Вино же девушка приказала доставить ей. — Я вся во внимании, — налив половину кубка, теперь девушка обратилась во весь слух и зрение.       У Коршуна было много вопросов, которые бы он хотел задать незамедлительно: кто она, откуда взялись драконы, причём здесь Таргариены? Но в голове все слова превратились в густую кашу, способную обволочь его подсознание в толстую паутину недомолвок, неприязни и недопонимания. Всё так сильно переменилось, что Болтон не знал с чего и как правильно начать.       Видимо, неуверенный вид Болтона заставил Искру сменить тактику. Она отпила немного из чаши и поставила её на стол.        — Коршун, если ты… — девушка собралась податься усмешке, словно она была её защитной реакцией, но мужчина её опередил:        — Почему ты не рассказала мне о том, что носишь моего ребёнка?       От одного упоминания потерянного сына или дочери Коршун ощерился, словно пес. Он не был глуп, чтобы понять, кого он потерял. Потерял будущего наследника, шанс сохранить Север в своих руках. Он потерял нечто сокровенное. Не думает ли он, что какой-то кусок мяса в теле Искры могли сразить его чувства на повал? Он бы не хотел, чтобы его жёнушка забеременела столь быстро, и новость о будущем наследнике сначала принесла ему ненависть, но эта ненависть потухла так же быстро, как и пришла.       У него мог бы быть маленький лорд-Болтон… У них мог бы быть сын. Его кровь. Лорд Дредфорта и Винтерфелла. Если бы только Искра сказала раньше…       Взгляд серо-голубых глаз остановились на лице жены. Только теперь она не смогла отвернуться от него, забыть, растоптать. Это был тот самый взгляд, который она так долго ждала. Но почему же он вдруг стал ей ненавистным и горьким, словно привкус её слёз? Почему она вдруг переменилась, зная, что именно этот взгляд она полюбила даже через тернистый путь ненависти?        — Носила, — поправила девушка, заглушая все остальные голоса разума. — Я не думала, что тогда тебе было важно об этом знать.        — Не думала?! — голос Болтона сорвался на яростный крик. Искра вздрогнула. — Ты хоть знаешь о чём говоришь? Мне решать, что я сочту нужным услышать, а что нет. Не делай выбор за меня. Это могло обернуться не только смертью ребёнка, но и твоей!       То ли стыд, то ли горечь заставили Искру отвести глаза в пол, и если бы не свет факелов, Коршун и не заметил застывшие капельки слёз на её глазах. Но она молчала, и это ещё больше раздражало Болтона.        — Мало того, что ты скрыла эту новость от меня, так ещё и подговорила Галечника молчать, — бастард продолжил свою тираду. — И не только его, но и Остроглаза. Или уже весь Дредфорт на момент моего уезда? Если бы я знал это, то не стал уезжать отсюда. Я бы защитил тебя от Скопы.        — Ты знал, как она тебя любила, — она вскинула голову, словно бросая ему вызов. — Ты знал ещё до всего этого, но не предпринял ни одной попытки её остановить. При первом моём приезде ты всё продолжал и продолжал проводить с ней время, а что со мной, ты не думал? Что чувствовала я, знав, где ты проводишь очередную ночь?       Теперь настало время Коршуну промолчать в ответ на её выговор.        — Даже после твоего признания ты не замечал, как далеко может пойти дочь главного псаря, чтобы получить желаемое. Но нет, боги решили послать ребёнка мне, а не ей. Точно как в знак наказания, верно? Чтобы я носила это бремя внутри себя и вырастила ещё одного Болтона, ещё одного убийцу и предателя, — она отпила ещё немного. Взгляд стал безумней, чем был до этого. — А знаешь… Это уже не так важно. Я узнала правду о себе и больше не буду совершать одни и те же ошибки.       На этом Коршун завёл руки за спину. Он действительно не ожидал, что Искра окажется одной из Таргариенов. Да и будем честны все — никто этого не ожидал. А возрождение драконов навлекло на девушку беды и предательства. Много кто захочет заполучить троих здоровых драконов, чтобы разбогатеть. Но здесь была причина совершенно в другом… Мужчина расправил плечи и со всей серьёзностью, которая была при нём, сказал:        — Я забуду про это и больше не вернусь к данному вопросу, однако ты должна объясниться мне. С чего ты взяла, что являешься Таргариеном? Откуда такая уверенность?       Искра судорожно глотнула вина из кубка и медленно прошла вдоль длинного стола, холодными пальцами проводя по гладкой столешнице. Остановившись напротив Коршуна, она вдруг горько улыбнулась. Улыбка вышла вымученной и уставшей, словно девушка улыбнулась нехотя. Вся злость и негодование улетучилось из её нутра мгновенно, оставив тяжёлое бремя на хрупких плечах.        — Все свои девятнадцать лет я жила в осознании того, что я Старк, дочь Березовика и Белолапы, но это неправда, — Искра осторожно вскинула дрожащие руки и легонько прикоснулась к щеке бастарда. — Знаешь, а я ведь сама удивилась. Никогда не думала, что буду тем самым четвёртым ребёнком Листвяной Звезды, рождённым на Драконьем Камне в безумную бурю. Тем не менее смотри! Я вышла из пепла, когда простой человек бы умер от огня. Я осталась цела, а в моих руках появились трое здоровых дракона. Больше двадцати лет их никто не видел, они бесследно исчезли с лица Вестероса, но я их возродила. Только Таргариены имеют способность подчинять их себе, и я в их числе.        — О каком ребёнке ты говоришь? — Коршун отпрянул от нее, тем самым заставив Искру похолодеть. Она убрала руку и отошла на несколько шагов назад.       Девушка прошествовала до выхода и откинула прочь мешающуюся ткань. Указав пальцем на голубое небо, где последние следы пепла рассеивались под натиском северного ветра, красная полоска очерчивала облака. Её конец растворялся в небесной синеве, а начало ярко горело алым цветом.        — Эта комета появилась после возрождения драконов. Это ли не знак? — Искра с благоговением посмотрела на столь редкостное явление и закрыла шатёр. — Когда я зашла в твою библиотеку, то прочитала одну книгу в золотом переплёте. Я верю в то, что там написано, и я уверена, что легенда о четвёртом ребёнке правда, — Искра отвернулась от супруга, чтобы не ощутить печаль и слабость. Эти чувства она должна была давно спрятать внутри себя, потому что они ничем не помогут. Вздохнув, девушка позволила рассудку, а не сердцу, управлять ею. — Твой скептицизм показывает страх, какой я вижу в твоих глазах, но не бойся. Я не трону тебя. Ты мне дорог, хотя я редко об этом говорю.       Хотел бы Коршун верить в это. Очень хотел. Но сейчас не те обстоятельства, в которых возможно полагаться на слова человека, которого теперь ты вовсе не знаешь.        — Вонючка, — позвал он своего верного слугу. Когтегрив неловко вошёл в шатёр, склонив голову перед хозяевами. Искра недоумённо повернулась к супругу, но тот с деловитостью обратился к слуге. — Принеси бритву. Не предстало выглядеть неухоженным перед самой королевой…       Когтегрив засеменил прочь, чтобы поскорее найти то, что понадобилось Коршуну. Вскоре он пришёл вместе с остро заточенным лезвием, служащим бритвой, мылом и ведром воды. Болтон позаимствовал у жёнушки стул, сел и позволил Вонючке намылить уже успевшую вырасти щетину. Искра не понимала, с чего у бастарда проснулось желание побриться прямо сейчас, и выжидающе смотрела на процесс. Коршун ехидно улыбнулся девушке, обманчиво мягко сказав:        — Лезвие очень острое, моя милая. Я сам точил его. Но не волнуйся, у Вонючки рука ловкая, я уверен. Так же, Вонючка? — он вскинул голову, чтобы получше всмотреться в лицо заморыша. Тот боязливо закивал, соглашаясь со словами лорда.       Задумчиво прикинув, что захотел Коршун этим сказать, Искра сменила недоумение на самоуверенную улыбку. Хорошо он придумал. Решил оценить, насколько он ей всё-таки дорог, жертвуя жизнью. Хотя это резко сказано. Когтегрив бы решился убивать своего мученика спустя год испытаний, а Вонючка не стал бы. Боится.       Болтон, когда почувствовал, что напряжение в шатре сходит на нет, слегка конфузливо сощурился. И тут она его переиграла. С раздражением поняв, что жена намного смекалистей, чем могла казаться, Коршун взмахом руки приказал Когтегриву начать. Вонючка прикасался холодным лезвием осторожно, слегка дрожа, но как таковых смертоносных движений не делал. Бастард, если бы мог, то похвастался перед отцом столь хорошо проделанной работой, да только жаль, что перед ним только Искра. И то, понявшая его уловку. Весь план пошёл насмарку.       Коршуну не нашлось, что сказать на это, и решил сменить тему.        — Там, при всех, ты выглядела бесстрашно, — через какое-то время приметил он.        — Училась у лучших, — усмехнулась Искра.        — Ты убеждена, что многие захотят принять твою сторону, но есть люди, которые не поверят в твою родословную и объявят тебя, как очередную самозванку, которая хочет ухватить престол любой ценой.        — Я более чем уверена. Билли-Шторм был великим королём, все его любили и чтили. Я его дочь и наследница, все те дома, которые клялись в верности ему, должны поклясться и мне. Они увидят во мне его кровь, — твёрдость его жёнушки даже порадовала Коршуна. Прежде Искра была зажатой, а сейчас она выросла. Стала сильней, точной его копией. Всё-таки его компания чему-то да учит.        — А историю о том, как ты вдруг появилась у Старков, ты узнала? — поинтересовался он. — Как ты попала к ним и прожила долгие восемнадцать лет, что даже Звездоцап не знал о твоём существовании?        — Нет. Ни одна книга или зацепка не говорит, как я могла прожить со Старками всю жизнь. Даже предположений, — Искра покосилась на него. — С чего у тебя проснулась такая заинтересованность?       Коршун брезгливо покосился на Вонючку, дав ему знак заканчивать. Когтегрив поспешил убрать все принадлежности и вышел из шатра, оставив только ведро с водой. Болтон расправил затёкшие плечи и умыл мыльное лицо. В глади воды он успел заметить кристально чистое отражение, вновь свежее и пронятое боевым настроем.        — Мне интересно, почему вдруг ты переменилась, — Коршун вытерся полотенцем, отбросив его прочь, и сделал шаг к ней. — Ты стала совсем иной.        — Приходится такой быть из-за обстоятельств, — фыркнула Искра.       Влечение к Коршуну заставило её голос дрогнуть. Находясь с Болтоном в одном шатре, она и не заметила, как судорожно её сердце начало отбивать ритм. Перед глазами пронеслись обрывки воспоминаний, произошедших здесь, в Дредфорте, за последние полгода.       Сильно ей запомнился вечер в богороще. Как пушистый снег хлопьями падал на её шёлковое платье, как он путался в кучерявых волосах Коршуна. В тот момент ей хотелось смахнуть его с головы. Дальше всё произошло слишком быстро. Лёгкий поцелуй в губы, сухой и холодный, за которым последовало стыд и смущение. Под чардревом он позволил себе слишком многое, чего Искра не хотела вспоминать. Боль заглушали лишь мысли о скором освобождении пташки из клетки. Сейчас же она была свободной, другой. Переродившейся Искрой из пепла.       Совсем не заметив, как близко подошёл к ней Болтон, она отстранила его вытянутой рукой. Она грубо упёрлась в его грудь, не дав мужчине закончить начатое. Тело изнывало от тоски по его теплу и прикосновениям, но Искра сдерживала свои безумные порывы. Сейчас она не могла поддаться чувствам, потому что тогда ей грозила бы угроза утонуть в самой себе, потерять контроль, власть. Больше она не маленькая и юная девочка, теперь Искра — последняя из Таргариенов, а в её руках шанс на благополучие Вестероса.        — Предательство Скопы закалило меня, — решительно произнесла она. — Теперь у меня есть драконы. Думаешь, так легко осознавать кто ты на самом деле спустя столько лет вранья?        — Мне кажется, ты просто убегаешь от своих обязанностей, как моя жена, — недовольно фыркнул Коршун, но лезть на рожон не стал. Отстранился. — А где находятся твои драконы? — осматривая её место проживания, к ситуации спросил Болтон.        — Они с Остроглазом. Я выделила им другое место.        — Но он мой доверенный человек…        — Теперь мой, — не терпя возражений, остановила его девушка. — Лорд Мормонт сам поклялся мне в верности, пока тебя не было.        — Хорошо, — процедил он, уступив жёнушке. — У меня ещё есть шанс рассчитывать на него в случае непредвиденных обстоятельств?        — Спроси у него сам. Он такой же человек, как и мы с тобой. Я за него не решаю.       Выбросив эту холодную фразу, она вышла из шатра под ледяным взглядом Коршуна. Каково было ему, узнав, как она резко переменилась? Он ещё не разобрался в своих чувствах, но полностью был уверен, что Искра от своего не отступится. С его войском они могут осадить Королевскую Гавань и забрать у Звездоцапа Железный трон, но станет ли он помогать ей? Всё-таки король — его родной отец.       Ради неё он бы мог предать своего собственного отца? Решится ли он на такое?       Проводив девушку взглядом, он устало сел напротив стола. Недопитое дорнийское вино так и стояло нетронутым.       Поспешив скрыться из змеиной ямы, Искра, не оборачиваясь, шла к сгоревшей конюшне. Сейчас этот маленький сарайчик перестроили под каморку для драконов. С двух сторон её окружали солдаты, и один из них был Остроглазом.       Он с поклоном поприветствовал её и пропустил внутрь. Темнота поглотила мать драконов полностью, и невольно лорд Мормонт решил последовать за ней. Отчасти из любопытства — он видел, как в её шатер вошёл Коршун.        — Миледи, я знаю, что это не моё дело, но… Как прошёл разговор с лордом Болтоном?       Искра, видимо, была не против принять его в эту скромную обитель, но на вопрос она ответила не сразу. Стоя к нему спиной, она склонилась к железным клеткам, что соорудили для её малышей. Будто бы почувствовав её приход, один из них вскинул свою лобастую голову и всмотрелся в Искру золотыми, словно янтарь, глазами.       Их было трое, и каждый разной расцветки. Остроглаз заметил краем глаза одного, с золотой чешуёй детёныша, а второй, чья клетка стояла рядом, светло-зелёный, словно изумруд, посапывал в тишине. Самый большой из них, ало-чёрный, будто бы сконфузился, увидев рядом с Искрой постороннего человека, и приоткрыл рот. Страшных зубов пока не было, но это ещё пока.        — Всё отлично. Лорду Болтону я сказала, что вы, сир Остроглаз Мормонт, служите мне, — через некоторое время ответила на заданный вопрос Искра. — Подготовка к походу идёт своим чередом, так что уже через несколько рассветов можно отправляться в путь.       Воодушевлённый этой новостью Остроглаз облегчённо выдохнул. Он боялся, что Коршун как-то задержит их здесь — теперь бастард уже не внушал такой устрашающей силы, как прежде, но он мог послать весточку своему отцу насчёт этой великой новости. Остроглаз очень волновался, что это потом будет невозможно остановить.        — Я искренне верю, что мы достигнем Винтерфелла прежде, чем войска Баратеона, — казалось бы, Остроглаз вот-вот был уверен в этом, но шаткое недоверие к своим силам пошатнуло его. А если нет? Если они не успеют?       Искра всё так же молчала. Всё её внимание устремилось внутри клеток.        — Мы не знаем, что будет дальше, и я не хочу гадать, — Искра взглянула на Остроглаза. — Но прямо сейчас я бы хотела дать им имена. Вы будете первым, услышавшим их. Не считая меня, — она улыбнулась и отстранилась.       На миг девушка задумалась, что даже по телу лорда Мормонта проскочила искра предвкушения. Наконец леди Таргариен вскинула голову, теперь от её детского и неуверенного трепета, который Остроглаз видел однажды, не осталось и следа. Только холод и сталь.        — Я назову всех троих именами тех, кого взяли у меня боги. Зелёный будет зваться Резейгалем, в честь того, кто был мне всё время отцом, пусть и не по крови, в честь Березовика Старка. Белый с золотом будет Бизерионом. Его дракон будет всегда напоминать мне о Билли-Шторме, о его отваге и стремлении сделать этот мир лучше.       Остроглаз был весьма воодушевлён именами. Несомненно, он подозревал, что именно так Искра и назовёт своих детей.        — А чёрный?        — Чёрного я назову Веллионом, в честь моей погибшей волчицы Веллии.        — Замечательные имена.       Искра бросила последний взгляд на всех троих. Вот они — её дети, предки утерянных некогда драконов сотни лет назад. Но теперь стояла другая задача — сохранить их всех живыми до грядущего будущего, которое перевернёт жизни всех людей Вестероса.

***

      Утеснику снился каменный, весь в трещинах, потолок, снились запахи крови, дерьма и горелого мяса. В воздухе стоял едкий дым. Вокруг стонали, скулили, а порой и кричали от боли. Попытавшись пошевелиться, он обнаружил, что что-то с ним не так. От дыма слезились глаза.        — «Почему я плачу?»       Если бы не эта боль… Он лежал в собственных нечистотах, закрыв глаза, слишком слабый, чтобы стонать. Рядом кто-то клял богов унылым монотонным голосом.        — «Кто бы это мог быть?» — подумал Утесник, проваливаясь в небытие.       Теперь он шёл где-то за городом, в лишённом красок мире. Вороны парили в сером небе на широких чёрных крыльях, серые вороны взмывали тучами над своей добычей, когда он приближался. Белые черви кишели на чёрной мертвечине. Серые волки и серые Молчаливые Сёстры, девушки, которые омывали погибших, чтобы проводить их в рай, совместно обдирали павших. По всему турнирному полю валялись трупы. Солнце, как горячий белый грош, заливало блеском серую реку, текущую среди чёрных остовов сгоревших кораблей. С погребальных костров поднимался чёрный дым и белый пепел.        — «Это моих рук дело», — подумал Утесник. — «Они умерли по моему приказу».       Сначала в этом мире не было ни звуков, но потом он стал слышать голоса мёртвых, тихие и страшные. Они рыдали и стонали, просили прекратить их мучения, молили о помощи, звали своих матерей. Утесник своей матери не знал. Он шёл один среди серых теней, пытаясь вспомнить…       Молчаливые Сёстры снимали с мёртвых доспехи и одежду. С камзолов исчезли все яркие краски, оставив серые и белые тона с чёрной запёкшейся кровью. Нагие тела брали за руки и за ноги и, раскачав, забрасывали на костры. Сталь и тряпьё бросали в белую телегу, влекомую двумя чёрными лошадьми.       Как же их много, этих мёртвых. Обмякших, окоченевших, раздувшихся от газов, неузнаваемых, потерявших человеческий облик. На снятых с них одеждах виднелись чёрные сердца, освежёванных людей повёрнутых крестом, бледные прозрачные олени. Доспехи были все во вмятинах, кольчуги в прорёхах.        — «Зачем я убил их всех?»       Он знал раньше, но забыл.       Утесник хотел спросить одну из сестёр, но тут понял, что у него нет рта. Зубы покрывала гладкая кожа. Это открытие ужаснуло его. Как же он может жить без рта? Он бросился бежать. Город был недалеко. Там он будет в безопасности, без всех этих мёртвых. Он к ним не принадлежит. Но когда он добежал до городской стены, ворота закрылись перед ним.       Когда Утесник очнулся снова, было темно. Сначала он ничего не видел, но потом вокруг возникли смутные очертания кровати. Занавески были задёрнуты, но он различал резные столбики и бархатный балдахин над головой. Под собой он ощутил мягкую перину, над головой — подушку из гусиного пуха.        — «Моя кровать. Я лежу на своей кровати, в собственной спальне».       Ему было тепло здесь, под грудой мехов и одеял. Он потел. Это жар. Его одолевала слабость, а когда он попытался поднять руку, тело пронзила боль. Утесник отказался от дальнейших попыток. Голова казалась огромной, величиной с кровать и такой тяжёлой, что нипочём не поднимешь. Тела он почти совсем не чувствовал.        — «Как я сюда попал?»       Битва вспоминалась ему обрывками и проблесками.       Бой у реки, рыцарь протянувший ему руку, корабельный мост… Он вспомнил мёртвые пустые глаза, протянутую руку, зелёный огонь, отражённый в белом эмалевом панцире. Холодный страх накатил на Утесника, и он обмочился. Закричал бы, будь у него рот.        — «Да нет, это же сон», — подумал он с рвущейся на части головой. — «Помогите мне кто-нибудь. Черняк, Чернопят… Мама».       Никто не услышал его. Никто не пришёл. Один в темноте, он снова провалился в пахнущий мочой сон. Ему снилось, что над ним стоит его брат Острозвёзд, а рядом хмурый лорд-отец — Тучезвёзд. Конечно же это сон, ведь оба они мертвы.       Приходили к нему и другие. Черняк вздохнул, глядя на него. Звездолом отпустил какую-то шуточку. Иногда он слышал, как они разговаривают, но не понимал слов. Их голоса звучали в ушах, как осы сквозь толстый войлок.       Ему хотелось спросить, выиграна ли битва.        — «Должно быть, да, иначе бы моя голова торчала бы где-нибудь на пике. Я жив — значит мы победили».       Он не знал, что его радует больше: победа или то, что он сумел прийти к такому выводу. Разум возвращался к нему, хотя и медленно. Это хорошо. Разум всё, что у него есть.       Когда он очнулся в следующий раз, занавески были отдёрнуты и рядом стоял какой-то мальчишка со свечой. Увидев, что Утесник открыл глаза, он убежал.        — «Нет, нет, не уходи, помоги мне», — хотел крикнуть Утесник, но лишь глухо застонал. Конечно, если рта нет. Он поднял руку к лицу, перебарывая боль и скованность, и пальцы нащупали ткань на месте губ. Полотно. Нижняя часть его лица была туго забинтована — плотная маска с дырками для дыхания и кормления.       Мальчишка, по всей видимости ещё оруженосец, вскоре вернулся с незнакомым мейстером в мантии и цепью на шее.        — Милорд, лежите смирно, — сказал тот. — Вы тяжело ранены и можете навредить себе. Вам хочется пить?       Утесник с трудом кивнул. Мейстер вставил в отверстие повязки медную воронку и стал что-то лить туда тонкой струйкой. Утесник слишком поздно смекнул, что эта жидкость — маковое молоко, и снова полетел в пучины сна.       Теперь ему приснилось, что он присутствует на пиру в честь победу в каком-то большом зале.       Он сидел на почётном высоком месте, и гости пили за его здоровье, восхваляя его доблесть. Певцы пели о славных подвигах Беса, и даже Звездоцап одобрительно улыбался. Когда песня закончилась, великий воин и полководец из королевской гвардии Жёлудь Селми встал со своего места, велел Утеснику встать на колени и коснулся своим золотым мечом сперва одного его плеча, потом другого, посвятив его в рыцари.       Болтон проснулся в темноте, в холодной и пустой комнате. Занавески снова задёрнули, и что-то было не на месте, только он не знал что. Откинув одеяло, он попытался сесть, но боль не позволила, и он сдался, дыша хрипло и неровно. Лицо его было далеко не главным. Весь правый бок болел невыносимо, а грудь пронзало каждый раз, когда он поднимал руку.        — «Что со мной стряслось?»       Битва теперь тоже представлялась ему полусном. Он не думал, что так тяжело ранен.       Скрипнув зубами, Утесник ухватил занавески и дёрнул. Они оторвались и упали — частично на пол, частично на него. Даже от этого небольшого усилия у него помутилось в глазах, и комната завертелась колесом — голые стены, тёмные тени, единственное узкое окно. Он увидел свой сундук, сваленную в кучу одежду, помятые доспехи, — но это была не его спальня и даже не башня десницы. Его куда-то перенесли. Повязка преобразила его гневный крик в глухой стон.        — «Меня положили здесь умирать», — подумал он, отказавшись от борьбы и снова закрыв глаза. В комнате было сыро и холодно, но он весь горел.       Ему приснился уютный маленький домик у предзакатного моря. Несмотря на кособокие, с трещинами, стены и земляной пол, там ему всегда было тепло, даже когда огонь в очаге гас. Он помнил это место в Браавосе, ведь провёл там почти всю свою жизнь.       Весь пейзаж, возникнувший внезапно перед ним, рассеялся.        — …милорд, вы меня слышите? Милорд Утесник! Милорд!       Сквозь дымку макового молока он увидел перед собой чьё-то розовое лицо. Он снова был в сырой комнате, а кровати с сорванными занавесками, и лицо, смотрящее на него, слишком круглое, с коричневой бородкой.        — Хотите пить, милорд? У меня есть для вас вкусное молочко. Нет, не боритесь, не надо, вам нужен покой… — в одной пухлой розовой руке он держал воронку, в другой флягу.       Когда он наклонился пониже, Утесник сгрёб его за цепь и рванул. Мейстер выронил флягу, и маковое молоко разлилось по одеялу. Утесник закрутил цепь так, что она врезалась в толстую шею, и прохрипел:        — Нет, — как бы это слабо не звучало, мейстер, вероятно, всё же услышал, потому что просипел в ответ:        — Отпустите, милорд… Я даю вам молоко, чтобы унять боль… Отпустите же…       Розовое лицо начало багроветь. Утесник отпустил цепь, и мейстер отшатнулся, глотая воздух. На горле у него остались глубокие впадины, и глаза побелели. Утесник поднял руку к лицу и сделал над маской несколько срывающих движений.        — Вы хотите снять маску, не так ли? Но это крайне… Крайне неразумно, милорд. Вы еще не оправились, и король…       От упоминания о племяннике, Утесник зарычал. Так мейстер — его ставленник? Утесник указал на него пальцем и сжал руку в кулак: мол, снимай, не то хуже будет.       Тот, к своему счастью, его понял.        — Хорошо, я это сделаю. Но лучше бы не надо, милорд. Ваши раны…        — Снимай! — на этот раз получилось громче.       Мейстер с поклоном вышел, но тут же вернулся, неся длинный нож с тонким пилообразным лезвием, таз с водой, кучу мягкой ветоши и несколько фляг. Утесник тем временем принял полусидячее положение, привалившись к подушке. Мейстер, наказав ему не шевелиться, поддел ножом нижний край повязки. Утесник чувствовал, как лезвие пилит плотную ткань в нескольких дюймах над его горлом.       К счастью, этот розовый наёмник племянника храбростью не отличался. Миг спустя Утесник почувствовал на щеках прикосновение холодного воздуха — и боль тоже, но её он старался не замечать. Мейстер снял жёсткие от какого-то снадобья бинты.        — А теперь потерпите — мне нужно промыть вашу рану, — он делал это бережно, и тёплая вода успокаивала. Рана? Утесник вспомнил яркую серебристую вспышку чуть ниже глаз. — Будет немножко больно, — предупредил мейстер, обмакнув тряпицу в вино, пахнущее травами. «Немножко» было мягко сказано — по лицу Утесника словно прожгли огненную черту, а потом ткнули раскалённой кочергой в нос.       Утесник вцепился в простыни и затаил дыхание, но подавил крик. Мейстер кудахтал, как наседка:        — Лучше было бы оставить повязку на месте, пока всё не зарубцуется, милорд. Но ничего, рана хорошая, чистая. Когда мы нашли вас в том подвале среди мёртвых и умирающих, ваши раны гноились. Одно из рёбер было сломано — вы и теперь, конечно, это чувствуете, — то ли от удара палицей, то ли при падении. А в плечевом суставе застряла стрела. Там уже началось омертвение, и я опасался, что вы можете лишиться руки, но мы применили червей и кипящее вино — теперь всё благополучно заживает…        — Имя, — выдохнул Утесник. — Имя…        — Имя? — заморгал мейстер. — Вы Утесник Болтон, милорд. Дядя нашего великого короля, и брат его отца. Вы помните битву? Иногда от ран в голову…        — Твоё, — в горле пересохло, и язык разучился выговаривать слова.        — Я мейстер Кисломорд.        — Кисломорд, — повторил Утесник. — Принесли зеркало.        — Милорд, я не советовал бы… Это неразумно… Ваша рана…        — Принеси, — ему казалось, что у него рассечены губы. — И пить. Вино, без мака.       Мейстер, залившись краской, убежал и вернулся со штофом янтарного вина и маленьким серебряным зеркальцем в золотой оправе. Сев на край кровати, он наполнил чашу до половины и поднёс её к распухшим губам Утесника. Холодная струйка потекла внутрь, но вкуса Утесник не распробовал.        — Ещё, — сказал он, когда чаша опустела, и мейстер налил ещё. К концу второй чаши Утесник Болтон обрёл силы, чтобы взглянуть себе в лицо.       Он уставился в зеркало, не зная, плакать или смеяться. Рубленная рана начиналась на волосок ниже левого глаза, обрывалась на правой стороне челюсти. Кто-то зашил разрез, и корявые стежки ещё виднелись между красных, вспухших, полузаживших краёв раны.        — Красота, — прохрипел он, отшвырнув от себя зеркало.       Теперь он вспомнил всё. Корабельный мост, неизвестного рыцаря в доспехах, его руку, меч, целящий в лицо. Он хотел убить его там, на поле битвы, и что-то подсказывало Утеснику, что его дело рук его дорогого племянника.       Мейстер топтался рядом, как гусь, которому не терпится улететь.        — У вас, милорд, скорее всего останется шрам…        — Скорее всего? — смех перешёл в гримасу боли. Ещё как останется. Теперь на него и вовсе смотреть будет страшно. — Вперёд наука… Не играй с топором. Мы где? Что это за место? — говорить было больно, но он уже намолчался.        — Вы в отдельной башне, милорд. В комнате над Бальным Залом короля. Его величество пожелал поместить вас поблизости, чтобы самому присматривать за вами.        — Верни меня обратно, — распорядился Утесник. — В мою постель, в мою комнату.        — Но, милорд… Это невозможно. В ваших прежних покоях поместился десница короля.        — Десница короля — это я, — Утесник устал говорить, и его ошеломило то, что он услышал.        — О, милорд, — сокрушённо молвил Кисломорд. — Ведь вы были при смерти. Теперь эти обязанности принял на себя Остролап Пристер.        — Остролап? Он участвовал в битве?        — С самой ночи сражения. Он спас нас всех. Простой народ говорит, что это был сам призрак короля Острозвёзда, но мудрые люди знают, кого благодарить: Звездоцапа Болтона и Остролапа. Вместе они прошли сквозь пепел и ударили Грача Баратеона в тыл. Это была великая победа, а лорд Пристер теперь поселился в башне десницы, дабы помочь его величеству навести порядок в стране. Хвала Семерым!        — Хвала Семерым, — рассеянно повторил Утесник. — Позови сюда…        — «Но кого? Кому можно доверять? Черняку — мастеру над шептунами? Чернопяту, которого он нашёл совершенно случайно почти на кону битвы?»       Но вдруг он вспомнил мальчишку, которого смутно видел на момент битвы, прежде чем отключиться. Мозг ещё мало соображал, и мысли метались по извилинам, но ему почему-то внезапно захотелось увидеть этого юнца.        — «Этот мальчик спас мне жизнь там, на корабельном мосту».        — …позови мальчика.        — Мальчика? Странного такого?        — Мальчика. Странного. Позови.        — Как прикажете, милорд, — мейстер вышел. Утесник стал ждать, чувствуя, как уходят из него силы. Сколько же он пролежал здесь? Почему Звездоцапу захотелось убить его?        — «Он хотел, чтобы я спал вечно, но я ему такого удовольствия не доставлю».       Оруженосец, казалось бы, взрослый парень, но с лицом мальчика, вошёл в спальню робко, как мышка.        — Милорд… — такой храбрый в бою, а теперь притих. — Я хотел остаться при вас, но мейстер меня прогнал.        — Как тебя зовут?        — Сычик. Пейн.        — Ты же ведь меня спас? — Утесник пристально взглянул ему в глаза.       Сычик заметно сконфузился, и Болтон отвёл глаза.        — Да. Я являюсь оруженосцем Звездолома, и должен был присутствовать на битве. Увидев, как на вас напали, я ринулся в бой.        — Ты смелый мальчик… Но теперь будешь моим оруженосцем.        — Вашим? — его глаза со страхом округлились. — Но я уже служу лорду Звездолому Транту.        — Теперь нет. Я благодарен тебе за моё спасение, и оказываю шанс избавиться от Звездолома, — Утесник поморщился. — Видимо, он плохо с тобой обходился, но у меня ты не будешь таскать огромные доспехи. Как видишь, я ещё нескоро встану на ноги, — он иронично усмехнулся. Лицо всё ещё жгло от раны. — Моя охрана… Ты знаешь Чернопята? Где он?        — Его посвятили в рыцари.       Даже хмуриться и то было больно.        — Найди его. Приведи сюда.        — Хорошо, милорд. Но что мне сказать лорду Транту?        — Ничего, я сам с ним поговорю, — Утесник стиснул руку Сычика. — Ты узнал того человека, который хотел меня убить?        — Нет, милорд. Было темно. Единственное что я запомнил, это белый шлем.        — Хорошо… Не говори никому. Про нас с ним.       С ухода нового оруженосца Утесника оставили последние силы. Он лёг и закрыл глаза в надежде на грёзы о его старой лачужке в Браавосе, в которой, на удивление, он был счастлив оказаться.

***

      В глаза палило яркое солнце. Оно было невыносимым, что даже в темноте сна оно накаляло его кожу до красна, будто согретая огнём медь в кузнице. Только звуков стали о кувалду не было слышно, лишь крик чаек и звук волн, бьющихся о скалы.       Чернохват Сиворт открыл глаза, но через мгновенье ему пришлось пожалеть о такой беспечной идее. Глаза, не привыкшие свету, словно сошли с ума от ярких лучей солнца, и пока голова Чернохвата приходила в себя, мужчина постарался опереться о что-то тяжёлое. Руки и ноги его не слушались, как и всё тело, а левое плечо и вовсе пронзила боль — наверняка сустав был вывихнут.       Где он и как здесь оказался? Почему он находился на скале, где не было видно ни песка, ни спасительной тени? Лишь камни да острые утёсы, и простирающееся вдаль Узкое море.       Постаравшись встать на ноги, теперь Чернохват полностью осознал всю безысходность ситуации. На правой руке недоставало четырёх пальцев, кроме большого, но это отнюдь не важно. Их отрезали давно, но это долгая история, в которую сейчас Сиворт не хотел вникать.       Он должен был вспомнить всё, что произошло. Иначе как можно было найти объяснение его внезапному появлению на каком-то острове?       Безумный крик чайки будто сломал его голову на две части. В ушах всё ещё стояли чьи-то крики, визги и молитвы богам. Перед глазами пронеслись корабли, пылающие в зелёном огне.       Битва при Черноводной. Вот, что произошло.       Теперь Чернохват уже начал вспоминать некоторые детали этой великой, но, наверное, не победной для Грача Баратеона, битве. Он вспомнил, как прямо перед его кораблём пронеслось дикое пламя, охватывая вокруг его войско и людей. Сколько тел было сожжено заживо, и сколько жизней было утеряно в чёрных пучинах заводи. А его, возможно, можно считать счастливчиком, ведь он жив. Но жив ли сам лорд Баратеон? Если да, то как он спасся? Или его схватили и притащили Звездоцапу Болтону?       Чернохват невольно вздрогнул, когда шум волн отвлёк его от страшных мыслей. Он оглядел себя. На ногах так и оставались пыльные и заляпанные кровью штаны из конного волоса, которые вот-вот уже хотели разорваться на лоскуты. К удивлению, лорд Сиворт обнаружил на своей груди распахнутую рубаху. Пятна крови нисколько не помешали ему снять себя с неё, чтобы тело наконец-то отдохнуло от такой ноши.       Солнце скрылось за небольшими тучами, и вот теперь-то Чернохват мог оглядеть местность, на которой он находился. Внезапно его глаза заметили нечто стоящее на воде. Неужели корабль? Корабль! Совсем близко!       Мужчина хотел было крикнуть, но в горле пересохло. Попытавшись встать, он пошатнулся и чуть было не упал на распростёртые внизу скалы, но вовремя удержав свой вес на ногах он выпрямился и заорал, что есть мочи:        — Помогите! Я тут! Э-эй!        — «Не думаю, что так они меня заметят», — угрюмо поразмыслил он, пока не додумался замахать рубахой.       Вместе с криком, Чернохват размахивал тканью. Казалось бы, этот корабль был так близко, но почему-то не спешил подплывать. Или это солнечный удар сбил его с толку? Но вот судно начало приближаться, и Чернохват почувствовал прилив сил.        — Да, да! Я тут, помогите мне!       Корабль не стал идти на скалы, и пара тройка людей спустила на воду шлюпку. Подгребая всё ближе и ближе к Чернохвату, тот бросил рубаху себе на плечи и попытался аккуратно спуститься к воде. Если он поскользнется на полпути, можно считать, что боги, давшие ему шанс на жизнь, третьего не дадут.       Лодка подошла настолько близко, насколько могла. Теперь Чернохват мог развидеть троих людей, одетых в простые походные костюмы. Морская соль пятнами оставалась на их ткани, и даже отсюда Сиворт мог почувствовать солоноватый привкус, смешиваемый с рыбой.        — Ты кто? — первый из них спросил его.        — Чернохват Сиворт, знаменосец Грача Баратеона — законного короля Семи Королевств, — на выдохе произнёс он.       Все трое недоверчиво переглянулись. В их взгляде читалась скрытая неприязнь и в тоже время любопытство.        — Как ты здесь оказался, Чернохват?       — На момент битвы меня вынесло на эти скалы, а мои корабли потерялись в Черноводных водах, — Сиворт не мог не заметить с какой знакомой недоверчивостью они к нему относились. Но ведь они не бросят его здесь, раз их капитан решил позволить отправить лодку на помощь? К слову, корабль для Чернохвата был очень знакомым, будто он уже его где-то видел. В голову пришла одна мысль.       После ответа последовала напряжённая тишина. Решайся, Чернохват. Либо сейчас, либо никогда.        — Я знаком с Прутом Сааном. Мы с ним близкие друзья. Если в ваших мыслях стоит вопрос, стоит ли брать меня на борт, то ответ и так очевиден.       Чернохват попытался придать своим словам уверенности. К слову, он действительно знал известного пирата всего Вестероса — Прута Саана. В далёком прошлом он сам был пиратом и помогал Пруту со многими делами, пока Чернохват не лишился тех самых четырёх пальцев…        — Мне нужно попасть на Драконий Камень.       Трое приплывших удивлённо кивнули в ответ на его слова.        — Залезай. Наш путь как раз идёт через Штормовые земли.       Лорд Сиворт облегчённо вздохнул. Теперь осталось лишь достигнуть Драконьего Камня и убедиться, что Грач Баратеон жив. И если бы не Ласточка — его красная жрица, которая, по рассказам, сожгли заживо прямо на глазах недавно погибшего сына Грача — Ветерка. Что-то подсказывало Чернохвату, что именно эта леди замешана в их бедах.        — А эта красная комета всё ближе и ближе… — кто-то выдохнул прямо ему в ухо. Чернохват отшатнулся. Но пират вовсе не хотел его напугать; его глаза были обращены в синее небо.       Теперь и сам Сиворт мог заметить алую полосу, а на конце будто огненный камень. Почему он раньше её не видел?       Этот красный цвет напомнил Чернохвату кровь, которая обливалась на битве при Черноводной.