Престол Дракона

      В середине площади стоял красный кирпичный фонтан, а посреди фонтана — чудовищная гарпия из кованой бронзы. Голова у нее была женская, с позолоченными волосами, глазами из слоновой кости и костяными заостренными зубами. Но руки ей заменяли крылья, как у летучей мыши или дракона, ноги были орлиные, а позади торчал изогнутый ядовитый хвост скорпиона.       Гарпия Гиса. Древний Гис, если Искра помнила верно, пал пять тысяч лет назад: его легионы дрогнули под напором молодой Валирии, кирпичные стены рухнули, его города испепелил драконов огонь, и его поля засеяли солью, серой и черепами. Его боги умерли, а с ними и его народ. Нынешние астапорцы — просто дворняги, как говорит о них Остроглаз. Даже гискарский язык почти забыт: рабовладельческие города говорят на валирийском, который переняли у завоевателей — вернее, на том, во что он превратился теперь.       Но символ древней империи выстоял — только теперь гарпия держала в своих когтях тяжелую цепь с раскрытыми браслетами на каждом конце. У гискарской гарпии в когтях была молния. Это чудище — гарпия Астапора.       Искра вместе с Остроглазом шли за Градом мо Наклозом — работорговцем, мастером Астапора, который вместе с другими мастерами правил этим городом. Рядом с ним шла девушка лет семнадцати. Говорила она на общем языке прилично, особенно если учесть, что в Вестеросе она никогда не бывала. У нее круглое плоское лицо, смуглая кожа и золотистые глаза наатийки. Наат называют «мирным народом», и все сходятся на том, что из них получаются самые лучшие рабы. На шее у неё была цепь, как знак принадлежности к рабам. Как поняла Искра, её звали Речушкой.       Град мо Наклоз не знал всеобщего вестеросского языка и разговаривал на валирийском, поэтому Речушка переводила его слова на доступный для Искры язык.        — Безупречные стояли здесь весь день и всю ночь, — говорила Речушка, опустив голову вниз. Они прошли мимо ворот, охраняемыми людьми в остроконечных шлемах. — Без еды и воды и будут стоять, пока не свалятся с ног — настолько они покорны.        — Они могли бы мне подойти, — ответила Искра не без жалости. Безупречные вызывали в ней не трепет и не восхищение, как должно было быть. — Расскажи мне, как их обучают.        — Женщине из Вестероса они понравились, — говорила Речушка на валирийском. — Но она не восхваляет их, чтобы не повышать цену. Она желает знать, чему они обучены.       Ряды Безупречных расступились перед ними, и Град мо Наклоз повёл их дальше, к середине площади.       Астапорец покивал головой. Пахло от него так, словно он искупался в малине. Одет он был в тонкий, цвета морской волны шелк. Левой рукой он поддерживал короткую ременную плеть.        — Расскажи этой невежественной вестеросской девке всё, что она желает знать, — пренебрежительно проговорил Град. — Только давай побыстрее. Очень уж жарко.       Они остановились перед Безупречными. День действительно был жарким, но Безупречные, если и страдали от зноя, виду не подавали. Глядя на них, можно было подумать, что они сами из кирпича. Для осмотра из казарм вывели тысячу солдат. Построенные в десять рядов по сотне человек в каждом перед фонтаном с бронзовой гарпией, они стояли навытяжку, глядя каменными глазами прямо вперед. Белые полотняные повязки прикрывали их чресла, на головах торчали конические бронзовые шлемы, увенчанные пиками длиною в фут.        — Их тренируют с пяти лет, — обратилась Речушка к Искре и Остроглазу. — Каждый день они упражняются с рассвета до заката, пока не овладеют коротким мечом, щитом и тремя копьями. Только один мальчик из четырёх выдерживает эту суровую науку. Их дисциплина и верность непоколебимы. Они ничего не боятся.        — Даже самые храбрые боятся смерти, — подал голос Остроглаз.        — Мой господин говорит, что Безупречные не люди. Смерть для них ничего не значит, — Град что-то проговорил, а Речушка продолжила. — Он просит смотреть внимательно, ваша милость.       Град мо Наклоз спустился со ступенек и подошёл к первому из стоящих Безупречных. Он выкрикнул, и парень вышел вперёд, расставив руки в стороны. Град взял из ножен его кинжал и отстегнул кожаную защиту.       Искра не выдержала:        — Скажи своему доброму господину, что не нужно…        — Неужели она переполошилась из-за их сосков? — хмыкнул Град и несколькими быстрыми движениями отрезал у Безупречного, по его мнению, не нужную часть тела. — Знает ли эта тупая сука, что мы отрезали им яйца?        — Мой господин даёт понять, что мужчинам не нужны соски, — покорно вымолвила Речушка.       Искра взглянула на неё грозным взглядом так, что бедная переводчица сжалась. Опустив взгляд на испещрённые шрамами ноги, Речушка стояла робко и не пыталась перечить ни Искре, ни Граду, принимая их высокий статус. Искра мотнула головой, сжала челюсти и виновато вздохнула. Бедная наатийка не виновата, что служит жестокому Граду. Зря она сорвалась. Однако не будет же она молчать, когда безвольного раба пытают перед её глазами?       Работорговец откинул на песок отрезанное и вставил кинжал паренька обратно в ножны.        — Всё, с тебя довольно, — отмахнулся Град.        — Он рад, что смог услужить вам, — заученным тоном проговорил солдат, без тени боли на лице, и встал в ряд, как ни в чём не бывало.        — Чтобы заслужить этот щит, — Речушка продолжила. — Безупречный должен пойти на рынок рабов с серебряной маркой, найти новорождённого и убить на глазах у матери. Господин говорит, что только так можно убедиться, что в них не осталось слабости.       Искра сначала не поверила своим ушам, но старалась не подавать виду, что удивлена или оскорблена. Здесь эмоции нужно держать под контролем.        — Вы отнимаете дитя от материнской груди, — нахмурилась Искра, ледяным тоном обращаясь к Граду. — Убиваете ребёнка на её глазах и платите за него серебряной монетой?        — Она оскорблена, — осевшим голосом перевела Речушка. — Она спрашивает, правда ли вы даёте серебряную монету за убитое дитя.        — Что за мягкотелая слезливая дура? — фыркнул Град мо Наклоз с противным валирийским акцентом и продолжил.        — Мой господин поясняет, что серебро получает хозяин ребёнка, а не его мать.       Искра в упор посмотрела на Града, стараясь сохранять спокойствие. Лишь взглядом она показала своё презрение к работорговцам Астапора.        — Сколько у вас есть на продажу? — вымолвила она.       Речушка перевела слова Искры, и Град показал восемь пальцев.        — Восемь тысяч, — сказала Речушка, не отрывая взгляда от своих рук.        — Скажи вестеросской шлюхе, чтобы решила до завтра, — отмахнулся от Искры Град.        — Мой господин просит поторопиться. Много других покупателей интересуются ими.       Искра знала, что возьмет больше сотни, если уж решится купить. Чем платить и как она не знала, ведь золота у неё не было, и это приводило её в ступор.        — Напомни своему доброму господину, кто я, — обратилась она к Речушке. — Напомни, что я — Искра Бурерожденная, матерь драконов, неопалимая, законная королева Семи Королевств Вестероса. В моих жилах течёт кровь Билли-Шторма Завоевателя и древней Валирии.       Но её слова, даже переведенные на валирийский, не проняли толстого надушенного работорговца.        — Древний Гис уже был империей, когда валирийцы еще совокуплялись с животными. Мы — сыны гарпии. Что проку толковать с женщинами. Восточные или западные, они не могут решить ничего, пока их не улестишь и не напичкаешь сладостями.       Искра выслушивала слова переводчицы, но лицо её оставалось таким же непоколебимым.        — Поблагодари доброго господина за его доброту и терпение, — сказала она. — И скажи, что я обдумаю все, о чем узнала сегодня.       Град мо Наклоз ушёл, даже не отвесив подобающий поклон. Речушка засеменила за ним.       Искра чувствовала себя нехорошо.        — Восемь тысяч мёртвых детей… — идя по каменой тропе, не веря своим ушам, говорила Искра, убираясь с площади. Выставленные на осмотр Безупречные вызывали у неё лишь жалость и сочувствие, но и желание заполучить их. Желание отвоевать Семь Королевств ставило её в рамки.        — Они лишь средство для достижения цели, — вздохнул Остроглаз.        — Когда я их куплю, эти люди…        — Они не люди. Уже нет.        — Если у меня будет армия рабов, кем я стану? — она остановилась возле ступеней, что вели вниз, к рынку Астапора.        — Думаете, жизнь этих рабов будет лучше, если они станут служить Граду и ему подобным?       Искра промолчала. Она рассматривала здешние окрестности. Климат был здесь очень жарким, и в своём голубом обличие она чувствовала себя некомфортно. Однако сейчас её гложило совсем не это. Взгляд Искры привлекла маленькая девочка, бросающая и ловящая маленький шарик. Искра улыбнулась ей, но девочка лишь скрылась между бочонками с пойманной рыбой.       Искра спустилась на площадь вместе с Остроглазом. Всё её внимание привлекала эта миловидная девочка с шариком в руках.        — Вы будете справедливы к ним и не будете калечить их напоказ, — продолжал Остроглаз, следуя мимо торговых суден и бочонков с зёрнами, драгоценными камнями и фруктами. — Не будете приказывать убивать детей и будете достойно кормить их, и содержать. С ними поступили очень несправедливо и, закрывая глаза, этого не изменишь.       Они остановились напротив помоста. Девочка продолжала вертеть этот шар в руках, пока она не подкатила по песку к Искре. Девушка взяла руки детский презент, и малышка показала руками, что нужно открутить крышку. Прежде чем Искра успела сделать это, взявшийся из ниоткуда человек в чёрном обличие набросился на неё, и шар укатился. Девушка не удержалась на ногах и упала прямо перед шариком.       Остроглаз, не медля, напал на незнакомца сзади, а девочка подбежала к помосту и прыгнула в мутную воду.       Внезапно шар медленно начал открываться. Оттуда показались чьи-то изумрудные лапки и чёрно-зелёное тельце. Искра округлила глаза. Нечто развернуло свой хвост с необычной меткой и побежало к ней. Она попыталась попятиться, но сзади стояли тяжёлые обозы с тканью, и если бы не человек в чёрном — Искра бы не знала, что бы с ней случилось. Незнакомец проткнул существо ножом, и оно взревело мёртвым кличем.       Мужчина отбросил от себя эту мерзость и подбежал к помосту, но он никого не увидел. Остроглаз помог подняться Искре.        — Вот она!       Девочка каким-то чудом стояла над ними, на крыше одного из тростниковых домов. Она сузила глаза и исчезла так же внезапно, как и появилась.       Искра отряхнула платье от песка и повернулась к человеку в чёрном. Резкий страх пронзил её нутро и так же внезапно исчез, оставив после себя неприятное чувство небезопасности здесь.        — Я обязана вам жизнью, сир, — сглотнув, прошептала она.        — Это честь для меня, — незнакомец откинул капюшон накидки. Им оказался пожилой человек, лет шестидесяти или больше, с седыми волосами на пятнистой голове. — Моя королева.       Остроглаз вперил на него свой удивлённый взгляд.        — Вы его знаете? — спросила Искра, увидев его реакцию.        — Я знаю его, как одного из лучших воинов Вестероса и Семи Королевств в королевской гвардии Звездоцапа Болтона.       Искра вперила на старика внимательный, оценивающий взгляд. Изначально она подумала, что он наёмник короля — Болтону в пору бояться за Железный трон в его час, но тот не вызывал никаких признаков недоверия к нему.        — Я искал вас, Искра Бурерождённая, — тот подошёл ближе и преклонил колено. — Чтобы просить прощения. Я дал обет защищать вашу семью и нарушил его. Я — Жёлудь Селми, бывший королевский гвардеец вашего отца. Позвольте мне служить в вашей армии, и больше я не подведу вас.       Жёлудь склонил голову. Остроглаз недоверчиво взглянул на Искру, явно намереваясь что-то сказать, но та смотрела только на лорда Селми. Принять или убить его? Он предал Билли-Шторма и позволил Звездоцапу гнусно убить её семью. Но если бы он не сохранял верность Таргариенам, прибыл бы он сейчас за Узкое море, в Астапор, чтобы спасти её от неизведанного существа и в итоге получить отказ?        — Встаньте, сир Жёлудь, — властным тоном приказала она. — Вы служили верно моему отцу. Теперь настал ваш черед служить его дочери.

***

       — Тебе больно?        — Нет.       Утесник смотрел на Шанти. Свет в их покоях стал приглушённым, день уже клонился к закату, а игры только начинались. Вместе с Чернопятом, он и служанка Голубки развлекались в покоях Болтона как могли. Шанти оказалась раскрепощённей, чем он думал, ведь с первого взгляда она показалась ему напуганной. Конечно, кто же согласится отужинать кабана на вертеле из малино-медового соуса вместе с карликом? Шанти очень храбрая, — посмеялся про себя Утесник, но вслух ничего не сказал.        — А похоже, что больно, — она сузила свои кошачьи глаза. — Огонь обжигает твою мягкую кожу.       Сейчас они сидели, прислонив две руки к друг-другу, на которых лежала горящая свеча. Подобного рода игра пришла на ум Чернопяту, но играли в неё лишь Утесник и Шанти.       Всё-таки Утесник не выдержал и взвизгнул, отпрянув от огня. Шанти и Чернопят засмеялись.        — Будь ты проклята. Ты вообще не чувствуешь боли? — одновременно с болью и с восхищением спросил её Утесник.        — Я к ней привыкла, — миловидно улыбнулась Шанти.       Они трое, сидя на бархатных подушках из овечьей шерсти, наслаждались вечером среди свечей и вкусной еды. Утесник хотел было остаться наедине с девушкой, но Чернопят упрямо настоял, что ей будет скучно с ним одним. Его наёмник был дерзок и решителен, в отличие от него, и с женщинами он ладил, и посему Болтон решил к нему прислушаться и не пугать служанку Старк.        — Пейте, — Чернопят подал им по бокалу дорнийского вина. — Сыграем в новую игру. В браавосийскую игру с кинжалом.        — Вероятно, в ней можно лишиться пальцев, — хмыкнул Утесник. — Нет, никакого огня, никаких ножей. Сыграем в то, в чём я силён.        — И в чём же ты силён? — Шанти отпила глоток. Она быстро приспособилась обращаться к Утеснику на «ты» и больше не смущалась.        — Похоже, будет скучно, — зевнул Чернопят.        — Нет. Правила такие: я называю факт из вашего прошлого и если я прав — пьёте вы, если нет — пью я. Только без обмана — я распознаю вашу ложь.       Карие глаза Шанти забегали по комнате.        — Я не хочу в неё играть.        — Ладно, Чернопят первый, — Утесник сел напротив наёмника. Тот подлил им ещё по бокалу жидкости, и Болтон вперил в него свой внимательный взгляд. — Твой отец тебя бил, — с уверенностью заявил он.       Чернопят отпил и как ни в чём ни бывало заявил:        — Но мать била сильнее!       Утесник вновь впился взглядом в его лицо:        — Ты убил первого человека до двенадцати лет.        — Это была женщина.       Утесник, разочаровавшись, отпил. Шанти, нахмурившись, взглянула на наёмника, и тот оправдался:        — Она замахнулась на меня топором.        — Ты был к северу от Стены, — предположил Утесник и был прав — Чернопят отпил.        — И что ты там делал? — полюбопытствовала Шанти.        — Работал.        — И… — Болтон уже не останавливался. — Когда-то ты любил женщину, но всё обернулось плохо, и больше ты не позволял себе влюбляться. Ой, это же про меня, — Утесник отпил. — Твоя очередь, чужеземная красавица.        — Я не хочу играть.        — Это же весело, — он показал руками на них с Чернопятом. — Посмотри, как нам весело.       Шанти задумчиво повела плечами, но Утеснику не понадобилось её согласие и выдал:        — Твоя мать была шлюхой.       Шанти покачала головой.        — Пей.       Жаль. А он думал, что угадал. Разве это не было очевидно? Чернопят налил ему вино, и тот выпил залпом.        — Ладно… Твой отец бросил семью, когда ты была совсем маленькой, — снова попытался он.        — Пей.        — Мы договорились не обманывать!..        — Пей.       Наёмник усмехнулся на отчаянные попытки угадать прошлое загадочной служанки. Утесник раздражённо закатил глаза и упрямо прокручивал в голове возможные предположения. Увы, Шанти была для него загадочной книгой, которую открыть не очень просто открыть.        — Тебе хотелось другой жизни. Ты родилась в одном месте, но хотела быть в другом.        — Весь этот дерьмовый мир за такое выпьет, — сморщился Чернопят и сам отпил.        — Ты хотела куда-то ещё, — продолжал Утесник. — Но как бы ты туда попала? Тебя вряд ли устроила жизнь монашки, но что же делать девушке из низкого сословия?.. — И это была последняя попытка. Если предположение будет неправдой, скорее он сдастся, нежели продолжит.       Шанти смотрела на него своими кошачьими глазами задумчиво, но не проронила ни слова. Внезапно она медленно поднесла ко рту бокал, готовясь сделать глоток, и когда Утесник уже надеялся, что она отопьёт, то та поднесла вино ему в руки:        — Пей.        — Ты…        — Пей. И никогда не говори о моих родителях, иначе я выцарапаю тебе глаза.       Болтон отпил. Глоток получился через силу. Он виновато опустил голову вниз. Дерзость в её глазах и голосе лишь пристыдила его догадки о её прошлом. Даже Чернопят боязливо поёжился.        — Миледи, простите, если я оскорбил вас.        — Моя очередь, — она улыбнулась, забывая то, что было несколько минут назад. — Кого ты любил?        — Это не по правилам.        — Плевать я хотела на правила.       Утесник знал, на что шёл, но совсем не ожидал услышать этот вопрос так скоро.        — Наш лорд когда-то был женат, — вмешался Чернопят.        — Жена? — Шанти с любопытством обратилась во всё внимание.        — Как ты узнал? — Утесник никогда не рассказывал этой истории ни Чернопяту, ни кому бы то ни было ещё.        — Играя в кости с вашими солдатами чего только не узнаешь.        — Возможно в другой раз, — Болтон встал с места. Ему нужен был воздух.       Шанти взяла его за руку и остановила. Её руки оставались нежными и пахли теперь весенней сакурой, и от этого Утеснику вскружило голову.        — Нет, сейчас.       Карлик остановился и смолк. Ему было трудно говорить о прошлом. Он долго хранил это в себе и уже привык к тяжёлой ноше на своих плечах. Но, как некоторые мудрецы говорят, чем быстрее избавишься от камней, тем выше ты поднимешься со дна.        — История не из приятных, — предупредил их он.        — А может я поплачу, — Шанти села во весь рост. Она была высокой, чуть ниже Чернопята, и тело у неё было худое и стройное. От этого она ещё больше возбуждала Утесника и, повинуясь её чарам, сел на место.        — У нас с леди куда больше неприятных историй, чем у вас, — хмыкнул наёмник.        — Итак… Моё рождение было худшим моментом жизни. Моя мать, Летунья, умерла, рождая меня, а Тучезвёзд — мой отец, после рождения отослал меня подальше от Дредфорта, где я провёл первые годы моей жизни. Старший мой братец, великий воин Острозвёзд, ему был по душе больше, ведь тот не был карликом, но сейчас я не хочу вникаться в подробности моей несчастной жизни, — он глотнул вина. — Мне дали няньку, дом в Волантисе и золото. С моим совершеннолетием я стал жить один, и тогда то я и встретил её. Девушку звали Мускатка. Она была милой и заботливой. Я встретил её в одном из городов Браавоса. К утру я настолько влюбился, что попросил её руки. Немного денег, пьяный септон и вот — мы муж и жена.        — Полагаю, на этом всё и закончилось, — Чернопят взял уже третий по счёту кувшин с вином.        — Не совсем. Я не учёл, что Мускатка была столь дивным цветком, что каждый захочет её… — Утесник помолчал. Ему было больно об этом рассказывать. — Пока меня не было дома, она пошла на ближайший базар, и её изнасиловали. Изнасиловали и убили, выбросив тело в канавные потоки. Её тело я так и не нашёл. О её кончине мне рассказали.        — Я бы убил их, — не раздумывая, сказал Чернопят.       Шанти пододвинулась ближе:        — Тебе надо было догадаться, что в вольных городах Эссоса замужние женщины не мешают похоти мужчинам.        — Тогда мне было шестнадцать. Я был молод и глуп…        — Ты и сейчас молод и глуп.       Утесник не ожидал, что Шанти окажется такой проворной. Она взобралась на него аккуратно, словно настоящая кошка, и принялась целовать ему красные щёки, покрытые негустой щетиной. После нескольких бокалов вина все становятся раскрепощённее, но девушка почти не пила. Её настойчивость удивила Утесника, и отказаться он никак не мог. Шанти была прелестна — это он понял ещё в тот момент, когда встретил её.       Чернопят понимающе покачал головой, поставил кувшин с вином на столик и вышел из покой Болтона, оставляя их наедине.                      — На одного ненавистника меньше, — пробубнил Утесник, глядя, как Остролап Пристер и его шеститысячная армия выезжает за пределы Красного замка. — Ещё одна война. Неужели Риверран так важен?       Провожание состоялось быстро. Звездоцап, как только узнал, что в Риверран идут силы из Долины, приказал Остролапу созвать знамёна и помочь своему болтонскому бастарду, ведь у того армия редела с каждым разом. Никто не думал, что Ежевика уйдёт в Ночной Дозор, оставив своего сына править востоком. Это было глупым решением, очень глупым. Теперь Молодому Соколу, как прозвали его знаменосцы, придётся несладко.        — Речные земли являются одним из королевств, — хмыкнул подошедший Змей Мартелл. Утесник взглянул на мужчину. Дорниец был одет в жёлто-оранжевую парчу, с вышивками солнца, пронзённого копьём. Мартеллы всегда славились своими солнечными землями и пряным вином, что воспевают в каждом углу страны. — Звездоцапу они нужны так же, как и Дорн.       Напротив Утесника стояла Рыжинка, в своём тёмно-бордовом бархате и убранными на макушку золотыми волосами. Она разговаривала с кем-то, кого Болтон помнил отдалённо. Кажется, это был Пёрышко — приехавший мейстер из Утёса Кастерли. Он ни на шаг не отходил от Рыжинки после их приезда, и это немного настораживало Утесника. Благо, теперь он не будет о нём думать, ведь Звездоцап отправил его с Остролапом, чтобы лечить раненых. В Красном замке второй мейстер не нужен, это почтенное место занимает Гусохвост.        — Не думаю, что нашему величеству нужны ваши земли, — осведомился Утесник. — Дела его не отпускают дальше Королевской Гавани.        — Не знаю, верить вам или нет, Болтон, — прищурился Красный Змей. — Дорн — одно из королевств Вестероса. Наши войска сильны и могущественны.        — Но правит им ваш брат, Лёд, а не вы. А я слышал, что у него безумная подагра. Как он поживает?        — Ходить не может, но жив. И на то богам спасибо, — хмыкнул Змей. — Пройдёмся?        — С удовольствием.       Идущий позади Утесника Чернопят тоже развернул к дороге из мрамора. Она вела в густой, зелёный сад с цветущими яблоками, грушами и даже персиками, каких в Королевской Гавани было мало. Здесь пели птицы, ходили леди и милорды — сюзерены Звездоцапа, а так же шпионы Черняка и самого короля. Сейчас Утесник подозревал, что прибавились пташки от Ланнистеров. Рыжинка сама по себе уже навивает на него такие мысли.        — А ты кто, наёмный убийца? — обратился Дорнийский принц к Чернопяту.       Чернопят взглянул на Утесника. Когда он так делал, то это обычно не заканчивалось ничем хорошим.        — Я был им раньше, — складно ответил тот. — А теперь я рыцарь.        — И как же ты им стал?        — Нужно знать, кого убивать.       Змей рассмеялся. Наёмник приглянулся ему, и Утесник выдохнул. Мартелл был на десять лет моложе его брата Льда, но уже прославился ловкостью и свирепостью. Утесник понял, что дела плохи. Сколько нужно дорнийцев, чтобы начать войну? Всего один. Но делать нечего — надо улыбаться.       Он знал этого человека только понаслышке, но репутацией тот обладал устрашающей. Шестнадцати лет от роду принца Змея застали в постели с любовницей старого лорда Стрижа, человека громадного, свирепого и вспыльчивого. Назначили поединок — до первой крови, ввиду молодости и родовитости принца. Оба противника получили мелкие раны, и честь была удовлетворена. Однако принц Змей скоро поправился, а раны лорда Стрижа воспалились и свели его в могилу. Пошли слухи, что принц сражался отравленным мечом, и впоследствии как друзья, так и недруги стали называть его Красным Змеем.       Все это случилось много лет назад. Тогдашнему юноше теперь перевалило за сорок, и темных дел ему приписывали намного больше. Он путешествовал по Вольным Городам, изучая искусство врачевания, яды, а быть может, и еще более опасные науки. Он учился в Цитадели, куда съезжаются будущие лекари, но потом это наскучило ему. Он служил наемником за Узким морем и некоторое время состоял в отряде Младших Сыновей, прославленными наёмными убийцами, пока не собрал собственную дружину. Турниры, битвы, поединки, лошади, любовные приключения… говорили, будто он предается любви и с женщинами, и с мужчинами и наводнил Дорн своими внебрачными дочерьми, которых прозвали «песчаными змейками». Сыновей, насколько знал Утесник, у принца Змея не было.        — Кстати, о важном, — Змей сорвал с куста сочную сливу. — Ходят слухи, король Болтон решил ввести налог на женские прелести.        — Это налог на шлюх. Всего один грош за каждое… э-э… соитие. Остролап Пристер полагает, что это улучшит городские нравы.        — Надо будет набрать в кошелек побольше медяков. Даже принц обязан платить налоги.        — Зачем вам нужны наши шлюхи? — Утесник оглянулся к Красному замку. — Ваша любовница успела надоесть вам в дороге?        — О нет. У нас слишком много общего. Но вот красивой белокурой женщины у нас еще не было, и Тесс любопытно. Не знаете ли вы подходящей красотки?        — К сожалению, сейчас у меня много дел, чтобы уделять вниманию развлечениям по ночам, — но, наверное, он просто утратил интерес к другим, когда повстречал Шанти. — Зачем вы приехали в столицу? Подозреваю, не для того, чтобы служить.       Змей надкусил сливу.        — Давайте говорить начистоту. Звездоцап оскорблён, ведь он ожидал увидеть моего брата. Я же всего-навсего второй сын.        — Кстати, о вторых сыновьях… Я привык быть в семье паршивой овцой, — хмыкнул Утесник. — И всё же, давайте не будем увиливать от темы.        — Я не был в столице много-много лет… Ещё со свадьбы моей сестры Фиалки и Гарри Таргариена — старшего сына Билли-Шторма. Моя сестра его любила и родила ему детей. Пеленала, качала в зыбке и кормила грудью, даже кормилице отдать не могла. А прекрасного, благородного Гарри Таргариена гнусно убили в его же замке. Здесь же началась война, которая закончилась спустя ночь резни, когда ваша армия взяла этот город.        — Битвы и свадьбы поглощали все наше время, принц Змей. Боюсь, нам было недосуг заниматься убийством годовой давности при всей гнусности этого злодеяния. Мы, разумеется, сделаем это, как только сможем. И всякая помощь Дорна, способствующая восстановлению мира в государстве, безусловно, ускорит расследование моего короля-племянника.        — Карлик, — тон Красного Змея стал значительно менее сердечным. — Избавь меня от своих болтонских уверток. За кого вы нас принимаете — за овец или за дураков? Мой брат — человек не кровожадный, но последний год он не сидел сложа руки. Я приехал не затем, чтобы смотреть комедию под названием «расследование». Звездоцап убил Фиалку и её детей. Вы знаете, что сделали с моей сестрой?       Утесник молчал, чем вызвал ещё большее негодование принца.        — Я задал вам вопрос.        — До меня дошли слухи…        — До меня тоже, — Змей остановился, надкусывая сливу медленно. — Все мне твердили, что ваш знаменосец, Костяк Глиган-Гора изнасиловал Фиалку и разрубил её тело мечом надвое.        — Меня там не было, — повторил Утесник. — Я не знал…        — Костяк убил мою сестру по приказу Звездоцапа. Я приехал, чтобы покарать убийц, и это будет сделано, — принц откинул то, что осталось от сочного фрукта. — Скажите ему обо мне и напомните, что не только Ланнистеры платят долги. Перед смертью Гора расскажет мне, от кого получил приказ — уверьте в этом вашего Звездоцапа, — Змей улыбнулся. — Один старый септон сказал, что я — живое доказательство благости богов. А знаешь почему, Бес?        — Нет, — настороженно признался Утесник.        — Если бы боги были жестоки, они сделали бы меня старшим сыном, а Льда — младшим. Я в отличие от него кровожаден. И вам придется иметь дело со мной, а не с моим терпеливым, благоразумным, подагрическим братом.

***

      Тюрьма была куда более теплой, чем полагается быть тюрьме.       Темнота, впрочем, соблюдалась. Сквозь решетку проникал мигающий оранжевый свет от факела на внешней стене, но задняя половина камеры тонула во мраке. Сырость тоже присутствовала — иначе и быть не могло на острове вроде Драконьего Камня, который море окружает со всех сторон. И крысы здесь водились, как во всякой тюрьме, если не в большем числе.       Но на холод Чернохват не мог пожаловаться. В подземных каменных коридорах замка всегда тепло — Чернохват слышал, что чем ниже ты спускаешься, тем теплее становится. Он, насколько мог судить, находился довольно низко, и стена его камеры часто бывала теплой на ощупь. Быть может, старые сказки не лгут и замок в самом деле сложен из адского камня.       Когда Чернохвата привели сюда, он был очень болен. Кашель, мучивший его со дня битвы, усилился, и лихорадка трясла его почем зря. На губах вздулись кровавые пузыри, и дрожь не проходила, хотя в темнице и было тепло. Чернохват думал, что долго не протянет и скоро умрет здесь, во мраке.       Но вскоре он понял, что заблуждался в этом, как и во многом другом.       Ему смутно вспоминались мягкие руки, твердый голос и устремленный на него взгляд молодого мейстера Пустельги. Мейстер поил его горячим чесночным отваром и маковым молоком. Мак погружал Чернохвата в сон, и пока он спал, ему ставили пиявки, чтобы вытянуть дурную кровь. Так он, во всяком случае, предполагал по следам, которые находил у себя на руках, когда просыпался. Недолгое время спустя кашель прекратился, волдыри на губах пропали, а в отваре стали появляться кусочки белой рыбы, морковка и лук. В конце концов Чернохват почувствовал себя крепче, чем когда-либо с тех пор, как его же корабль развалился под ним, скинув его в реку.       В толстых стенах не было окон, и в темницу не проникали ни солнце, ни луна. День или ночь Чернохват различал только по двоим тюремщикам. Они не разговаривали с ним, хотя и не были немыми — он знал это по отрывочным словам, которыми они порой перебрасывались при смене караула. Они даже имен своих ему не назвали, поэтому он сам придумал им имена, назвав коренастого Овсянкой, а сутулого Угрём. Он отличал день от ночи по пище, которую они ему приносили, и по смене факелов снаружи.       В темноте начинаешь чувствовать себя одиноким и тоскуешь по звуку человеческого голоса. Чернохват заговаривал с тюремщиками всякий раз, как они входили к нему — принести ему еду или вынести ведро с нечистотами. Он знал, что они останутся глухи к мольбам о свободе и милосердии, и просто задавал им вопросы, надеясь, что когда-нибудь они ответят. Что слышно о войне? Здоров ли король? Какая теперь погода? Начались ли уже осенние штормы? Ходят ли еще корабли по Узкому морю?       О чем бы он ни спрашивал, они все равно не отвечали, хотя Овсянка иногда смотрел так, что Чернохвату казалось, будто он вот-вот заговорит. С Угрём даже и этого не случалось.        — «Я для него не человек», — думал Чернохват. — «Я камень, который ест, гадит и разговаривает».       Со временем он решил, что Овсянка ему куда больше по душе. Тот по крайней мере признавал, что Чернохват живой, и в этом проявлял своего рода доброту.       Однажды ночью, доедая свой ужин, он вдруг ощутил, как на него пахнуло жаром. Он посмотрел через решетку и увидел её — в алом платье, с большим рубином на шее, с красными глазами, горящими столь же ярко, как освещающий ее факел.        — Ласточка, — произнес он со спокойствием, которого не чувствовал.        — Луковый рыцарь, — ответила она столь же спокойно, как будто они повстречались на лестнице или во дворе. — Как ваше здоровье?        — Лучше, чем прежде.        — Вы в чем-то нуждаетесь?        — Да. Мне нужен мой король, — он отставил миску и встал. — Вы пришли, чтобы сжечь меня, как Сумеречницу?       Ее странные красные глаза разглядывали его сквозь прутья.        — Это плохое место, правда? Темное и скверное. Благое солнце и яркая луна не заглядывают сюда. Между вами и тьмой стоит только это, луковый рыцарь, — она указала на факел. — Этот маленький огонь, этот дар. Может быть, мне его погасить?        — Нет. Не надо, — он подался к решетке. Чернохват просто не выдержит, если останется в полном мраке, в обществе одних только крыс.       Красная женщина искривила губы в улыбке.        — Я вижу, вы начинаете любить огонь.        — Мне нужен этот факел, — он сжал кулаки. Не станет он ее умолять. Не станет.        — Я тоже как этот факел, сир Сиворт. Мы оба с ним орудия бога света и создана с единственной целью — разгонять тьму. Вы мне верите?        — Нет, — пожалуй, надо было солгать и сказать ей то, что она хотела услышать, но Чернохват слишком привык говорить правду. — Вы сама порождаете тьму.        — К чему цепляться за этих ложных богов?        — Я поклонялся им всю свою жизнь.        — Всю жизнь, Чернохват Сиворт? Почему бы не добавить «прошлую жизнь»? — Ласточка с грустью покачала головой. — Вы не боялись говорить правду королям, отчего же вы лжете себе? Раскройте глаза, сир рыцарь.        — И что же я должен увидеть, когда их раскрою?        — То, как устроен мир. Истина повсюду, стоит только посмотреть. Ночь темна и полна ужасов, день ярок, прекрасен и полон надежд. Одна черна, другой бел. Есть лед и есть огонь, любовь и ненависть, горькое и сладкое, мужчина и женщина, боль и удовольствие, зима и лето, добро и зло, — она сделала еще шаг в его сторону. — Жизнь и смерть. Повсюду противоположности, повсюду война.        — Война?        — Да. Сторон две, луковый рыцарь. Не семь, не одна, не сто и не тысяча. Две. Думаете, я проехала полмира для того, чтобы посадить какого-то тщеславного короля на пустой трон? Война идет от начала времен, и прежде чем она закончится, каждый человек должен выбрать одну из сторон. На одной стоит Владыка Света, Огненное Сердце, Бог Пламени и Тени. Ему противостоит Великий Иной, чье имя запретно, Владыка Тьмы, Ледяная Душа, Бог Ночи и Ужаса. Мы должны выбирать не между Баратеоном и Болтоном, Старком и Ланнистером, но между жизнью и смертью. Между тьмой и светом, — она стиснула прутья его решетки тонкими белыми пальцами, и казалось, что рубин у нее на горле пульсирует собственным светом. — Скажите же правду, сир Чернохват Сиворт: горит ваше сердце огнем Владыки или в нем властвуют мрак, холод и черви? — она протянула руку сквозь решетку и приложила к его груди, как бы нащупывая истину через слои плоти, кожи и шерстяной ткани.        — Мое сердце полно сомнений, — медленно ответил Чернохват.        — Ах, Чернохват, — вздохнула Ласточка. — Хороший рыцарь честен во всем, даже и в свой черный день. Хорошо, что вы не стали мне лгать — я бы все равно узнала. Слуги Тьмы часто скрывают черные сердца за веселыми огнями, и поэтому Владыка дает своим жрецам силу видеть правду сквозь обман, — Ласточка немного отошла от решетки. — Зачем вы хотели убить меня?        — Я вам скажу, если и вы скажете, кто меня выдал.       Красная женщина рассмеялась.        — Никто вас не выдавал, луковый рыцарь. Я прочла ваши намерения в пламени. В пламени…        — Если вы способны видеть в пламени будущее, как получилось, что нас сожгли на Черноводной? Вы отдали огню весь мой флот…        — Вы несправедливы ко мне, луковый рыцарь. К тому огню я не имею отношения. Будь я с вами, битва завершилась бы по-другому. Но его величество был окружен неверующими, и гордость в нем пересилила веру. Грач понес суровое наказание, однако извлек урок из своей ошибки.        — Теперь в ваших Семи Королевствах царит ночь, — продолжала красная женщина. — Но вскоре солнце взойдет снова. Война продолжается, Чернохват Сиворт, и скоро кое-кто узнает, что даже тлеющий под пеплом уголь способен разжечь большой пожар. Все видят в Граче только человека. Вы видите в нем короля, но все вы не правы. Он избранник Владыки, воин огня. Я видела в пламени, что он возглавит битву с тьмой. Пламя не лжет, иначе вас бы не было здесь. В пророчестве сказано: «Когда воссияет красная звезда и опустится тьма, Азор Ахаи возродится вновь среди дыма и соли и пробудит драконов из камня». Красная комета пришла и ушла, а место дыма и соли — это Драконий Камень. Грач Баратеон — вот возрожденный Азор Ахаи! — ее красные глаза пылали как два костра и смотрели в самую душу. — Вы мне не верите. Вы сомневаетесь в истине Владыки даже теперь… однако ж уже послужили ему и послужите снова. Я оставлю вас, чтобы вы обдумали все, что я сказала. А поскольку Владыка — источник добра, я оставлю вам и факел.       Она улыбнулась, взметнула алыми юбками и ушла, оставив за собой только свой запах — и факел. Чернохват уселся на пол, обхватив руками колени, омываемый дрожащим светом. Шаги Ласточки затихли, и слышно было только, как скребутся крысы. Лед и огонь. Черное и белое. Тьма и свет. Чернохват не мог отрицать власти ее бога.

***

      Воробей наблюдал, как Львиносвет собирает своё войско у Орлиного Гнезда. Он провожал брата взглядом, ведь так и не осмелился попрощаться с глазу на глаз. Возможно, уже навсегда.       Несколько недель назад Арренам прилетел ворон из речных земель с просьбой о помощи. Риверран — замок дома Талли, ещё держался, но осада продолжалась очень долго. Скоро Чёрному Когтю, иногда зовущего себя Чёрной Рыбой, не хватит провизии и в замке настанет голод. Риверран ещё никто не захватывал — все, кто пытался, погибали.       Воробей слышал, как Белка уговаривала старшего сына не идти на помощь, ведь он ещё молод, а дома его ожидает Пеплогривка и будущий долг над Долиной — произвести на свет наследника. Львиносвет даже слушать не стал, ведь такова его натура. Если он решит, он будет действовать незамедлительно.       В течение луны в Орлиное Гнездо начали прибывать его знаменосцы. Все они высказались как и Белка раннее — не нужно влезать в чужую войну. Львиносвет же заявил, что эта война касается всех Семи Королевств.        — «Талли — союзники Арренам и умершему дому Таргариенов, а посему мы должны держаться вместе. Звездоцап не получит ни малейшего куска ни наших земель, ни речных».       Теперь вместе с пятитысячным войском, что ждало его у Лунных гор, он отправлялся в путь. Воробей остался править здешними землями, но от этого ему становилось только худо. Как он, калека, будет держать Орлиное Гнездо в своих руках, не говоря о своём государстве? С Белкой он связываться не собирается, а что до Остролистой — Львиносвет отчаялся её найти. Каждый день он посылал новый патруль на её поиски, но ещё ни один не обнаружил её след и направление. Даже отец бросил их, свалив все обязанности на юношей.       Один из солдат утверждал, что хозяйка одной забегаловки на Королевском тракте видела похожую девочку, но, на самом деле, женщина всего лишь хотела заполучить хоть какую-то цену за ложную информацию. Двое мальчишек из её же конюшни тоже наплели выдуманную сказку, из-за чего получили суровое наказание от их хозяйки.       Теперь ясно было одно — Остролистую уже не найти. От этого Воробью становилось тошно. Лишь Корявый, Тейлор и Змеезуб Ройс отвлекали его от мыслей, забивающих голову ненужными страхами.       Некоторые знаменосцы Львиносвета всё же остались, на всякий случай оборонять Орлиное Гнездо, но Воробей не блистал желанием находиться среди них. Сегодня же, когда Долина опустела, забрав самых лучших воинов, Корявый попросил присутствовать на ужине.        — «Слушай и учись быть лордом», — сказал ему мейстер.       Воробей не просил, чтобы его делали лордом. Он всегда мечтал посвятить свою жизнь чему-то другому, полезному, но внутренний голос говорил ему: «Зима близко, а ты лишился половины своей семьи. Исполняй свой долг».       Когда ввалился Тейлор, улыбаясь и напевая что-то не в лад, Воробей уже покорился своей участи. Конюх помог ему умыться и причесаться.        — Сегодня белый шерстяной дублет, — распорядился Аррен. — И серебряную пряжку. Сир Ройс хочет, чтобы я был похож на лорда, — Воробей по мере возможности предпочитал одеваться сам, но некоторые задачи — как натягивание бриджей и завязывание башмаков — его раздражали. С Тейлором получалось быстрее. Когда ему показывали, делать то или иное, он управлялся с этим очень ловко, и руки у него при всей его силище были ласковые.        — Могу поспорить, из тебя бы получился отличный рыцарь, — сказал ему Воробей. — Если бы боги не отняли у тебя разум, ты стал бы великим человеком.        — Тейлор? — заморгал тот невинными, ничего не понимающими карими глазами.        — Да. Тейлор.       У двери висела крепкая корзина из кожи и прутьев, с отверстиями для ног. Тейлор продел руки в лямки, затянул на груди ремень и встал на колени перед кроватью. Воробей, держась за вбитые в стену брусья, продел в дыры свои неживые ноги.        — Тейлор, — сказал конюх и встал.       Воробей держался за его плечи, пока они спускались по винтовой лестнице. В главном зале уже подавали горячее, за столами сидели те знаменосцы, которые остались. К ним относились Уэйнвуды, Редфорты, Корбреи и Херси. При виде Воробья в корзине те, кто его ещё не знал, вытаращили глаза, но он уже научился не обращать на это внимания. По крайней мере со спины Тейлора ему всё было видно — ведь он возвышался над всеми.       Воробья водрузили на дубовое отцовское кресло с синими бархатными подушками у длинного стола на козлах. Змеезуб сидел по правую его руку, а Корявый — по левую. Пеплогривка, нынешняя жена Львиносвета, тоже сидела рядом. Миледи Аррен приветствовали все, и девушка мило отзывалась. Даже Белка присутствовала на пиру, но та отдалилась в конец зала, предоставляя всё на плечи Воробья. Она такая же, как и отец.        — «Эгоисты», — в очередной раз пронеслось у него в мыслях.       Воробей провёл рукой по поверхности стола и попросил у всех присутствующих прощения за опоздание.        — Милорды не опаздывают, — приветливо ответил ему Дроздовик Редфорт, один из мудрых знаменосцев Ежевики. Сейчас он был стар, чтобы вести войско на войну, поэтому остался служить Львиносвету в его замке. — Это другие приходят раньше, чем нужно, вот и всё.       Змеезуб Ройс громко потребовал тишины. Воробей, возвысив голос, поприветствовал всех от имени своего брата, лорда и защитника Долины, Орлиного Гнезда и востока, прося гостей возблагодарить богов и Семерых за победы Львиносвета и обильный урожай.        — Да увеличатся наши блага сторицей, — закончил он, подняв отцовский серебряный кубок.        — Сторицей! — оловянные кружки, глиняные чашки, окованные железом рога с громом сошлись вместе. Воробью вино сдобрили мёдом, корицей и гвоздикой, но оно всё-таки было крепче, чем он привык. Пока он пил, ему казалось, что горячие дрожащие пальцы проникают ему в грудь. Голова у него кружилась, когда он поставил кубок.       Слуги начали разносить еду.       Такого Воробей ещё не пробовал. Блюдо следовало за блюдом так быстро, что он едва успевал отщипнуть. Огромные ноги зубров, зажаренные с луком-пореем, пироги с начинкой из оленины, моркови и грибов, бараньи отбивные с мёдом и гвоздикой, утка, кабанятина с перцем, гусь, голуби и каплуны, на вертелах, ячменная похлёбка с говядиной, холодный компот. Пестроус Уэйнвуд привёз из своих земель двадцать бочонков рыбы, переложенной солью и водорослями: сига и сельдь, крабов и мидий, треску и сёмгу, омара и миногу. К столу подавали чёрный хлеб, медовые коврижки и овсяные бисквиты, репу, горошек и свеклу, бобы, тыкву и огромные красные луковицы. На сладкое были печёные яблоки, вишнёвые пирожные и груши в крепком вине. На каждом столе выше и ниже соли лежали круги белого сыра, и слуги сновали туда-сюда со штофами подогретого со специями вина и охлаждённого осеннего эля.       Музыканты лорда Дроздовика играли отменно, но скоро арфу, скрипку и рожок не стало слышно за смехом, разговорами и стуком посуды. Певец пел славные песни: «Железные копья», «Сожжение кораблей», «Медведь и прекрасная дева», но слушал его, похоже, только Тейлор, который топтался рядом с дударем, перескакивая с ноги на ногу.       Шум постепенно перешёл в настоящий рёв, густой поток звуков. Змеезуб Ройс говорил с мейстером Корявым, Пеплогривка, уже знатно подуставшая от всех этих разговоров, односложно отвечала на вопросы жён лордов. В их компанию её приняли с радостью, но по сравнению с уже постаревшими женщинами, Пеплогривка казалась девочкой. У каждой были как минимум двое сыновей и столько же дочерей, а молодая леди Аррен ещё не обзавелась ни мальчиком, ни девочкой.        — Наверное, ты уже устала, — Воробей постарался изобразить на своём лице заботу и волнение. Львиносвет оставил свою любовь ему на попечение, а значит, он обязан следить за ней, пусть и это доставляло ему удовольствия не больше, чем передвигаться с помощью Тейлора.        — Немного, — призналась девушка. Она держалась вежливо и упрямо и ни за что бы не признала, что готова покинуть зал раньше, чем он сам. Это он увидел по её искрящимся глазам и больше вопросов не задавал.        — «Тут слишком жарко, слишком шумно, и они все перепились», — у Воробья всё тело чесалось под его шерстяным нарядом, и ему вдруг захотелось оказаться подальше отсюда. — «В моих снах, где я в неизвестном мире, сейчас прохладно, от горячих прудов поднимается пар, и шелестят красные листья чардрева. Запахи там богаче, чем здесь, а скоро взойдёт луна, и волки будут петь, глядя на неё».        — Воробей, ты ничего не ешь, — сказал Змеезуб Ройс.       Сон наяву был таким живым, что Воробей не сразу понял, где находится.        — Попозже. Сейчас у меня живот набит до предела.       Белые усы старого рыцаря стали розовыми от вина.        — Ты вёл себя молодцом, Воробей. И здесь, и на беседах с лордами. Когда-нибудь из тебя тоже выйдет прекрасный лорд.        — «Но это звание мне не предназначено».       Воробей отпил глоток медового вина из отцовского кубка, радуясь, что можно за что-то ухватиться. Он оглядывал лица за столами, весёлые и печальные, и гадал, кого из них не окажется здесь на следующий год.       Двери в конце зала открылись, и факелы вспыхнули ярче от порыва холодного воздуха. Вошёл кто-то из придворных с двумя новыми гостями.        — Леди Ивушка из дома Ридов, что в Сероводье, — громогласно объявил слуга, перекрывая шум. — С братом своим Чешуйником.       Пирующие оторвались от своих кубков и мисок, чтобы взглянуть на новоприбывших.        — Лягушатники, — шепнул кто-то из толпы. — Болотные жители. Все они воры и трусы, и зубы у них зелёные, потому что они едят лягушек.       Сир Ройс встал:        — Добро пожаловать, друзья, и прошу разделить с нами плоды этого урожая, — слуги поспешили удлинить стол на помосте, поставив козлы и стулья.       Корявый подошёл к Воробью и сказал ему на ухо:        — Окажи им тёплый приём. Я не думал увидеть их здесь, но… Ты знаешь, кто они такие?        — Островные жители с Перешейка, — кивнул Аррен.        — Лягушатник Рид был большим другом твоего отца, — заметил мейстер. — А это, как видно, его дети.       Пока новые гости шли через зал, Воробей разглядывал девушку, одетую совсем не по-женски. На ней были овчинные бриджи, ставшие мягкими от долгой носки, и безрукавка, покрытая бронзовой чешуёй. Она, хотя и ровесница Львиносвета, фигурой походила на мальчика — длинные каштановые волосы связаны сзади, и грудь почти незаметна. На одном боку у неё висела нитяная сетка, а на другом — длинный бронзовый нож.       Брат, на несколько лет младше её, оружия не имел. Он был весь в зелёном, считая и сапоги. Когда он подошёл ближе, Воробей увидел, что и глаза у него походят цветом на мох, хотя зубы белые, как и у всех людей. И брат, и сестра были тонки, стройны, как мечи, а ростом чуть повыше самого Воробья. Они преклонили одно колено перед помостом.        — Милорд Аррен, — сказала девушка. — Века и тысячелетия минули с тех пор, как наш род впервые присягнул на верность правителям Долины. Мой лорд-отец послал нас сюда, чтобы вновь повторить эту клятву от имени всех наших людей.       Воробей видел, что она смотрит на него, — надо было что-то ответить.        — Мой брат, Львиносвет, идёт сражаться в речные земли, но вы можете присягнуть мне, если хотите.        — От имени Сероводья присягаем Орлиному Гнезду на верность, — хором сказали Ивушка и Чешуйник. — Мы отдаём вам, милорд, сердце своё и очаг. Наши мечи, копья и стрелы к вашим услугам. Будьте справедливы к нам всем, милосердны к тем, кто слаб, помогайте тем, кто нуждается в помощи, и мы никогда вас не оставим.        — Клянусь землёй и водой, — сказал мальчик в зелёном.        — Клянусь бронзой и железом, — сказала его сестра.        — Клянёмся льдом и огнём, — вместе закончили Риды.       Воробей не знал, что сказать. Может, ему тоже надо в чём-то поклясться? Их клятва была не такая, как та, которую велели выучить ему в далёком детстве.        — Пусть зима ваша будет недолгой, а лето изобильным, — сказал он. Эти слова годились для всякого случая. — Воробей Аррен говорит вам: встаньте.       Девушка, Ивушка, поднялась и помогла встать Чешуйнику. Мальчик всё время не сводил глаз с Воробья.        — Мы привезли вам в дар рыбу, лягушек и птицу, — сказал он.        — Благодарствую, — уж не придётся ему из учтивости съесть лягушку? — и предлагаю вам в ответ мясо и мёд Долины.       Воробей старался вспомнить все, что знал об островных людях, которые живут среди болот Перешейка и редко покидают родные топи. Это бедный народ, они промышляют рыболовством и ловлей лягушек, а живут в тростниковых хижинах на плавучих островках. Говорят, что они трусливы, пользуются отравленным оружием и предпочитают прятаться от врага, нежели встречаться с ним лицом к лицу. Однако Лягушатник Рид был одним из самых стойких сторонников Билли-Шторма в борьбе за его корону, когда Воробей еще не родился.       Он приказал слугам подать гостям бараньи отбивные, зубрятину и налить им говяжьей похлебки. Еда, кажется, понравилась им. Девушка заметила, что Воробей смотрит на нее, и улыбнулась. Он нахмурился и отвел глаза.       Много позже, когда сладкое доели и запили его галлонами летнего вина, со столов убрали и сдвинули их обратно к стенам, освободив место для танцев. Музыканты заиграли громче, к ним присоединились барабанщики, а Дроздовик Редфорт притащил огромный боевой рог, оправленный в серебро. Когда певец в «Конце долгой ночи» дошел до места, где Ночной Дозор выступает на битву с белыми ходоками, он затрубил так, что все собаки залились лаем.       Воробей побыл еще немного, сколько требовала учтивость, а потом подозвал Тейлора. Он устал, вспотел, разгорячился от вина, и танцы нагоняли на него тоску. Вот еще одно, чего он никогда не сможет делать.        — Я хочу уйти.        — Тейлор, — ответил Тейлори стал на колени. Корявый и Змеезуб посадили Воробья в корзину. Жители замка сто раз это видели, но гостям, конечно, показалось чудно, и многие, любопытствуя, забыли о вежливости — Воробей чувствовал, как они пялятся на него.       Они нырнули в боковой выход, чтобы не тащиться через весь зал, и Аррен нагнул голову, проходя в дверь для лордов. Тейлор внес его по винтовой лестнице на башню и встал на колени перед одним из железных брусьев, вбитых одним из мастеров в стену. Воробей, цепляясь за них, перебрался на кровать, и Тейлор снял с него сапоги и бриджи.        — Ты можешь вернуться на праздник, — сказал Аррен.        — Тейлор, — ответил конюх, кивая.       Воробей задул свечу у постели, и тьма покрыла его, как мягкое, знакомое одеяло. Сквозь ставни окна слабо доносилась музыка. Когда он ложился, голова его была полна красочная жизнь, когда его ноги ещё были живыми, но во сне каким-то чудом оказался в одном из дворов Орлиного Гнезда. Неизведанные земли пропали, но от этого Воробью стало ещё лёгче парить в воздухе, раскрывая соколиные крылья.       Запах кухни был так силён, словно он и не уходил. Он карабкался по веткам деревьев. Буйная ночь полнилась воем играющей человеческой стаи. Эти звуки вселяли в него беспокойство. Ему хотелось летать, охотиться, хотелось…       Лязг железа заставил его насторожиться. Он ринулся сквозь подлесок на этот звук. Перелетев через стоячую воду у подножия старого белого дерева, он уловил чужой запах — человечий дух с примесью кожи, земли и железа.       Чужие проникли в сад замка на несколько ярдов, когда он настиг их — самка и молодой самец, и они не испугались, даже когда он попытался спикировать им на голову, показывая им острые когти.        — Вот он, — сказала самочка. «Ивушка» — шепнула какая-то часть его разума, часть памяти парня, спящего и видящего соколиный сон. — Думал ли ты, что он окажется таким большим?        — Он будет еще больше, когда вырастет совсем, — сказал молодой самец, глядя на них большими, зелеными, лишенными страха глазами. — Он сам не знает, какой он сильный… чувствуешь ты это, сестра?        — Нет, — она опустила руку на свой длинный бурый нож. — Будь осторожен, Чешуйник.        — Он меня не тронет. Не в этот день мне суждено умереть, — самец подошел к ним, ничего не боясь, и протянул руку к его голове, коснувшись легко, как летний бриз. Но от прикосновения этих пальцев деревья исчезли и земля под ногами обратилась в дым и умчалась прочь — Воробей вертелся в пустоте и падал, падал, падал…