Престол Дракона

      В комнате витал сильный солёный запах моря. Окна были открыты нараспашку, и крики чаек разбудили Когтегрива после неспокойной ночи. Полуденное солнце уже пробивалось сквозь плотные шторы мейстеровской башни. Каменные своды он узнает всегда. Невольно Когтегрив почувствовал наплыв тёплых воспоминаний — наконец-то он дома! Дома, в родном Утёсе Кастерли, на родном западе, где не было тёмной глуши Севера и задувающих в щели ветров.       Думал он так, пока не заметил на другом конце комнаты ссутулившегося мейстера-старика. Убедившись, что они здесь одни, Когтегрив осторожно позвал его.        — Мейстер Пёрышко? — из его горла вырвался настороженный хриплый зов.       Когтегрив попытался привстать, но левую ногу резко свело жгутами. Ему перевязали рану, полученную от стрелы, и даже наложили мазь. Ланнистер чувствовал пряный запах целебных трав.       Услышав, что раненный проснулся, мейстер поспешил осмотреть его. Это был не Пёрышко, как думалось Когтегриву. Прошлый мейстер был высок и смотрел по доброму, а здешний лишь испугался его пробуждения и ещё больше потупил глаза.        — М-милорд! Я рад, что вы живы.        — Я Вонючка…       Уверенность Когтегрива вмиг исчерпалась. Он не знал, кто это, хотя надеялся встретить здесь знакомое ему лицо. Почувствовать себя вновь мальчиком, а не израненным животным с клеймом Вонючки. Парень вжал голову в плечи и ссутулился.        — Где моя семья?       Мейстер сконфузился и надоумил Когтегрива на не самые приятные мысли, и, если бы не рана и не страх перед кем-то, Ланнистер уже бы пошёл на поиски Рыжинки, сестры и брата. Они должны быть здесь, на Утёсе. Больше им некуда идти, некуда податься. Запад испокон века принадлежал им… Однако почему его схватили железнорождённые некой Оцелотки Грейджой?       Он многое пропустил и многое ему ещё нужно было наверстать, но внезапный прилив сил испарился так же быстро, как пришёл. Мейстер перевязал ему рану прежде, чем Когтегрив вновь впал в небытие.                     Он не знал, сколько времени провёл здесь, в заточении бинтов, трав и лекарств. Просыпался Когтегрив только по утру, когда солнце брезжило на горизонте алым светом, и засыпал, когда боль была невозможной. Безымянный мейстер давал ему макового молока для успокоения боли, чтобы промывать рану в левой ноге горячим вином и настоем из пижмы. Вскоре прошлой дыры, зияющей после пронзённой стрелы, уже не было. Кожа затянулась вокруг раны столь быстро, что теперь Когтегрив мог свободно сидеть, но пока не ходить.       Молочай — так звали мейстера, сказал, что ему нужен ещё длительный покой после ущерба, причинённого Коршуном Болтоном. В плену Когтегрив лишился не только кожи на мизинце, но и кое чего по хуже. Молочай оказывал особенный уход шрамам и челюстям — кое-где отчаянно не хватало зубов.       Несмотря на то, что Когтегрива не выпускали из мейстеровской башни, ему три раза в день приносили горячую пищу и питьё. Парню полегчало, но Когтегрив всё равно ощущал себя сломлено. Сперва Молочай ссылался на его рану, позже — на слабость после пережитого.       Сегодня же Ланнистера разбудили раньше обычного. Лежал он на жёсткой постели, но даже это по сравнению с местом на псарне, что выделил ему Коршун, казалось сказкой. Он был свободным — ему эту свободу даровали боги, — но его всё равно что-то терзало. Перед его застывшим лицом были безумные глаза Коршуна, пожирающее его нутро. Он до сих пор слышал лай псин, с которыми он жил и питался из одной миски; видел силуэт лорда Болтона. Каждый раз, когда Когтегрив просыпался посреди ночи, он ожидал увидеть разъярённого бастарда с ножом в руках и его, мальчугана, припечатанного на деревянном кресте посреди пыточной.       Это видение растворилось, как только открылась дверь. Молочай поклонился кому-то и быстро вышел вон. Когтегрив краем глаза уловил железные доспехи, бренчащие своей тяжестью.        — Милорд, — женский голос прогремел меж каменных стен, словно гром.        — Я Вонючка, м-миледи… — Когтегрив по обыкновенной привычке опустил голову. Лохматые волосы заросли, бросаясь на лоб и глаза, и они хоть как-то скрывали его от грозовой тучи, нависшей над ним. Прежде он никогда не слышал этот голос, но уже успел привыкнуть к солёному привкусу воздуха.        — Не походишь ты на Вонючку, — сперва фыркнула та, но голос понизила до милостивого тона, видя, как зашуганно ведёт себя паренёк. — Я — Оцелотка Грейджой, властительница Железных Островов и Утёса Кастерли. Мы все думали, что наследника запада больше нет.       Когтегрив поднял голову, осмелившись взглянуть на говорящую. Это была статная женщина, горделивая. Её лицо обрамляли короткие пряди каштановых волос, веснушки по всему лицу и прищуренные тёмно-голубые глаза. Тонкие губы сжались во внимательной гримасе. Хмурясь, Оцелотка шагнула в его сторону.        — Я хочу знать, что с моей семьёй, — выдавил Когтегрив и вновь опустил глаза на свои ноги.        — С ними всё в порядке. Леди Рыжинка и Огнехвост в Королевской Гавани, Светлоспинка — в Дорне. Твоя мать присягнула Звездоцапу на верность и отдала Утёс Кастерли в его руки. На данный момент западом управляю я.       Сильно и уверенно звучали её слова, словно угрожающе, но Когтегрив не уделил на это больше внимания, чем нужно. Он узнал о Рыжинке и брате с сестрой, и неспокойная душа больше его не беспокоила. Однако теперь его мучило… Разочарование? Определённо. Когтегрив мечтал видеть мать невредимой, Светлоспинку радостной, грезящей о дорогом шёлке, украшениях и развлечениях, а Огнехвоста играющего в «рыцари и принцессы».       Видеть их в замке. Когтегрив мечтал, как прибудет на Утёс и упадёт в горячие объятья матери. Он так долго их не видел, что представлял их счастливые лица в голове мутно и безобразно. Когтегрив совсем забыл их глаза… Помнят ли они его?       Оцелотка наблюдала за переменчивым настроем Когтегрива-Вонючки. Она слышала слухи, ходящие по замку о непростой жизни на службе Коршуна Болтона. Этот бастард по своему желанию превратит кого угодно во что только возжелает, а жестокости ему было не занимать. Однако, тот удержал Север на целый год, и к своему удивлению Оцелотка пришла к мнению, что бастард Звездоцапа пусть и плод похоти и греха, но умел держать своё слово. И сдержал. Перед ней сидел результат его работы, и Оцелотка неприязненно сморщилась.       Понаблюдав за Когтегривом, эта неприязнь сменилась на жалость.        — Ты был всё это время в Дредфорте, верно? — смягчилась женщина, но её вопрос лишь сконфузил бедного Ланнистера.       При упоминании ненавистного замка, Когтегрив сжал челюсти и кивнул, стыдливо поджав ноги.        — «Походу, бастард лишил его не только чести, но и достоинства», — хмыкнула про себя леди Грейджой.        — Здесь ты в безопасности. Лорд Болтон сейчас занят важным делом в речных землях, пока твоя семья обосновывается в Красном замке. Когда достаточно окрепнешь, то поговорим, что делать с тобой дальше, — немного подумав, она добавила. — Прошу прощения за стрелу. Мои воины понесли наказание за причинённый ущерб.       Оцелотка дружески похлопала парня по плечу и вышла за дверь. Её рука была тяжёлой и грубой. И сильной. Когтегрив ещё долго смотрел перед собой и ждал, когда она распорядится с охраной, что караулила двери мейстеровской башни.       Когда голоса стихли, а быстрые шаги леди Грейджой сошлись на нет, парень спокойно выдохнул.       Да, здесь он в безопасности, но стоит ли доверять железнорождённым?

***

      Ивушка настороженно описала круг. В левой ее руке болталась сетка, в правой она держала тонкий трезубец. Сокол Воробья, Рейн, следил за ней своими хищными глазами.        — Йай! — крикнула девушка и сделала выпад острогой. Рейн взлетел в воздух. Ивушка метнула сеть — та развернулась в воздухе, и сокол угодил прямо в нее. Опутанный ею, он рухнул Ивушке на грудь, выбив острогу у нее из руки. Они оба повалились на землю. Влажная трава смягчила удар, но воздух с шумом вырвался у девушки из легких.        — Ты проиграла! — хмыкнул Воробей.        — Нет, выиграла, — сказал ее брат Чешуйник. — Ведь Рейн попался.       И правда — сокол клекотал и барахтался в сети, пытаясь ее разорвать, но только еще хуже запутывался. Проделать в ней дыру он тоже не мог. Ивушка, смеясь, обхватила пленного сокола руками. Она стала на колени, распутала там, дернула здесь, и Рейн внезапно освободился.       Воробей распростер руки.        — Рейн, ко мне. Осторожно! — но сокол уже врезался в него. Они упали, сцепившись, и стали возиться — один кричал, другой ворчал. В конце концов сокол послушно отступился и взлетел ему на плечо. — Хорошая птица, — выдохнул парень, и Рейн, что-то гогоча, стал чистить перья.       Ивушка покачала головой:        — Он совсем никогда не злится?        — На меня — нет, — Воробей погладил птицу по мягкой голове. Его сокол был больше, чем все остальные его родичи, тренирован и обучен многим командам. Его подарили ему на шестой день рождения. Тогда Рейн был ещё маленьким соколёнком, не умеющим летать. — Иногда он рвет мне одежду, но до крови ни разу не клюнул.        — Тебя-то нет, но если б он пролетел мимо моей сети…        — Тебя бы он тоже не тронул. Он знает, что ты мне… друг, — немного потупившись, пробормотал Воробей и, как бы невзначай, неловко потрепал Рейна по гладкой голове.       Все прочие лорды и рыцари разъехались по Долине, тем самым выставив защиту по всем землям. В Орлином Гнезде остались только Риды и сделались постоянными спутниками Воробья. Чешуйник был так серьезен, что бывшая нянька Воробья, Кривуля, прозвала его маленьким дедушкой, но Ивушка напоминала Воробью Остролистую — она не боялась испачкаться, а бегать, драться и кидать камни умела не хуже мальчика. Правда, она старше неё — ей почти восемнадцать, и она взрослая женщина. Они оба старше Воробья, хотя его семнадцатые именины наконец-то миновали, но никогда не обращаются с ним, как с ребенком.       Воробей пополз к ближайшему дереву. Это было неприглядное зрелище, но когда Ивушка хотела поднять его, он упрямо сказал:        — Нет, не надо мне помогать, — парень извернулся, опираясь на руки, и привалился спиной к стволу высокого ясеня. — Вот видишь? — Рейн взлетел на ближайший сук. — Никогда не видел раньше, как сражаются с помощью сети. Это ваш мастер над оружием тебя научил?        — Нет, отец. У нас в Сероводье нет ни рыцарей, ни мастера над оружием, ни мейстера.        — А кто же занимается вашими воронами?        — Почтовые вороны не могут найти Сероводье, — улыбнулась она, — и враги тоже.        — Почему?        — Потому что наш дом движется.       Воробей никогда еще не слышал о движущихся замках. Может, Ивушка дразнит его?        — Да ты шутишь, — с минуту Воробей задумчиво взглянул на затянувшееся тучами небо. — Как ты думаешь, ваш лорд-отец позволит мне побывать там, когда война кончится?        — Ты будешь у нас желанным гостем, мой лорд, — и тогда, и теперь.        — Теперь? — Воробей всю свою жизнь провел в Орлином Гнезде и очень хотел бы повидать дальние края. — Может быть, у меня получится побывать в ваших землях, — под «может быть» он подразумевал «никогда». Война идёт по всей стране, и какой-то калека, идущий во всеми забытые болота к Ридам, станет только ещё одной мишенью для стрел.       Чешуйник Рид, сидевший, поджав ноги, под деревом в саду замка, серьезно сказал:        — Будет хорошо, если ты уедешь из Орлиного Гнезда, Воробей.        — Хорошо? — недоверчиво нахмурился Аррен.        — Да. И чем скорее, тем лучше.        — У моего брата зеленый глаз, — сказала Ивушка. — Ему снится то, чего не было, но иногда его сны сбываются.        — Почему ты говоришь «иногда», Ивушка? — они обменялись взглядом — она смотрела с вызовом, он с грустью.        — Тогда скажи, что с нами будет, — попросил Воробей.        — Скажу, если и ты расскажешь мне о своих снах.       В саду стало совсем тихо. Воробей слышал, как шелестят листья и Тейлор плещется в горячем пруду. Он вспомнил о трехглазой вороне, вспомнил хруст костей на зубах и медный вкус крови. Вспомнил, что недавно был в пустынном мире, покрытым снегом и льдами, а посреди солнечной поляны стояло великое чардрево с ало-красными листьями, склонив тяжёлые ветви к земле. В его корнях образовывалась небольшая пещера, и пустота вместе с мраком зияла внутри, будто маня Воробья подойти ближе. Но как бы он ни шёл, сон всегда обрывался на самом интересном.        — Мне ничего не снится. Мейстер Корявый дает мне сонное зелье, — соврал он.        — И как, помогает?        — Иногда.        — Всё Орлиное Гнездо знает, что ты по ночам кричишь и просыпаешься весь в поту, Воробей, — сказала Ивушка. — Женщины говорят об этом у колодца, а стражники — в караульной.        — Скажи нам — чего ты так боишься? — спросил Чешуйник.        — Это всего лишь сны, — недоверчиво сощурился Аррен. — Мейстер Корявый говорит, что сны могут означать все что угодно или ничего.        — Брату тоже снятся самые обыкновенные сны, которые могут означать что угодно, но зеленые сны — дело иное.       Глаза у Чешуйника были цветом, как мох, и порой, когда он смотрел на тебя, казалось, будто он видит что-то другое — вот как теперь. Воробей поразмыслил. Он прежде никому не рассказывал о своих снах, кроме Корявого, и то не полностью. Чаще старик ссылался на воображение или на впечатление после падения с башни, но Воробей точно знал — это неспроста. Может быть, хотя бы Риды помогут ему разобраться с этим?        — Прежде чем очнуться после долгой комы, я видел ворона, — начал Аррен. — Он звал меня куда-то. Я шёл за ним, а когда останавливался — видение исчезало, и я просыпался.        — У этой вороны было три глаза? — спросил Чешуйник и подался вперёд.       Воробей кивнул. Рейн спустился с сука на палую листву и посмотрел на юного Рида темными глазами.        — Снились мне и другие сны, где я был в теле птицы. Я парил над чардревом. Я никогда не заходил так далеко.        — Когда я был маленький, — поджал губы Чешуйник. — Я чуть не умер от серой лихорадки — тогда ворона и явилась мне впервые.        — А ко мне она прилетела после того, как я упал, — вырвалось у Воробья. — Я долго спал, и она сказала «лети или умри», и я проснулся сломанным, но так и не полетел.        — Ты можешь полететь, если захочешь, — Ивушка окончательно распутала свою сеть и стала складывать ее.        — Та птица, в теле которой ты оказываешься — это ты, Воробей. Ты в теле Рейна, — сказал Чешуйник. — Я не был уверен в этом, когда мы сюда приехали, но теперь я понял. Ворона послала нас за тобой.        — А где она? У вас в Сероводье?        — Нет. Ворона на Севере.        — На Стене? — Воробей всегда хотелось посмотреть Стену, а теперь и его отец служит там в Ночном Дозоре.        — За Стеной, — Ивушка прицепила сеть к поясу. — Когда Чешуйник рассказал свой сон нашему отцу, он послал нас в Орлиное Гнездо.        — Зачем же мне идти туда? — спросил Воробей.        — Чтобы открыть свой глаз.        — Они и так открыты оба — не видишь, что ли? — Аррен потупился и нахмурился, как он обычно делал, когда не понимал сути. Львиносвет всегда говорил, что таким способом Воробей выглядел как старый мейстер, а Остролистая усмехалась и фыркала на младшего брата. Как ему не хватает его прежней семьи…        — Да, два глаза открыты.        — Так у меня больше и нет, — кажется, это начинало его раздражать.        — У тебя их три. Ворона дала тебе третий глаз, но ты не хочешь его открывать, — Чешуйник говорил мягко и медленно. — Двумя глазами ты видишь мое лицо — тремя ты заглянул бы мне в сердце. Двумя глазами ты видишь вот этот дуб — тремя ты увидел бы желудь, из которого он вырос, и пень, который когда-нибудь от него останется. Двумя глазами ты видишь не дальше своих стен — тремя ты увидел бы южные земли вплоть до Королевской Гавани и северные, что лежат за Стеной.       Рейн взлетел, а Воробей сказал с нервной настороженностью:        — Мне незачем видеть так далеко. И я не хочу больше говорить о воронах. Может, найдём другую тему для разговора? К примеру, лютоволки. У Старков в крови приручать их. В Сероводье они тоже водятся?       Ивушка нашла в кустах свою острогу.        — Нет, в своих землях мы не видим лютоволков. Наши условия не пригодны для их выживания.        — Они тебе тоже снились? — прервал сестру Чешуйник.        — Нет. Я же сказал, что не хочу говорить об этом…        — В ночь нашего прибытия тебе снилось, что ты Рейн и летаешь в саду, правда?        — Возможно, — пробурчал Аррен. Рейн поддался вперёд, выставляя свои загнутые когти. Чешуйник Рид, не обращая на них внимания, гнул свое:        — Когда я притронулся к соколу, я почувствовал в нем тебя. Ты и теперь в нем.        — Не мог ты ничего почувствовать. Я был в постели и спал.        — Ты был в саду, одетый в перья.        — Это был просто дурной сон…       Чешуйник встал:        — Я почувствовал тебя. Почувствовал, как ты падаешь. Вот чего ты боишься, да? Падения?        — «Да, падения», — подумал Воробей, — «И трёхглазого ворона. Но падения больше».       Вслух он этого не сказал. Как он мог? Если не говорить, то все, может быть, и забудется. Он не хотел ничего помнить — да это, может, и не настоящее воспоминание.        — Ты каждую ночь падаешь, Воробей? — тихо спросил Чешуйник.       Возмущённый клёкот вырвался из рта Рейна, и сокол распушился. Ивушка встала между ним и братом с острогой в руке.        — Отзови его, Воробей.        — Чешуйник его злит.       Ивушка тряхнула сетью.        — Это твой гнев, Воробей, — сказал ее брат. — И твой страх.        — Неправда. Я не птица, — однако он парил с другими птицами по ночам и чувствовал вкус крови в своих соколиных снах.        — Часть тебя — это Рейн, а часть Рейна — это ты. Ты это знаешь, Воробей.       Рейн ринулся вперед, но Ивушка загородила ему дорогу, грозя своим трезубцем. Сокол вспорхнул и на миг затерялся в густой листве дуба, сделал круг и, выставив вперёд ноги с загнутыми когтями, стал падать. Ивушка пригнулась и накрыла собой Чешуйника.        — Отзови его, Воробей!        — Рейн! Рейн, хватит! — крикнул Аррен и хлопнул себя ладонью по ляжке так, что руке стало больно — но мертвая нога ничего не почувствовала.       Сокол вновь закричал и возмущённо сверкнул глазами. От своего он не отступал. Ивушке пришлось нащупать сеть и бросить его в сторону Рейна. Птица удачно попалась в сети и упала на землю.        — Это было не обязательно, — сощурился Чешуйник. — Не в этот день мне суждено умереть.       Ивушка подошла ближе, но Рейн ещё больше забарахтался в сетях.        — Во всяком случае, он бы нам все глаза выклевал. Это безопасней, — она взглянула на Воробья. — Мы еще поговорим с тобой.        — «Но это ведь сокол, а не я», — подумал он. Аррен не понимал, с чего тот так озверел.       Когда Рейн успокоился, Ивушка сняла с него сети. Сокол напоследок щёлкнул клювом, вспорхнул и улетел.        — Тейлор, — Воробей позвал конюха. — Отнеси меня к мейстеру.       Тейлор вылез из горячего пруда и, не стесняясь, стал одеваться. Распарившись, великан взял милорда за худое тело и заботливо помог Аррену сесть в корзину. Риды остались в саду.       Башенка мейстера под вороньей вышкой принадлежала к числу излюбленных мест Воробья. Корявый был безнадежным неряхой, но нагромождение его книг, свитков и бутылок казалось Аррену столь же знакомым и успокоительным, как мейстерова плешь или широкие рукава его просторных серых одежд. Вороны ему тоже нравились.       Корявый сидел на высоком табурете и что-то писал. С отъездом Львиносвета все хозяйственные заботы по замку пали на его плечи.        — А-а, милорд! Что-то вы рано сегодня явились на уроки, — мейстер каждый день по нескольку часов давал уроки Воробью. Перед падением Аррен учился у него целительскому искусству, только вот теперь он этим не интересовался. Брат нарёк его лордом Орлиного Гнезда, а значит, ему предстоит выучить много всего: военные стратегии, земли своих знаменосцев и участвовать в советах.        — Тейлор, стой смирно. — Воробей ухватился руками за стенной светильник, подтянулся и вылез из корзины. Какой-то миг он висел на руках, потом Тейлор перенес его на стул. — Ивушка говорит, что у ее брата зеленый глаз.       Мейстер почесал нос гусиным пером.        — Вот как?        — Да. Вы когда-то говорили, что зеленым зрением обладали Дети Леса, — я помню.        — Некоторые их мудрецы будто бы имели такую власть — их называли «видящими сквозь зелень».        — Но как они это делали?       Корявый отложил перо.        — Никто не знает толком, Воробей. Дети Леса ушли из мира, и мудрость их ушла с ними. Мы думаем, что это было как-то связано с ликами на деревьях. Первые люди верили, что видящие сквозь зелень каким-то образом способны смотреть глазами чардрев. Потому-то люди и рубили деревья, когда воевали с Детьми Леса. Считается также, что древовидцы имели власть над лесными зверями, птицами и даже рыбами. Маленький Рид хочет сказать, что он тоже обладает такой силой?        — Нет, не думаю. Но Ивушка говорит, что он видит сны, которые иногда сбываются.        — Все мы видим сны, которые иногда сбываются.       Воробей подумал немного, вспоминая.        — Мейстер выковывает свою цепь в Цитадели Староместа. Вы надеваете ее на себя, потому что даете обет служения, и она сделана из разных металлов, потому что вы служите государству, а в государстве живут разные люди. Изучив какую-нибудь науку, вы прибавляете к цепи еще одно звено. Чугун дается за искусство воспитывать воронов, серебро — за врачевание, золото — за науку счета и цифр. А дальше я не помню.       Корявый продел палец под свою цепь и стал поворачивать ее дюйм за дюймом. Шея у него для человека маленького роста была толстая, и цепь сидела туго, но все же поддавалась вращению.        — Это валирийская сталь, — сказал мейстер, когда ему на кадык легло звено из темно-серого металла. — Только у одного мейстера из ста есть такое. Оно означает, что я изучил то, что в Цитадели называется «высшими тайнами» — то есть магию, за неимением лучшего слова. Захватывающая наука, но пользы от нее мало — вот почему лишь немногие из мейстеров дают себе труд заниматься ею. Все те, кто изучает высшие тайны, сами рано или поздно пробуют чародействовать. Я тоже, должен сознаться, поддался искушению. Что поделаешь, я тогда был мальчишкой, а какой юнец не мечтает втайне открыть в себе неведомую ранее силу? Но в награду за свои усилия я получил не больше, чем тысяча мальчиков до меня и тысяча после. Магия, как это ни печально, не действует больше.        — Нет, иногда действует, — возразил Воробей. — Мне ведь приснился тот сон, про трёхглазого ворона. И на востоке есть маги и колдуны…        — Вернее, люди, которые называют себя магами и колдунами. У меня в Цитадели был друг, который мог достать розу у тебя из уха, но колдовать он умел не больше, чем я. Есть, конечно, многое, чего мы еще не понимаем. Время складывается из веков и тысячелетий, а что видит всякий человек за свою жизнь, кроме нескольких лет и нескольких зим? Мы смотрим на горы и называем их вечными, и они действительно кажутся такими… но с течением времен горы вздымаются и падают, реки меняют русло, звезды слетают с небес, и большие города погружаются в море. Мне думается, даже боги умирают. Все меняется… Возможно, некогда магия была в мире могущественной силой, но теперь это больше не так. Нам осталась разве что струйка дыма, висящая в воздухе после большого пожара, да и она уже тает. Последним углем, тлеющим на пожарище, была Валирия, но Валирии больше нет. Драконы исчезли, великаны вымерли, Дети Леса вместе со всем своим знанием преданы забвению. Нет, милорд, — может, Чешуйник Рид и видел пару снов, которые, как он думает, сбылись, но он не древовидец. Ни у кого из ныне живущих нет такой власти.       Все это Воробей передал Ивушке — она пришла к нему в сумерки, когда он сидел на окне и смотрел, как в замке зажигаются огни.        — Я сожалею о том, что случилось с соколом, — нехотя выдавил из себя Аррен. Он позволял себе относиться к Ридам не как к своим знаменосцам, а как к друзьям, которыми они им и являлись. — Рейн не должен был нападать на Чешуйника, но и ему не надо было расспрашивать меня про мои сны. Ворона солгала, сказав, что я могу летать, и твой брат тоже лжет.        — А может быть, это твой мейстер заблуждается?        — Ну уж нет. Даже мой отец доверял его советам.        — Да, твой отец выслушивал его, не сомневаюсь, но в конце концов решал все по-своему. Хочешь, я расскажу, что приснилось Чешуйнику о твоём брате?        — Ему приснился Львиносвет?       Ивушка пропустила этот вопрос мимо ушей.        — Он видел, как золотой лев победил в битве кровавого коршуна. Только вот победу праздновать ещё рано — всё будет впереди.        — Не понимаю.        — Еще поймешь — так брат сказал. Вот тогда и поговорим.       В тот вечер Воробей побаивался садиться за ужин вместе с Ридами, но, когда время пришло, Аррен на время забыл неприятный инцидент в саду. Когда настала ночь, Корявый получил письмо из речных земель с радостной вестью о Львиносвете — тот победил Коршуна Болтона у Трезубца. Воробей не мог поверить в случившееся, но он опирался на простую случайность.        — «Мейстер Корявый прав», — сказал себе Воробей. — «Магии не существует. Письмо пришло не из-за пророчества Чешуйника, а из-за победы брата».       Аррен испытал облегчение… но и разочарование тоже. Волшебство способно на все: мертвые оживают, деревья говорят, а сломанные мальчики становятся тем, кем бы они хотели быть, когда вырастают.        — Волшебства больше нет, — сказал он во мрак своей комнаты, улегшись в постель. — А сказки — они и есть сказки.       Не будет он никогда ни ходить, ни летать и лордом тоже не станет.

***

       — Орех, — объявил Тунец Марш. — Вне сомнения. А этот был Янтарным Флауэрсом, — он повернул труп ногой, мертвое бледное лицо уставилось в сумеречное небо синими-синими глазами. Оба убитых были людьми Кремня.        — «Спутники моего друга», — молча подумал Ежевика. Он вспомнил, как просил, чтобы Кремень взял его. — «Боги, каким я был зеленым мальчишкой! Если бы он взял меня, я мог бы лежать здесь…»       Правое запястье Янтарного заканчивалось изорванной плотью и раздробленной костью — остальное было отнято челюстями Белого Клыка. Сама же правая кисть плавала сейчас в кувшине с уксусом в башне мейстера Орлятника. Левая рука, находившаяся там, где положено, чернотой не уступала плащу.        — Думаю, их стоит отвести на Стену, — задумался Тунец. — Соорудим из веток небольшие носилки, у меня как раз есть верёвки. Тащите сюда всё, что осталось от трупов.       Горелый Тарли крючился под деревьями, стараясь держаться за лошадями. Его округлая физиономия приобрела цвет простокваши. Пока еще он не бегал в сторону, чтобы поблевать, но тем не менее лишь мельком глянул на мертвецов. Иное распоряжение легче отдать, чем выполнить.        — Я не могу этого сделать, — прошептал он жалким голосом.        — Придётся, — вздохнул Ежевика. — Тащи ветки.       Ежевика и Горелый помогали Тунцу с ветками и хворостом, ещё пару дозорных, отправленных вместе с ними одним отрядом, сложили Ореха и Янтарного в одну кучу. Уже какие-то части тела склевали вороны, и конечности покойных держались только на тонких жилках. Орех выглядел намного свежее, чем его товарищ, и его тело почти сохранилось, не считая глубоких следов от чьих-то огромных когтей и зубов.       Тунец выглядел подавлено. Ежевика видел, насколько тяжело ему давалось только смотреть на мёртвых, что уж говорить о перевозке их трупов. Болтон почти не знал их, но чувствовал небывалую злость от их кончины. Кто мог такое сотворить, а главное — зачем? Одичалые за последнее время не пробирались так близко к Стене, а если бы они осмелились убить кого-то из братьев, то навлекли бы на себя ненужное внимание.       Неужели…       Мысли Ежевики прервал голос Горелого. Пока Болтон очищал чёрный плащ от остатков веток и палых листьев, братья сложили Ореха и Янтарника на ветки. Мертвецов завернули в плащи, но когда дозорные попытались привязать одного из них к лошади, животное словно взбесилось. Конь с визгом вставал на дыбы и бил копытами, он даже укусил одного из братьев, подбежавшего, чтобы помочь. Не более повезло разведчикам и с другими лошадьми: даже самые спокойные не хотели иметь ничего общего с этой ношей. В конце концов пришлось Ежевике и Горелому взять на себя эту ношу и самим дотащить носилки с трупами до Стены.       Когда перед ними открылись ворота Чёрного замка, все дозорные столпились посреди двора.        — Великие боги, — Долгохвост спустился с деревянных построек и остановился возле Ежевики. Болтон убрал с лица трупов покрывало, чтобы лорд-командующий их опознал. — Да, это Орех… Никаких сомнений.        — А другой Янтарник Флауэрс, милорд, — доложил Тунец Марш. — Его руку откусил волк.        — А Кремень и остальные? — с надеждой спросил Долгохвост.       Тунец помотал головой.        — Только эти двое, милорд, — ответил Ежевика. — И они мертвы уже давно.       Горелый осторожно склонился ближе к мёртвым.        — Запах, — обратился он к говорящим. — Его нет. Если они давно мертвы, то почему не гниют?       Долгохвост долгим задумчивым взглядом посмотрел на Ореха и Янтарника. Их глаза остекленели и смотрели в небо.        — Их надо сжечь, милорд, — спохватился Ежевика.        — Болтон прав, милорд, — согласился Тунец. — Огонь в самый раз. Так делают одичалые.        — Сначала их осмотрит мейстер Орлятник, — кротко отдал приказ Долгохвост и, чуть улыбнувшись, обратился к Горелому. — Может ты и трус, Тарли, но не дурак.       От похвалы Горелый засмущался и опустил голову. Тёплые слова лорда-командующего многого стоили для обычного дозорного.        — Отнесите их внутрь, — продолжил Долгохвост. Тунец подозвал пару человек, и трупы на искореженной путём повозке увезли к замку.        — Милорд Мормонт! — кто-то кликнул Долгохвоста. — Прилетел ворон из Королевской Гавани.       Когда лорд-командующий удалился, они с Горелым повели лошадей в конюшню. Ежевика с неуютным чувством ощутил, что люди глядят на него. Сир Краснохвост Торне занимался с мальчишками во дворе, однако, прервав занятие, поглядел на Ежевику с едва заметной улыбкой на губах. Однорукий Ракушечник Нойе стоял в дверях арсенала.        — Да помогут тебе боги, Болтон, — выкрикнул он.       Случилось что-то плохое, понял Ежевика. Что-то очень плохое.        — Ежевика, — Тунец окликнул его. — Старый Медведь ждёт тебя у себя.       Взгляд нового главного разведчика оставил Ежевику более чем настороженным. Он кивнул и направился в сторону башни Долгохвоста. Здесь он будет жить сам и прислуживать ему тоже… Как ему угораздило стать стюардом? Но сейчас новые обязанности Ежевики волновали меньше, чем то, что захотел от него лорд-командующий.       Приоткрыв дверь, Ежевика склонил голову и прошествовал вперёд. Лорд Мормонт сидел задумчиво, за столом, в компании своего говорящего ворона.        — Зерна! Зерна! Зерна! — вскрикнула птица.        — Не верь, я только что покормил его, — проворчал Старый Медведь. Он сидел у окна и читал письмо. — Принеси мне чашу вина и налей себе.        — Мне, милорд?       Мормонт оторвал взгляд от письма и поглядел на Ежевику. В глазах его была жалость. Ежевика видел это.        — Ты слыхал меня.       Ежевика разливал вино подчеркнуто осторожно, едва осознавая себя. Ведь когда чаши наполнятся, ему придется встретить злую весть лицом к лицу. И все же — чересчур скоро — они наполнились.        — Садись, Болтон, — приказал ему Мормонт. — Выпей.       Ежевика остался стоять.        — Что-то случилось с Орлиным Гнездом, так? — Ежевика лишь предположил, но глубоко в душе надеялся, что Долина в полной безопасности.       Старый Медведь постучал по письму пальцем.        — С твоим сыном, — прогрохотал он. — Не буду лгать, новости такие себе, — Мормонт глотнул вина. — Нас губит как раз то, что мы любим. Запомни это. Мой брат Остроглаз тоже любил свою молодую жену. Тщеславная женщина! Если бы не она, ему бы даже не пришло в голову продавать этих браконьеров.       Ежевика едва слышал, что говорит Мормонт.        — Милорд, я не понимаю вас. Что случилось с моим сыном? Что произошло с Львиносветом?        — Я велел тебе сесть, — буркнул Мормонт. — Сесть и пить. Черт побери, это приказ, Ежевика Болтон.        — Сесть! — завопил ворон.       Ежевика сел и отпил вина.        — Львиносвет Аррен отправился в битву против твоего брата Коршуна, — пробубнил Долгохвост. — Бастард хотел преклонить речные земли и Риверран под ноги Звездоцапу, но твой сын отправился на помощь Чёрному Когтю Талли. Он выиграл сражение у Трезубца и победил Коршуна. Гусохвост, мейстер из Королевской Гавани, написал, что к Звездоцапу присоединился дом Тиреллов, и они готовы дать бой.        — Невозможно, — немедленно выпалил Ежевика. — Тиреллы издавно не лезли в политику, тем более в военное дело, — Болтон скривил лицо в непонимающем выражении.        — Так или иначе, Львиносвет либо даст бой, либо его армия обратиться в бегство. Впереди темные дни и холодные ночи, я чувствую это костями, — он оделил Ежевику долгим проницательным взглядом. — Надеюсь, что ты не выкинешь никаких глупостей, Болтон?        — «Он мой сын», — хотел ответить Ежевика, однако он знал, что Мормонту незачем говорить такие слова. Горло его пересохло. Он заставил себя выпить вина.        — Долг велит тебе оставаться здесь, — напомнил ему лорд-командующий. — Твоя прошлая жизнь закончилась, когда ты надел черный плащ.       Птица зловещим голосом подтвердила:        — Черный!       Мормонт не обратил на нее внимания.        — Что бы они там ни делали в речных землях, это не наше дело. Можешь идти. Я более не нуждаюсь в тебе сегодня.       Ежевика не ответил. Он не помнил, как встал и вышел из покой. Мужчина очнулся только на ступенях лестницы с мыслью: это мой сын и моя родная кровь, как это может быть не мое дело?!       Снаружи один из стражников поглядел на него и сказал:        — Мужайся. Боги жестоки.       Они все знают, понял Ежевика, но промолчал. Львиносвет пошёл против короны и обрёк себя на смерть… Нет, нет, он не умрёт. Он не может умереть. Он его первенец, его любимец. Боги не могут забрать Львиносвета, ведь они с детства выбрали его будущим лордом Долины.       Слова застряли в его горле, словно пытаясь удушить его. Ветер крепчал, во дворе, похоже, сделалось холоднее за то время, которое он провел в башне. Духовое лето приближалось к концу.       Остаток дня прошел словно во сне. Ежевика не знал, где ходит, что делает и с кем говорит. Белый Клык все время был рядом, это он помнил. Молчаливое присутствие лютоволка утешало Ежевику.       На закате задул северный ветер. Под его вой над Стеной, над ледяным бастионом Ежевика отправился в общий зал ужинать. Мика сварил похлебку из оленины — с ячменем, луком и морковкой. Повар налил Ежевике больше, чем было положено, и оставил возле его миски хрустящую горбушку. Итак, знает и он. Ежевика оглядел зал, лица отворачивались, пряча глаза. Все они знают!       К нему подошли друзья.        — Мы попросили септона поставить свечу за твоего сына, — сказал ему Харли.        — Твой сын даст бой Звездоцапу, мы все знаем, даже Перси, — вставил Бурозуб. Перси кивнул, а Горелый пожал Ежевике руку.        — Раз ты мой брат, теперь он и мой сын, — сказал толстяк. — Если хочешь, давай съездим к чардревам помолиться Старым богам, я буду с тобой!       Чардрева остались за Стеной, однако Ежевика знал, что Горелый сделает все.        — «Они — мои братья», — подумал он. Как Коршун… Но Болтон не считал того братом. Он пошёл против его семьи, однако единственное, что его радовало, так это то, что сводный братец потерпел поражение. Здесь Львиносвет был силён, и гордость за сына согрела Ежевике душу.       Ужин состоялся в тишине. Ежевика, закончив трапезу, направился в башню лорда-командующего. Его новые покои находились внизу, в келье, где будет ночевать ещё очень долгое время. Болтон не заметил, как уснул непробудным сном.       А когда проснулся, ноги его онемели, по ним бегали мурашки. Свеча давно догорела. Белый Клык стоял на задних ногах и скребся в дверь. Ежевика удивился тому, каким высоким стал лютоволк.        — Белый Клык, что случилось? — спросил он негромко. Лютоволк повернул голову и поглядел на него, обнажая клыки в безмолвной угрозе. — Эй, это же я, — пробормотал он, пытаясь не проявлять удивления. Ежевика понял, что трясется… когда же это стало так холодно?       Лютоволк отпрыгнул от двери, оставив глубокие царапины на дереве.       Ежевика следил за ним с возрастающим беспокойством.        — Там кто-то есть, — прошептал он. Пригнувшись, лютоволк отступал, белый мех поднимался дыбом на его затылке.       Ежевика приоткрыл дверь, и Белый Клык скользнул мимо него из двери, бросившись вверх по ступеням, и остановился на мгновение, посмотрев на него. Тут и он услышал мягкую поступь по камню, шум поворачивающейся рукоятки. Звуки доносились сверху — из покоев лорда-командующего.       Пусть это и кошмар, но не сон. Ежевика пригнулся и дотронулся до рукоятки меча. Прикосновение стали к руке приободрило его. Ежевика направился вверх, Белый Клык бесшумно топал перед ним. Тени прятались в каждом углу лестницы, и Болтон осторожно крался вверх, проверяя острием меча каждый подозрительный уголок.       Тут он услышал крик ворона.        — Зерна, — завопила птица Мормонта. — Зерна, зерна, зерна.       Белый Клык зарычал. Встав на задние лапы, он поскрёб когтями о деревянную дверь лорда Мормонта.        — Командующий? — окликнул Долгохвоста Ежевика, но ответа не послышалось. Тогда он открыл дверь, и впустил ледяной воздух в затихшие покои Старого Медведя. — Стой здесь, — наказал он Белому Клыку, и лютоволк послушно остановился на месте.       Тихо, шажок за шажком, Болтон двинулся дальше, в темноту комнаты. Ветер загасил все свечи и лампады, и Болтон шёл, опираясь на свою память. Со скрипом отворив вторую дверь, его встретил спасительный огонь в камине. Спальня лорда Долгохвоста пустовала.        — Эй? — поглубже вздохнув, Ежевика взялся за рукоятку меча. — Лорд-командующий?       Дверь позади захлопнулась. Болтон обернулся, не успев вытащить оружие, и встретился взглядом с… Ожившим Орехом, мертвецом из богорощи. Грузный мужчина казался живым, губы его посинели, а глаза блистали кристаллической голубизной. В свете камина Ежевика увидел вздувшиеся вены на лысой голове и почерневшие зубы.       Орех с необычайной силой взял Ежевику за горло и прижал к стене. Болтон слышал рычание Белого Клыка за захлопнувшейся дверью, но засов так сильно застрял от сквозняка, что даже молодой лютоволк не мог пробиться.       Рука сжимала Ежевике глотку. Он навис над полом на какие-то несколько дюймов и не смог дотянуться до меча, зато умело достал кинжал из-за пояса и несколько раз вонзил его в восставшего Ореха. Но мертвец даже ухом не повёл и продолжал свирепо душить его громадной рукой. Воздуха предательски не хватало. Когда Болтон понял, что кинжал бесполезен, то, отчаявшись, со всей силы качнулся и ударил ногами в живот противника. Орех покачнулся, и Ежевика смог высвободиться из его рук.       На какие-то доли секунды Болтон смог вынуть сталь, как Орех вновь двинулся на него. Со всей умелостью, что прилагалось у Ежевики, тот со звоном отрубил тому руку, и мёртвая плоть покатилась по полу. Мертвец не обратил на это внимание и, зарычав, словно бешеный зверь, припечатал того к стене. Ежевика по самую рукоять вонзил в него меч, и только тогда Орех плашмя упал на пол.       Ежевика отошёл от него, не до конца осознавая произошедшее.        — Болтон?       Голос Старого Медведя отвлёк его от Ореха. Долгохвост Мормонт стоял невредимый, слегка удивлённый, с фонарём в руках.        — Командующий!       Долгохвост повернулся за спину своего стюарда, увидев восставшее тело. Орех с мечом, вонзённое в самое сердце, медленно шёл к ним. Одной рукой он вынул оружие Ежевики и отбросил в самый дальний угол. Его голубые глаза сверкали неподдельной яростью.       Ежевика сжал губы. Никакая другая сталь его не убивала. Он поглядел на фонарь в руках лорда Мормонта и голой рукой взял разогревшееся железо, бросив в Ореха. На секунду он вскрикнул, ощутив, как его кожа плавится от огня. Пламя мгновенно перенеслось на одежду мертвеца, и бывший дозорный закричал.        — Скорее, бежим! — он пихнул Долгохвоста за дверь и закрыл её. Белый Клык ещё долго метался из стороны в сторону из-за криков, что раздавались за стеной.        — Жги! — Кричал ворон. — Жги, жги, жги!                     На рассвете перед замком столпились все братья, чтобы навсегда сжечь тела двух покойных. Башня Долгохвоста Мормонта после этой ночи уже не выглядела столь величавой, и лорду-командующему пришлось на время покинуть её, пока строители не восстановят её часть после пожара. А то, что осталось от Ореха, собрали и кинули к остаткам Янтарника Флауэрса. На сегодняшний день Ежевика второй раз наблюдал, как огонь сжигает мертвецов.       Рядом с ним стоял Бурозуб, Перси, Мэй по кличке «Жаба» и даже Горелый. Все вчетвером молчали, переваривая утреннее событие.       Тишину нарушил Горелый:        — Их коснулись белые ходоки, — с уверенностью заявил он. — Поэтому они вернулись, и глаза у них стали синими. Только огонь может их остановить.       Братья повернулись к нему.        — Откуда ты знаешь? — Ежевика повернул кучерявую голову к Тарли. Рука после прикосновения раскалившегося железа фонаря ещё болела, но не так сильно, как утром. Мейстер Орлятник наложил мазь на обожжённые пальцы, и Долгохвост приказал, чтобы Болтон не притрагивался к оружию ближайшее время.        — Прочёл в старой книге из библиотеки мейстера Орлятника, — с готовностью ответил Горелый.       Ежевика кивнул и задумчиво взглянул в пламя. Тела Ореха и Янтарника тлели с каждой минутой. Теперь их лица было не отличить от обычного угля и пепла, что покрывали их плоть.        — А что ещё там написано?        — Белые ходоки спят подо льдом тысячу лет, — Горелый съёжился. — А когда они проснутся…       Тарли смолк. Между товарищами витал запах страха.        — А когда они проснутся — то что? — Бурозуб задал вопрос, которого боялись услышать все.        — Надеюсь, высоты Стены хватит, чтобы остановить их, — пролепетал Горелый.       Все оглянулись к Стене. Она возвышалась до самого неба, растворяясь в молочном тумане. Здесь, на краю света, она была построена не просто так. Она была построена для чего-то. Мало кто верил про белых ходоков, ведь это были лишь легенды и страшилки, что рассказывали детям в пелёнках.       Но некогда Ежевика помнил, они жили. И были живыми. А там, где-то за Стеной, возможно они уже просыпались среди белого снега и льда.