Престол Дракона

      Чернохват Сиворт разучился отличать восход и закат и ориентировался только по приходу стражи. Когда ему давали жидкую овсянку со сморщенными головками изюма, он понимал, что пришло утро. Вечером ему проталкивали горбушку старого хлеба и пару-тройку кусочков рыбы, которую лорд Сиворт с удовольствием уплетал за обе щеки. А ещё он научился слышать сквозь стены, по крайней мере, ему так казалось. В плохую погоду камеры Драконьего Камня становились холодными, сырыми, по камням стекали морские солёные струйки — это значит, что на улице бушевал осенний шторм, и его порывы ветра завывали среди мрачных стен. С наступлением холодов Чернохват чаще слышал музыку моря и засыпал под неё. Она напоминала ему колыбель матери.       Достаточно быстро приспособившись к данным условиям, он просидел здесь почти полгода. На еду он не жаловался, потому что знал, что Драконий Камень переживает очередной дефицит в продуктах. Но по большему счёту ему не хватало общения. С ним никто не разговаривал, кроме мейстера Пустельги — старика, что приходил к нему раз в две недели, чтобы проверить состояние пленного. После битвы на Черноводной раны Чернохвата почти залечились, однако оставили множество шрамов на руках и мелких ожогов от дикого огня. Иногда Сиворт просыпался в бешенном поту из-за кошмаров, терзавших его столь долго и сильно. Зелёный огонь он никогда не забудет. Пустельга помогал ему выходиться от них и до кучи от морской болезни, что гложила его последние две луны. Только мейстер осмеливался передавать ему последние новости.       На все события Чернохват отвечал равнодушно: «Звездоцап укрепляет власть с помощью Тиреллов», — неудивительно, ведь оба дома хотят власти; «Аррены разъехались по разным сторонам, распавшись насовсем, как Старки», — любопытно, что же послужило для этого причиной; «Оцелотка Грейджой расторгла договор с Болтонами и уплыла на Железные Острова, её родной дом», — отлично, на одного врага меньше. И так покругу. Пустельга с новыми вестями, а Чернохват отвергает его слова. Он хотел знать про Баратеонов, но мейстеру не разрешено разглашать дела Грача, и Сиворт в изнеможении и нетерпении надеялся, что с его королём всё хорошо.       В это, конечно, теперь мало верилось. Судя по еде, ставшей мизерной в порциях, и холоду, щипающего за его стылые конечности, Луковый рыцарь понял, что дела плохи не только у него, но и у Грача. За то короткое время его службы дому Баратеонов, он хоть и немного, но более чем узнал своего короля. Грач переживает сильный убыток и отнюдь не только из-за проигрыша на Черноводной. Был бы Чернохват рядом с ним, он бы вышвырнул Ласточку с ее Владыкой Света, ставшим проклятьем Грачу, и исправил положение. Сейчас весь Драконий Камень находился под влиянием жрицы.       Он помнил, как однажды Ласточка пришла к нему одна, с одиноким факелом и в красной накидке. Телом она излучала тепло, а словами — жестокий холод. Она говорила про пророчество Азор Ахаи, про свет и тьму, про добро и зло. Жрица пыталась взять под контроль и его, да только Чернохвату её слова всё равно что писк крыс. Он не верил в её религию, только пророчествам, которые касаются его короля, и служил не чужому богу, а своему — Грачу из дома Баратеонов. И по словам Ласточки он должен стать королём на Железном троне. А задача Чернохвата — поддержать его всеми способами.       Но в камере это будет сделать очень непросто.       Сегодняшнее утро вновь началось с раннего визита Овсянки, одного из стражников (так его называл сам Чернохват). Он принёс пару штук черствых хлебцев, одно почти прогнившее яблоко и железный, а возможно и чугунный стакан с водой. Ее противный вкус Чернохват узнает всегда — она ржавая, отдаёт привкусом плесени и застывает во рту на целый день, сбивая жажду. Несмотря на скудный завтрак, Сиворт всегда благодарил своих стражников за оказанную благодать и никогда не жаловался. Раз Грач Баратеон решил заточить его в темницу заместо того, чтобы казнить, ему ещё важна его жизнь и скоро он его освободит.        — «Или ему просто меня жаль», — однажды подумалось Чернохвату. — «Хотя такие люди, как он, не жалеют и с радостью срубают с непокорных головы. Особенно такие же холодные короли, как Грач».       Овсянка оставил Чернохвата наедине со своими не очень бодрыми мыслями. Жуя твёрдые как камни корки хлеба, тот, прислонившись к ледяной стене, пытался предугадать, что же сегодня преподнесёт ему жизнь. Наверное, придёт мейстер Пустельга; давно его не было, а раны следовало покрыть новой порцией целебных примочек. Либо же этот очередной день, длящийся как медленная улитка, вновь приведёт его к скорому ужину, а за ужином — к темной ночи, скрывающей в себе все таинства отчужденного мрака Драконьего Камня.       Помимо Пустельги к нему никто не наведывался, за исключением нескольких раз от Ласточки. И если говорить честно, после долгих недель тишины он бы не отказался от ее компании. Жрица говорила красиво, таинственно — так, чтобы привлечь внимание легкомысленных глупцов, но Луковый рыцарь на это не подкупался и просто слушал ее длинные речи. Слушал, потому что помимо капель, падающих с потолка на каменный пол, да мелодией ветра, Чернохвату не удавалось слышать что-нибудь другое. Он бы отдал все, чтобы услышать скрип его кораблей, бурные звуки пристаней и привычные крики чаек.       Иногда он даже забывал про самого себя и кем является. Эта забывчивость приходила неожиданно, и когда Чернохват пытался вспомнить, зачем и почему он здесь, то долго вникал в своё прошлое и копался в воспоминаниях. На ум, конечно, сразу приходила Черноводная и осада Королевской Гавани, кораблекрушения от дикого огня, умирающие рыцари, тонущие в глубокой заводи… после них лорд Сиворт вспоминал своё изнурённое прибывание на скалистом берегу с крабами и жарким солнцем, вспоминал жажду в холодной воде и ожоги на коже. А потом корабль Прута Саана, его друга-пирата, который подобрал и спас его от верной смерти, и привёз на Драконий Камень. Интересно, как он там? Небось странствует по морям и живёт, ни в чём себе не отказывая.       Когда-то Чернохват тоже был контрабандистом, но в одном из неудачных походов был пойман на вывозе лука. Его посадил в темницу один из лордов и отрезал четыре костяшки пальцев на правой руке. Чернохвату некуда было идти. Единственным выходом было присягнуть своему карателю. Спустя долгие годы этот лорд наделил его всем необходимым за верную службу: предоставил одинокий замок, богатые акры земли, слуг и возможность выбрать себе достойную фамилию. Чернохват выбрал своим знаменем луковицу, за что получил прозвище «Луковый рыцарь». Вскоре его лорд присягнул Грачу Баратеону и послал ему свои корабли. Так Чернохват и встретился со своим будущим королём, а про великодушного господина не вспоминал. И иногда ему было за это совестно. Он бы мог казнить его тогда, когда был пойман, но вместо этого оставил ему жизнь и шанс на исправление.       Лорд Сиворт всей душой надеялся, что когда-то он увидит его снова. На этот раз без незаконного вывоза лука.       Внезапно ржавые затворки решётки открылись, впуская в тёмную обитель яркий огненный свет. Чернохват настолько задумался, что не услышал чьи-то лёгкие, почти неслышные шаги. На пороге показался мейстер Пустельга — молодой целитель, только-только закончивший обучение. Его гладкий подбородок ещё не покрыла густая седая щетина, а глаза блестели искрами разума и жалости. В своём сером балахоне он поспешно прошествовал до Сиворта; тот за его спиной увидел лица Овсянки и Угря — имя последнего так же было выдумано самим рыцарем.        — Лорд Чернохват, у меня для вас хорошая новость! — беспокойно оглядел его Пустельга, мимолётно рассматривая раны и держа в руках спасительный факел. — Наша милость, король Грач Баратеон, принял решение вас помиловать. Идёмте же скорее! Боюсь, если мы не увидим его раньше чем через десять минут, он передумает.       Чернохвата будто током ударило. Помилование… неужели? Спустя месяцы заточения его решили помиловать?       Он бы хотел, чтобы по сухим щекам потекли радостные слёзы, чтобы скрыть морщины и признаки его тюремного отбывания, но вместо этого он взял себя в руки и, пошатываясь, встал. В глазах потемнело. Он изредко ходил по камере и отвык вообще как-либо двигаться. С поддержкой мейстера они вышли из злополучной каморки, и Чернохват с удовольствием отметил, что он выходил на свободу. К воздуху. К его королю. На волю. И он услышит крики чаек.       Даже не взглянув на привычные лица Овсянки и Угря, он быстрым шагом на ватных ногах прошествовал по винтовой каменной лестнице, вверх и только вверх. И всё равно, что от него разило собственными испражнениями, сыростью и остатками противной тюремной воды; всё равно, как он выглядел и каким худым, жалким он стал. Чернохват давно не видел Грача и боялся представить, каким стал его король под влиянием Ласточки.       Пустельга еле поспевал за резвым рыцарем.       Когда показались расписные массивные двери, входящие в тронный зал, сердце Сиворта сделало кульбит. Стражники открыли перед ним дверь и грубо подтолкнули его внутрь, вставая позади. Мейстер тихо остановился за их спинами, учтиво склонившись.       Могучий трон из мрамора и кремня восседал на пьедестале. Выгравированные драконы огромными пастями встречали Чернохвата. Когда-то этот замок принадлежал роду Таргариенов и даже сейчас он навевал устрашающий страх благодаря застывшей внутри истории драконов. А среди всего этого великого камня стоял высокий, худой и хмурый король, встречая Лукового рыцаря. Чернохват посмотрел в испещрённое усталыми морщинами лицо Грача. Он не был бодрым или радостным — на его лицо вообще ничего не было написано. Холодные синие глаза смотрели на него с равнодушием, и, быть может Чернохвату показалось, в них мелькнула печаль. Таким Грач выглядел одиноким и сломленным. У него никого не осталось: его жену Сумеречницу заживо сожгли на костре Ласточки, а Ветерок умер при нападении Оцелотки Грейджой. Никого. Только проклятая Ласточка, которой и в помине здесь не было.       В глубине души Чернохват ощутил злость на неё. Она тоже его бросила. Совсем одного, совсем отчаянного, позаботившись о том, чтобы Сиворт больше никогда не увидел свет, о котором так рьяно говорила. Но эта ярость улетучилась сразу же, как только Чернохват понял, насколько сутулым и истощённым Грач стал. Бледная кожа, казалось, просвечивала кости, некогда каштановые волосы покрылись мелкой сединой, и скулы — выразительно-костлявые, открывали вид на впалые щёки. Только в глазах горел безупречный сильный блеск.        — М-мой король, — с хрипом получилось выдавить только два слова. Он встал перед Грачом на одно колено, стыдливо опустив голову.       Несмотря на вид, Грач передвигался твёрдо и уверенно. Опустив такую же ледяную руку, как и он сам, на плечо Чернохвата, тот вздрогнул. Голос короля скрипучее резанул по ушам:        — Рад тебя видеть, Чернохват Сиворт. Неплохо выглядишь.        — Благодарю, ваша милость. Но я не заслуживаю эту похвалу.        — Мне на это плевать. Встань, Сиворт. Посмотри мне в глаза. Я дарую тебе помилование, потому что нуждаюсь в верных людях. То, что произошло в этом зале между тобой и Ласточкой, не должно отразиться на твоей службе. Оставь свою вражду на потом, и когда я завоюю Железный трон, делай что вздумается.       Чернохвату невольно пришлось подняться. Он понимал рассудительность его слов, но не мог принять в толк, почему именно сейчас?        — Да, ваше величество. Я готов приступить к службе. Время, проведённое в темнице, помогло осознать мне свою ошибку. — «И я понял, насколько быстрой будет смерть Ласточки».       Грач одобрительно кивнул. Взмахом руки он приказал стражникам и мейстеру Пустельге удалиться, оставшись наедине с Чернохватом.        — Отлично. Я знал, что ты одумаешься, — он нарочито вальяжно прошёл вдоль трона, чувствуя себя здешним хозяином. На самом деле настоящим хозяином был сам Драконий Камень, а Грач и ему подобные, кроме самих Таргариенов, всего лишь гости. И Чернохват об этом не забывал.       Избавившись от пристального взгляда короля, лорд Сиворт облегченно перевёл дух. Теперь он мог хоть немного расслабиться и сосредоточиться на последних событиях. Ему хотелось спросить Грача о его планах, но не решался. Камера сделала его не только тощим, но и нерешительным. Баратеон будто заметил его замешательство и ответил первым, прерывая безжалостные зовы осеннего ветра.        — Ты очень многое пропустил, — он резко повернулся к нему, удостоив вернувшейся на лице жесткости. Точеный подбородок, тонкие губы. Да, такого Грача Чернохват помнил прекрасно. — Штормовые земли переживают небывалый кризис, как ты уже успел заметить. Еды, одежды, товаров катастрофически не хватает. Мы едим прошлогодние запасы, крыс, ловим чаек с гаваней и, когда получается, рыбу. Многие лорды сбежали, — он скривился. — Из сотней кораблей остались десятки, и все поломанные. Из тысячей воинов остались сотни, и все либо больные, либо стары. Казна пуста. Ни золота, ни серебра, чтобы купить наемников и попытаться напасть снова. Узурпатор Звездоцап оставил меня в живых, но надолго ли? Драконий Камень не подвергается нападению с его стороны, потому что он ждёт, когда мы все издохнем от голода и холода.       Столь реальное и безнадежное заявление открыло Чернохвату глаза. Он знал, что штормовые земли и раньше подвергались нападениям, чумным болезням и голоду. Они славились подобными проблемами, ведь виной на то был климат и нехватка здоровой пищи. После смерти всех Таргариенов Драконий Камень оставил несколько неоплаченных долгов Железному банку Браавоса; если, бы Билли-Шторм был бы жив, то банк бы не требовал у Грача, как нового лорда штормовых земель, их оплатить. Так получилось, что вкупе с заразой Грач подхватил и бедность, пока не приплыл Чернохват вместе с запасами, армией и флотом. Ему говорили, что это Ласточка призвала его к Грачу, но Чернохват знал — это всё война. Война объединяет дома, а не ложный бог. Правда сейчас военное время только разобщает и без того шаткие союзы.       Ему в голову мгновенно пришёл вопрос.        — А как же Ласточка? Я не видел её по дороге к вам.       Грач почти незаметно выдохнул, будто ждал этот вопрос.        — Она отправилась искать для меня королевскую кровь, чтобы уничтожить моих врагов раз и навсегда. Поэтому я не действую, не собираю новую армию или золото для покупки наёмников. Я жду её. Она должна приехать.       Его слова прозвучали так, словно он сам пытался себя в этом уверить. Чернохвату не хотелось признавать свои доводы, но если всё-таки красная жрица оставила Грача, сбежала, как последняя крыса на борту тонущего корабля, то тогда дела пойдут ещё хуже. Грач совсем потеряется в себе, и если не милость Семерых, то точно он сам заберёт собственную жизнь.        — Ваше величество, вы знаете моё мнение на этот счёт…        — Поэтому я у тебя его не спрашиваю. Твои взгляды на Ласточку неверные, однако многие подобные тебе лорды думают о ней так же. И все они — жалкие ублюдки, — его жёсткие глаза, казалось, сверкнули в свете разожженного огня в лампадках. — Ты готов высказать всё, что думаешь, мне в лицо, и я это уважаю. Но Владыка Света, её бог, спас меня тогда, когда я совсем потерял надежду. Мой замок Штормовой Предел подвергся нападению Звездоцапа, мне и моей семье пришлось бежать в единственное прибежище — Драконий Камень. Именно тогда она и нашла меня. Она воспылала, как прекрасный огонь, готовый покончить с тиранией Болтонов. Я поверил ей и до сих пор верю. Ласточка вернётся.       Задача Чернохвата, как верного подданного, поддержать короля всеми способами. Он не смел перечить его словам. Отчасти он видел в них смысл. Ласточка помогла ему пережить тяжёлое время, подарила веру в свет и только из-за какого-то древнего пророчества, в котором принц восстанет из пепла и спасёт Семь Королевств против армии мрака, Луковый рыцарь ей верил. Готов ли Грач поставить на кон остаток себя, чтобы исполнились её слова? И не факт, что верные. Возможно, Ласточка всё выдумала и прикидывалась верующей.        — Ты же, Чернохват Сиворт, служишь мне так же преданно, несмотря на импульсивные поступки, — Грач бросил взгляд в сторону, где когда-то Чернохват готов был заколоть Ласточку кинжалом. — Ты прямолинеен и твёрд. Двуличие не в твоём репертуаре. Посему я, Грач из дома Баратеонов, провозглашаю тебя своей десницей. Когда я займу Железный трон, я хочу, чтобы ты был рядом.       Луковый рыцарь в недоумении нахмурился. Столь серьёзный пост требует большой ответственности, а он даже толком не отправился от ран на Черноводной. В ступоре моргая, он совсем забыл, что Грач на него смотрит. Пришлось скрыть изумление, склонив голову.        — Это… это большая честь для меня, — дрожащим голосом пролепетал он.        — Только без излишних церемоний. Мне важна не способность кланяться, а действовать, как потребуется. Тюрьма преподала тебе урок, не заставляй заточать тебя снова.        — Я сделаю всё возможное, чтобы не повторять своих ошибок.       Грач не ответил. Его отвлёк донёсшийся с другого конца зала голос стражника.        — Ваше величество, прибыла красная жрица…       Плечи Баратеона мгновенно расправились, глаза загорелись нетерпеливым блеском. За одну секунду он обратился в помолодевшего себя лет на десять. Но руки Чернохвата похолодели. Он так же встал с места, чтобы со всей готовностью встречать ведьму.        — Чего медлите? Впускайте, — резкий голос Грача заставил солдата отступить и пропустить вперёд аловолосую женщину в красном одеянии. Но не одну, а с завязанным в верёвки парнишкой.       Поначалу Чернохвату показалось, что это галлюцинации из-за дикого огня и его последствий. Он видел перед собой живого Ветерка. Совершенно точь в точь как того, кого они похоронили после нападения Оцелотки Грейджой. Увидя то же удивление, написанное на лице Грача, он понял, что не один грезит воспоминаниями.        — Мой король, — почтительно поклонилась Ласточка. Её белая, как жемчуг, кожа блистала в здешнем мраке вторым солнцем. Волосы длинными локонами обрамляли её гладкое лицо с губами, растянутыми в улыбку. — Я обещала, что не оставлю тебя одного, и приехала. Не одна, а с твоим законным сыном.       Какой бы фокус это ни был, Чернохват готовился защищать своего короля от иллюзий Владыки.        — Ветерок Баратеон мёртв, — твёрдо произнёс он, убеждая самого себя.       Ласточка повернулась к нему. Если она была удивлена его присутствию, то этого не показала.        — Ах, Луковый рыцарь. Я надеялась, что увижу вас вновь. Свет даровал вам свободу, — с легчайшей улыбкой, она повернулась к Грачу. — Нет, законный наследник дома Баратеонов перед вами. Я нашла королевскую кровь.       Несвойственно для своей хрупкости, она подтолкнула Ветерка вперёд. Высокий и плечистый, взявший рост и телосложение от отца, а добрый, растерянный взгляд от матери. Небольшая щетина покрыла его массивную челюсть, крепкие руки держали узлы верёвки, готовясь разорвать их. Ветерок был одного роста с Грачом, но выглядел куда здоровее и сильнее. Чернохвату казалось, что парень сейчас сможет одной рукой его прихлопнуть.       В отличие от сына, Грач не был настроен враждебно, скорее растерянно. Эта новость слишком удивила его. Он не сдвинулся с места, глядя прямо на Ветерка. На его лице читалось недоумение, а губы будто говорили: «Призрак».        — Это не можешь быть ты, — покачал он головой, всё ещё не веря. Стиснув челюсти, он метнул резкий взгляд на Ласточку. — Я видел, как мой сын погибал от рук Грейджоев.        — Там был не он, — покачала та головой, будто убаюкивала младенца. — Оцелотка Грейджой убила не того. Ветерок спасся благодаря оруженосцу одного из рыцарей. Он пожертвовал собой, чтобы наследник невредимым покинул тонущий корабль.        — Всё так, отец, — впервые за всё время подал голос Ветерок. Он возмужал и вырос в настоящего мужчину. И что-то Чернохвату подсказывало, что Ветерок натерпелся предостаточно. — Я выжил, но не вернулся на Драконий Камень. Я рад, что ты в добром здравии.        — «Но не рад, что вернулся», — тоскливо ответил в мыслях Чернохват. Он успел узнать об отношениях Ветерка и Грача ещё в самом начале его службы. Между ними не было той отцовской любви сына, а Ветерок хоть и ненавидел отца в глубине души за то, что тот сжёг Сумеречницу, всё равно любил. Любил жёсткого, твёрдого как камень Грача. Порой Сиворту казалось, что это невозможно. Грачу не нужна любовь, он её избегал.       Даже сейчас король глядел на него не с радостью или облегчением от того, что его сын жив, а с пылающим разочарованием.        — Я похоронил Ветерка больше полугода назад, — произнёс он, сдвинув брови. Растерянность пропала, не оставив ничего. — Мой истинный сын вернулся бы домой,, а не бежал от обязательств, как последний трус.        — Я уже дома, — устало произнёс тот. Ему не доставляла перспектива спорить с Грачом. Он ещё тот упрямец. — И не вернулся, потому что считал, что тебе будет лучше с ней, — он бросил уничтожительный взгляд на Ласточку, но та и бровью не повела. — Из-за неё. Всё из-за неё…        — Мой король, для ритуала понадобится кровь Ветерка, — она подошла к нему, нежно взяв Грача за подбородок.       Та девственная привязанность, что существовала у них, позволила Баратеону прикрыть глаза. Морщины почти что сгладились, и было ощущение, что тот уснул. Ласточка провела горячей, как Чернохват подозревал, рукой по его рукам, окутывая в тёплый свет Владыки. Перед остальными Ласточка не стала продолжать, бросив взгляд на Лукового рыцаря, и отошла.       Грач снова стал собой. В том маленьком воздухе, что витал между отцом и сыном, разрождалась бурная война, будто заряжённые молниеносные заряды. Один питал злость, другой равнодушие. Эту чашу весов перевесило первое и самое яростное чувство, что когда-либо могло быть в человеке.        — Стража, — рявкнул Грач. В тронный зал вошли двое солдат. — Увести его в покои жрицы.       Ветерок даже не сопротивлялся. Он опустил плечи и голову, будто скорбел над кем-то, и позволил себя увести. Ласточка тоже надолго не осталась. Она что-то прошептала на ухо Грачу, и они оба удалились, предоставив Чернохвату самому заняться своими ранами.       Для начала он вернулся в свои старые покои, принял ванну и смыл с себя клеймо заключённого; этот противный запах до ужаса напоминал ему крыс и ржавую воду. Вскоре ему принесли ту одежду, что оставалась — съеденную молью и прочей мошкарой, такой старой и дряхлой, будто ткань вот-вот развалится на части. Чернохват довольствовался и этим. Перекусив парой маленьких рыбок и сушёным изюмом, он позволил мейстеру Пустельге залечить его раны, и к вечеру Луковый рыцарь провалился сон.       Если бы не крики где-то снизу, он бы проспал до рассвета. Наступила тёмная ночь, но кто-то упрямо не унимался и кричал, будто его резали.        — «Хотя так и могло бы быть», — пронеслось у него в голове. Резко открыв глаза, он понял, что слышал крики Ветерка, доносящиеся оглушительным эхом где-то в коридоре.       Возможно, он делал глупую ошибку, но слушать такую отчаянную мольбу из уст паренька ему было невыносимо. Он спустился вниз, оказавшись напротив опочивальни Ласточки. Визг прекратился, но шёпот остался. Шёпот, просящий прекратить эти жестокие пытки. Чернохват, насколько позволяли себе его одеревеневшие конечности, подошёл ближе и заглянул в щёлку.       В комнате жрицы витал приятный аромат свечей, смешанный с железным привкусом крови. Огромная кровать с балдахином занимала половину пространства, а на ней лежал Ветерок. Его конечности были привязаны, на теле во многих местах краснели кровоподтёки. В другом углу комнаты, перед очагом, остановилась Ласточка вместе с Грачом. Они бросили в пламя что-то чёрное и извивающееся.        — «Пиявки», — понял Чернохват.       Пиявки, пропитанные кровью, с безумным жаром тлели в углях. Тихий голос Ласточки рассёк оглушающую тишину:        — Владыка Света, жертва королевской крови принесена. Открой нам свои тайны, позволь лишить жизни того, кто отвергает истинную веру огня. Азор Ахаи…       Треск поленьев превратился в безумный грохот и затих. На лице Ласточки появилась безумная улыбка.        — Звездоцап Болтон, — зашептала она, но этот шёпот донёсся до ушей Чернохвата громким голосом. — Звездоцап Болтон, Звездоцап Болтон…       Грач смотрел в пламя. Синие глаза видели то, что было не под силу видеть Чернохвату. Он кинул последнюю пиявку в огонь, и пламя с жадностью поглотило её, затухая и усмиряясь.       Луковый рыцарь отпрянул от двери. На губах застыл вкус крови.

***

      Голубка надеялась, что этот день принесёт ей меньше причин для грусти, чем предыдущие.       Прогулка по саду наедине с Утесником не очень её радовала, но, по крайней мере, её новый муж вёл себя вполне прилично. К обеду их пригласил сам король на вручение подарков ему и Невидимке — по древней традиции, на кону свадьбы супруги принимают своих гостей за украшенным столом, оценивают принесённые дары и благодарят богов за оказанную милость. Для Голубки эта церемония не приносила ничего, кроме душевных мук. Сидеть бок о бок с Болтонами, есть с ними за одним столом, видеть, как они радуются, пока вся её семья гнила в земле… это, мягко говоря, сводило с ума.       Пока её время было свободно, она пыталась отвлечься рассматриванием привезённых нарядов, сшитых специально для неё. Рыжинка Ланнистер об этом позаботилась. Только одно напоминание о ней у Голубки сводило желудок. В последнюю их встречу они разошлись на не самой хорошей ноте. Рыжинка так просто её не оставит.       Одно платье было расписано прелестными цветами — розами, совсем как символ Тиреллов. В отличие от Невидимки, Голубка в таком образе была совершенно нелепой. Другой наряд летнего оттенка и свободной юбкой подошёл ей больше. На ладу с её рыжими волосами она смотрелась более чем презентабельно. Для короля и будущей королевы в подобном платье Голубка будет хорошо выглядеть. Для себя же она выбрала более тёмные, серые и голубые оттенки, чтобы подчеркнуть нотку севера и напоминание Звездоцапу о Старках. Север помнит.       Когда пришла новая служанка, Голубка удивилась. Обычно приходила Шанти, её единственная подруга, ставшая в королевской клетке. Девица сказала, что ей приказали подменить её, поспешно одела, заплела волосы и скрылась. Тоска, которую Голубка скрывала все эти недели, вновь одарила присутствием. Без Шанти здесь было не так светло. Утесник заверил её, что та наверняка занята приготовлениями к свадьбе. Голубка не стала спрашивать, зачем королю или королеве понадобилась её собственная служанка, когда есть кухарки.       С той ночи, которая должна была стать первой в её жизни, они спали порознь, ели тоже порознь, проводили время порознь. С самого раннего утра и до самого вечера Утесник пропадал в делах. Девушка недоумевала, какие у него были обязанности, и даже однажды спросила супруга об этом. Тот только хохотнул, глотнул вина и фыркнул:        — Ты не захочешь этого знать.       Их беседы всегда заканчивались на этой ноте. Уж такую супружескую жизнь Голубка не могла представить. У её родителей любовь была тёплой, семейной, почти идеальной. Счастливой. А она счастлива? Нет. Была ли Искра счастлива со своим тираном? Наверняка, иначе бы она давно сбежала из его плена. Её сестра всегда была волевой и независимой, не то что она. Нужно найти силы бороться.       Вдохнув приятный аромат цветов, Голубка расслабила напряжённые плечи. Кусты простирались длинными шеренгами вдаль, скручиваясь в спирали, чтобы с высоты гости могли глядеть на красивые узоры королевского сада. Здесь были не только розы, но и герани, белоснежные вьюнки, бегонии, а в небольшом пруду плавали кувшинки лилий. Пчёлы, бабочки, шмели порхали над ними так ловко и легко, что Голубке хотелось самой стать изящной бабочкой. Или пчелой, чтобы уметь жалить.        — Ты сегодня мечтательней, чем обычно, — сказал Утесник, идя вслед за ней. Стражники незаметно шагали позади.       Голубка отвлеклась от созерцания цветов, виновато ответив:        — Прощу прощения, милорд.        — Не извиняйся. В мечтах каждый находит свою отраду.       Карлик беспечно махнул рукой, даже не удостоив её взглядом. Он всегда вёл себя с ней как с младшей сестрой. В его глазах не было пошлости или грубости, да и сам он не позволял себе ничего такого, что бы могло ей не понравиться. Иногда Голубка действительно ощущала себя девочкой по сравнению с ним. Именно девочкой, а не девушкой, которая обязана привлекать его мужскую усладу. Утесник от неё не просил ни ласк, ни откровенных разговоров, и Голубка в глубине души была ему благодарна. Он один из лучших Болтонов, которых она встречала.        — И вы тоже? — выпалила она прежде, чем подумать. «Глупая, глупая девчонка!»        — И я тоже, — кивнул он, не заметив секундного замешательства. — Мечты — это своего рода фантазии. Там ты можешь придумать собственную историю, весьма отличительно от реальной. В детстве я много мечтал, но даже это не помогло мне избавиться от настоящего. Мечтай, пока можешь. Через десять лет ты забудешь, как это делать.       Мимо проходили другие лорды и леди, бросая на них презренные или удивлённые взгляды. Свадьба дочери предателя и карлика не оставила никого равнодушной. Все судачили об этом на всех языках. Голубка старалась не замечать этого, но когда на тебя в открытую смотрят и пытаются съесть заживо, невольно теряешь самообладание.       Им почтительно кивнула старая тётка со своим супругом. Отойдя от них, Голубка расслышала неприятный смешок:        — Какие у них будут дети? Такие же рыжие карлики?       Девушка прикусила губы, чтобы не ляпнуть чего-нибудь в ответ. Вскинув подбородок, она продолжила идти по тропинке, выстеленной бежевым мрамором. Да, ей было обидно, до жути неприятно, но она научилась скрывать свои истинные чувства под маской учтивости и невинности. Это спасало её много раз, но сейчас Утесник заметил её подавленное состояние, поравнялся с ней и осторожно дотронулся до её руки. Голубка вздрогнула, но руку не отвела.        — Хочешь, расскажу тебе свой секрет? — спросил он, останавливаясь. Кудрявая голова с рыжевато-каштановыми кудрями обернулась назад, где только что скрылись бесцеремонные супруги. — Это леди Дастин и её супруг. У них не было детей, потому что она четыре раза рожала мёртвых, а пятый родился карликом. Её супруг убил его за чудовищность. Мейстер сказал, что больше она не сможет иметь детей, и я стал наблюдать за её походами в бордели. Весьма интересная картина. Муж об этом ничего не знает, но одно моё слово, и я разорву их жизнь напополам, если тебе этого хочется…       Он виновато осёкся, будто бы сказал что-то не то. Голубка, видя его вид, невольно улыбнулась. Новость про леди Дастин её потрясла, но мстить за какие-то неприятные словечки не в её приоритете.        — Не стоит, милорд. Моя мать говорила, что жизнь сама рассудит так, как посчитает нужным. Только как вы об этом узнали?        — Везде есть шпионы, гадкие паучки, распускающие свои уши и глаза где не следует, — они продолжили прогулку, с каждым шагом приближаясь в сердце сада, встречая знакомые лица. — Видишь служанку, срывающую яблоки? Этот человек принадлежит Рыжинке Ланнистер. А вот тот оруженосец, убегающий за розы, пташка Черняка, — они прошли мимо сидящих девиц на скамейке. Утесник им кивнул. — А это — мои шпионы.        — И они есть везде? — Голубка округлила глаза, озираясь по сторонам. Неужели в Красном замке так много зрителей? И они все могут следить за её шагами? Ей стало не по себе, будто кто-то наблюдал за ней прямо сейчас.        — Везде и всегда.       Возможно, ей не показалось. Когда они прошли через витиеватый зелёный лабиринт, её глаза пробежались по здешним кустам, украшенными очередными розами. Взгляд зацепился за чьи-то широкие плечи. Сердце пропустило удар. Время для неё замедлилось. Чем ближе она подходила, тем отчётливей видела знакомое лицо. Нахмуренные брови, сдвинутые к переносице, губы, сжатые в тонкую линию. Его изящный профиль обернулся к ней, почувствовав, как она его рассматривает. Эти ледяные, почти что серые глаза посмотрели на неё равнодушно, будто Голубка пустое место.       Этого хватило, чтобы её пульс на миг перестал биться. Руки незамедлительно похолодели.       Коршун Болтон не изменился с того момента, когда она уехала из Винтерфелла. Холодный, самодовольный, равнодушный убийца, причина смерти её семьи.       Тот даже не остановился, чтобы разглядеть в ней дочь Березовика Старка. Он глянул на ковыляющего позади Утесника, скривил губы, будто попробовал тухлятину, и зашагал дальше, растворяясь в густом саду. Один момент, и Голубка чуть не задохнулась. Дыхание спёрло как при длительном беге.        — Бастард Звездоцапа уже прибыл, — задумчиво пробубнил Утесник, смотря ему вслед. Голубка краем глаза заметила, как он поёжился.       Она сглотнула. Горло безнадёжно пересохло. Он был здесь. Коршун снился ей в самых страшных кошмарах, вынуждая просыпаться посреди ночи, мучиться в бессоннице. Наверняка он направлялся на церемонию своего отца. Голубка не выдержит находиться с ним в одном месте так близко.       Взяв себя в руки, девушка вместе с Утесником пошли в ту же сторону. Сад расступился перед ними. Вид открылся на длинный стол из красного дерева, где восседала вся знать и родня короля. Сам Звездоцап сидел во главе вместе с Невидимкой, они о чём-то беседовали, то и дело прерываясь на новые подарки. Голубка предоставила шанс супругу преподнести правителям их скромный выбор.       Остальная челядь расставляла на столе столовые приборы, суетилась вокруг, что-то унося и принося. Они расступились перед ней, и Голубка скромно поклонилась Звездоцапу с Невидимкой. Король не обратил на неё никакого внимания, зато Невидимка лучезарно улыбнулась своей доброй улыбкой. Она вся светилась от счастья. Если её подруга будет рада подобному браку, то Голубка явно нет. Для неё Болтоны — проклятье.       По другую сторону Невидимки ворчала Лужица Тирелл, её бабушка, а рядом Камень. Когда-то Голубка думала, что у неё может быть счастливая жизнь с прекрасным рыцарем цветов, но всё это продлилось недолго. Камень не держал на неё зла, однако и не интересовался продолжать их дружбу.       Краем глаза девушка заметила мрачного Коршуна, присевшего рядом с отцом. Он сидел тихо, не проронив ни слова, и смотрел перед собой. Хотя бы сейчас Голубка не ощущала себя мышью в клетке. Рядом с ним, уткнувшись в тарелку, угрюмо ссутулился Львиносвет. Он еле заметно поприветствовал подругу кивком. За ним восседала Рыжинка вместе с Огнехвостом. Она уговаривала сына что-нибудь поесть, но тот упрямо мотал головой. Огнехвост совсем юн, а на его плечи легла такая ноша, особенно после новости, которая прилетела несколько дней назад из Утёса Кастерли.       Это было письмо Оцелотки Грейджой. Голубка знала лишь слухи, но большинство утверждало, что железнорождённая отказалась от клятвы верности, забрала своих людей с запада и направилась на Железные Острова. И отнюдь не одна, а с самим Когтегривом Ланнистером. После захвата Утёса он был в плену у Коршуна Болтона и вынес множество травм и ран. Каким-то образом он сбежал, вновь попавшись в капкан, но на этот раз к Грейджоям. Оцелотка писала, что если Звездоцап направится за ней, то она лишит жизни его родного внука. Каково было Рыжике девушка и представить не могла.        — Ваша милость, позвольте подарить вам наш скромный подарок, — Утесник тоже поклонился Звездоцапу. Он кивнул своим стражникам, и те принесли что-то укрытое в лёгкое полотно. Раскрыв ткань, перед Голубкой и всеми остальными предстало тяжёлое орудие убийства — длинный меч, украшенный огромным рубином на рукоятке. Стражник почтительно протянул Звездоцапу меч. — А для вашей королевы моя супруга выбрала прелестную брошь, — перед Невидимкой на стол положили бархатную коробочку с прелестным украшением внутри.       Голубка почувствовала облегчение, увидев, что леди Тирелл понравилась ручная работа мастера по эскизу Голубки. Девушка закрыла рот руками, готовясь расплакаться от умиления.        — Это прелестный подарок, дорогая! — с восхищением воскликнула она.       Голубка зарделась румянцем.        — Я очень рада, что вам понравилось, миледи.       Звездоцап, в отличие от будущей жены, не разделял её восхищение. Он скептически оглянул меч, провёл пальцами по начищенной стали и подал его стражнику.        — У меня уже есть оружие. Он твой, — фыркнул Болтон, скривив губы совсем как его сын. Стражник, получив такое великолепное подношение, сказал какие-то слова благодарности.       Голубка не вдавалась в подробности, повернувшись к Утеснику. Он не был удивлённым или даже обиженным. Лицо со шрамом, оставленным ему при битве на Черноводной, озарилось тугой улыбкой. Девушка почувствовала двойную обиду и раздражение на короля. Бледные щёки покрылись румянцем, не свойственная ей злость готовилась вырваться с языка, и Голубка уже жалела, что они вообще сюда пришли. Утесник так же мягко дотронулся до неё, заставляя успокоиться. Безнадёжно поникнув, они направились к своим местам.       Люди приходили, дарили, уходили. Все подарки уносили, сортировали, некоторые побрякушки выкидывали. Все хотели впечатлить короля и королеву, принося великолепные, роскошные украшения для Невидимки, но бесполезное для Звездоцапа. Когда же пришла очередь Коршуна дарить отцу что-то стоящее, Голубка мысленно готовилась увидеть его провал. Хотя бы здесь она немножко позлорадствует, пусть это и выглядело по-детски.       Каково же было её удивление, когда Коршун подал ему пару распечатанных свитков, а Звездоцап с наслаждением прочитал их. Что же там было такого, что могло так резко порадовать короля? С минуту он просидел, вчитываясь в чернила, а потом встал.        — Благодарю всех за оказанную честь явиться на важное для нас событие, — он подал руку Невидимке, чтобы помочь ей встать. — Завтра совершится церемония свадьбы и богатый пир. Надеюсь, вы удостоите нас своим присутствием, — говорил он не без усмешки.       Поцеловав невестке руку, он кивнул Коршуну, и они оба скрылись в лабиринте сада.                     Звездоцап затворил за собой дверь. Коршун остановился у порога, наблюдая, с каким интересом отец вчитывался в письма. Оказалось, что хороший подарок — это нечто маленькое и почти бесценное, как новости с Эссоса.       Он отбросил неприятное чувство собственного предательства. Эти письма писал ему Остроглаз Мормонт из Работорговского залива без ведома Искры — всё, что хотел знать Коршун, всё, что он ждал. Про его жёнушку, Астапор и Юнкай, про взятие Миэрина, жизнь драконов и планах девушки. Власти Звездоцапа угрожала юная девица, и Коршун с восхищением отметил, как быстро она взяла Эссос под свой контроль. За каких-то полгода Искра правила аж тремя богатыми городами и почти десятитысячной армией! У неё был прекрасный учитель.       Он не беспокоился о том, что мог сделать Звездоцап с этими новостями, поэтому расслабленно облокотился о дверной косяк, сложив руки на груди. Лицо короля багровело с каждой минутой.        — Это правда? — отшвырнул он письмо. — Жалкая девчонка имеет трёх драконов?       Понимая, с каким безумием Звездоцап хотел заполучить подобных существ, подчинить себе, Коршун скрыл ухмылку. Какой же он жалкий.        — Я доверяю Остроглазу как себе, — уверил он его. — И своими глазами видел её ящериц. В последний раз они были мелкими, но, думаю, за долгие месяцы те упели вымахать с лошадиный рост, а то и больше.        — Как они могли оказаться у неё? — этот вопрос Звездоцап пробубнил себе. Коршун и сам задавался этим вопросом, однако ответы он так и не нашёл. Что-то отчаянно ускользало от него.        — Самое главное, что тебе ничего не угрожает, — Коршун спокойно ответил. — Она собирается остаться в Миэрине. Работорговцы так просто не примут своё поражение, начнётся гражданская война, многие лягут в могилы. Подожди и увидишь.       Звездоцап подошёл ко столу, где была расправлена карта всего мира, включая Вестерос и Эссос. Города мелкими точками мелькали на карте — вот Браавос, земли Асшая, а где-то в глубине виднелся Миэрин.        — Змею лучше убивать, пока она не начнёт жалить, — сощурился он. — После заключения брака в моих руках будет огромная армия Тиреллов. За последние месяцы я отстроил собственный флот, так что даже с потерей Оцелотки Грейджой я смогу переплыть Узкое море.       Коршун промолчал, позволяя отцу бездумно строить великие планы на будущие, которые и вовсе не свершатся. Он стал превращаться в фанатика, которому хотелось заполучить чёртовых драконов. Только Таргариены могли летать на них, только наследники из рода валирийцев. Болтоны — не они, в их жилах даже не течёт столь древняя кровь. Как же тогда Звездоцап мечтал их заковать? Они не псы и вовсе не следуют указаниям.        — Была бы ещё эта змея беззащитной, — буркнул Коршун под маской холодной злости.       На самом деле ему было тоскливо без неё. Аппетит совсем пропал, сон исчез, вынуждая его днями и ночами корпеть над своими задумками. Благодаря способности скрывать истинные эмоции он провернул хорошее дело с Царапаном Бейлишем и Львиносветом, но его не хватит надолго.       Хотел бы он услышать её голос, увидеть, что с ней действительно всё хорошо, что Остроглаз приглядывает за ней каждую минуту. Коршун бы никогда не подумал, что настолько сильно привяжется к другому человеку, да настолько сильно, что эта тоска будет разрывать его на части. Из-за этого он ненавидел себя ещё больше. В мыслях вертелось одно — он превратился в жалкое существо, вынуждающее волочиться по нескончаемой пустыне.       Внезапно лицо Звездоцапа озарилось, будто проблеск солнечных лучей сквозь тучи. Он выпрямился, вновь став тем, кем ему положено быть — суровым тактиком, жестоким королём и не менее жестоким отцом. Всеми фибрами его прогнившей души Коршун ощущал, что Звездоцапу пришла не самая хорошая мысль.        — Говоришь, Остроглаз Мормонт преданный тебе человек? Раз девчонка ему доверяет, то ему не составит труда зарезать её прямо в постели, — увидев напрягшиеся желваки на лицо Коршуна, он беспечно хмыкнул. — Женщинам нужны ласки. Неудивительно, если твоя дражайшая жёнушка уже нашла тебе замену. Девицы вроде неё на чём-то одном не останавливаются.        — «Пожалуйста, заткнись. Заткнись, или мне придётся очень пожалеть о том, что я сейчас сделаю», — Коршун почти жалобно прорычал в мыслях. Было ощущение, что пар вот-вот польётся из ушей.        — Думаешь, её не охраняет пара десятка стражников? — процедил он. Спокойно, Коршун. Вдох, выдох. Пульсирующая кровь в ушах ненадолго успокоилась, позволив ему здраво рассуждать.        — За свои года ты так и не научился думать, сын. Любой человек требует золота за свои грехи. Дашь ему мешок, и его преданность не будет знать границ.        — Пока он не найдёт того, кто будет платить ему больше. Остроглаз не наёмник, он не убивает за какие-то монеты.        — Тогда найди то, что заставит его это сделать.        — «Белла. У него есть дочь», — хотел было сказать Коршун, но вовремя осёкся.       Звездоцап воспринял знак его молчания за согласие. Несмотря на многие войны, он был всё так же силён, высок и статен, массивен, как истинный боец, и без страха в карих глазах. Коршун в глубине души верил, что иногда отец мог быть хорошим, но с каждым разом, с каждым его поступком эта мысль улетучивалась, в конце-концов не оставив ни следа. Теперь было пусто; ни страха, ни радости. Прежде Коршун пытался угодить ему во всём, теперь же ему было плевать.       Он поднял голову, задержав взгляд на хитрых глазах Звездоцапа. Сдержанно склонив голову, он направился к двери.        — Ты сильно напоминаешь мне свою мать, — слова короля вонзили кинжалы ему в спину. — И твою умершую сестру тоже. Я до сих пор помню маленькую Мотылинку и чавканье псов.       В голове Коршуна закрались злосчастные воспоминания, о которых он забыл.       Спустя некоторое время после жестокой смерти Саши он был сам не свой. Отец убил его мать. Освежевал, словно свиной труп, и повесил ее тело на стены Дредфорта. Под солнцем остатки Саши доживали свое, но в остальном живились вороны.       Мальчик смотрел на труп матери. Он не знал ее, но чувствовал в ней нечто родное, когда та явилась в замок вновь, но уже с новым бастардом на руках. Его сестрой. Почему-то каждый раз при виде нее Коршун щерился, словно пес. Девочка была на год младше него. У неё были резкие Сашины черты лица, те же глаза, те же пухлые щёчки. Она носила пёстрые платья, потому что они были разноцветными и красивыми, играла в куклы. Несмотря на пренебрежительное отношение Коршуна, Мотылинка любила доставать его и требовать свою долю сладостей.       Всем детским нутром Коршун возненавидел её. Маленькая, упрямая, болтливая девчонка. Звездоцап, словно любящий отец, оставил её у себя в замке.        — «Бастардом больше, бастардом меньше — какая разница», — хмыкнул он тогда.       Отцу было все равно, но вот Коршун не мог стерпеть излишнее внимание, достававшееся от челяди только Мотылинке. Единственная, кто его поддерживал, была Скопа. Она уж точно знала, что Мотылинке здесь не место. Дочь главного псаря была очень умна, а уж тем более сослужила Коршуну хорошую дружбу. Её душа навсегда останется в Дредфорте.       Коршун отвлекся от вывешенного тела. Его неожиданно схватили за руку и потащили в тайный уголок, о котором знают только они со Скопой. Девочка была чуть ниже его, худая и тонкая, как прутик, с ломкими каштановыми волосами. Голубые глаза сверкали предвкушением.        — Я придумала, как избавиться от нее, — она указала на конюшню. Мотылинку катали на маленьком пони, развлекая ее как могли. Милая девочка всем пришлась по вкусу.        — И как же? — Коршун Сноу причмокнул губами. — Ее все любят, даже не думают, что она точно такой же бастард, как и я. Тем более, — он отдернул свою руку из ладони Скопы. — Она моя сестра, что ты себе позволяешь?       Скопа надула губы.        — Я подумала, что ты захочешь с ней поиграть в кое какую игру. Поверь, будет весело. Тебе понравится, обещаю!        — Понравится? — Коршун с любопытством изогнул бровь. — Ну, тогда показывай свою игру.        — Позови сюда свою сестренку. Только скажи, что это сюрприз. Он будет ждать ее на псарне.       Скопа убежала. Коршун почуял что-то не ладное, но предвкушение игры перевесило все остальное. Позвать Мотылинку не составило труда, девочка тут же побежала за своим братом к обещанному месту.        — Братик, а куда мы идём? — с любопытством спросила Мотылинка.       Коршун открыл железные прутья, ведущие на псарню. Здесь было темно, но сухо; пахло собачьим дерьмом столь отчётливо, что Коршун чуть не задохнулся. Теперь он понял, почему отсюда несло — клетки собак были открыты. Он любил своих псин, но отец разрешал поразвлечься с ними только по праздникам.        — Мы поиграем, — заговорщически прошептал Коршун. Он понял уловку Скопы. — Правила такие: не кричать и не бежать.        — Какие то странные у тебя правила, братик.       Коршун подтолкнул Мотылинку глубже в псарню. Раздалось собачье рычание, примешивавшееся с голодным удовлетворением.        — Помни о правилах! — напомнил ей Коршун и вышел вон, предварительно закрыв прутья псарни, а как только он оказался вне опасности, крикнул: — Апорт!       Он смотрел, как собаки пожирают детское тельце. И это зрелище было не менее приятным, чем то, что, наконец, зудящие чувства потери матери, неожиданно, прекратились.       Звездоцап напомнил ему об этом. Убийство Мотылинки произошло первым в его жизни, но Коршун нисколько не скорбел. Не в последний раз ему убивать членов семьи.

***

      Великая септа Бейлора встречала сотни гостей, впуская внутрь разодетых женщин и пузатых мужчин. Утесник и Голубка одни из первых смогли протиснуться в септу, чтоб не толпиться в очереди. После церемонии их свадьбы здесь ничего не изменилось, только зрителей было больше. Когда толпа затихла, показались молодожёны: Звездоцап в красно-золотой парче и короной, Невидимка в белоснежно-белом платье. Они произнесли клятвы друг-другу, те же, что говорили Утесник и Голубка. Звездоцап надел на супругу плащ со знаменем дома Болтонов, взял за руку и показал народу их союз, заключённый под светом Семерых.       Утесник видел, что Голубка хоть и улыбалась, но не была рада за Невидимку. Она боялась за неё.       Когда утро перевалило за полдень, на площадке Красного замка накрыли длинные столы. Утеснику не нравился этот гомон. Повсюду танцевали грациозные девушки, скакали шуты в красно-синих одеждах, одновременно гарцуя на маленьких лошадках. Пели здесь исключительно ужасные и неумелые певцы, так что спустя пару минут он ощутил кровь на ушах. Слуги сновали туда-сюда, тащили бочонки с мёдом, элем и вином, убирали грязную посуду.       Во главе стола сидели король и новая королева. Прекрасная жена с прекрасной короной на голове второй день подряд принимала подарки и поздравления. Со стороны Звездоцапа сидела его родня: Коршун, Рыжинка, Львиносвет, Огнехвост, Утесник и Голубка. Со стороны Невидимки Лужица, её отец Дроздовик и Камень. Королевская династия с напускной радостью праздновали сегодняшнюю церемонию.       Подали закуску — запечённых кальмаров в сладком соусе, картофельные и лимонные пирожные. Затем блюда из семидесяти семи видов. Утесник, как мастер над монетой, видел, насколько затратно обойдётся столь богатое пиршество по казне короны. Слуги ходили не переставая, кому-то подливая или убирая пустые тарелки. Утесник уговаривал Голубку что-нибудь съесть; из-за её бледноты ему казалось, что она заболела. Но девушка уверила, что с ней всё в порядке и продолжила молчаливо сидеть. Сегодня она тоже была красивой.       Где-то за другими столами вставали и плясали гости. Заиграли арфы, флейты, барабаны на ладу с трубами. Песни поглотили весь замок, а за ними и танцы. В толпе он увидел Рыжинку в красном наряде. Она о чём-то разговаривала со Змеем Мартеллом, и после нескольких минут уединились где-то в саду. Утесник не придал этому большого значения — его отвлекло выступление заказных карликов.       На небольшую арену пустили несколько шутов в разномастных одеждах. Один из них, у которого в груди застряла игрушечная стрела, прыгал на собаке. При виде него Голубка напряглась. Другой мелькал в оранжево-зелёной накидке, изображая невыносимые боли от ожогов; свинья под ним невыносимо хрюкала. Третий на чёрном пони махал тяжёлым мечом; казалось, он сейчас перевесит вес самого карлика и уронит его на землю.       Березовик Старк, Грач Баратеон и Звездоцап Болтон. Для пущей коллекции не хватало Билли-Шторма Таргариена верхом на чёрном драконе, но Утеснику показалось, что это оскорбит честь его дражайшего племянника, поэтому он обошёлся тремя шутами. Они дрались игрушечными оружиями, пытаясь сбить друг-друга с седла.        — Я — Березовик Старк, склонитесь передо мной! — восклицал первый. Он был весь измазан томатом, чтобы сымитировать кровь.        — Ты, правитель псин и лютого мороза, отморозь-ка себе язык! — парировал второй.       Их шуточные разговоры не показались Утеснику чем-нибудь смешным. Они унижали друг-друга через шутки и не унимались ещё полчаса. Наконец, когда толпе надоели их крики, они разыграли побег Грача как при Черноводной, убийство Березовика. На арене никого не осталось, и тогда вперёд выехал карлик-Звездоцап.       Король что-то выкрикнул им, наверное, скупую похвалу, откинул им пару монет, и карлики поспешно удалились. Поднявшись из-за стола с кубкам в руках, толпа застыла. Среди них Утесник снова увидел мелькнувшее платье Рыжинки.        — Сегодняшнее пиршество выдалось на славу, — сказал он, оглядывая всех прищуренным взглядом. — Повара потрудились хорошо и даже слишком, поэтому моя леди-жена решила собрать объедки с наших столов, чтобы отдать их бедным простолюдинам за стенами Красного замка.       Невидимка улыбнулась очаровательной улыбкой, получая сотню добрых слов, похвалу женщин и одобрительные кивки мужчин.        — Слався королева Невидимка! Слався король Звездоцап!       Бурный отклик толпы заставил Утесника невольно скривиться. Все, кто находились здесь — двуличные лицемеры. Чтобы скрыть неприязнь, он поспешил скрыться в кубке с вином, но Звездоцап успел заметить его неодобрительную реакцию. Король вскинул бровь, вынуждая Утесника повернуться к нему.        — Что-то не так, дядя? — спросил он нарочито вежливо, но холодно. Все взгляды обратились к ним.        — Совсем нет, ваше величество, — Утесник помотал головой. — Это верное и мудрое решение истинной правительницы Семи Королевств.       На миниатюрной повозке ввезли огромный торт, украшенный глазурью и розами. Звездоцапу пришлось промолчать. Ему подали нож, и когда торт был разрезан, из него повылетали белоснежные голуби. Со всех сторон раздались восхищённые вздохи. Остальное довершили слуги. Но даже это не помогло Звездоцапу забыть об Утеснике. И без того его нудное настроение намеревалось быть испорченным.        — Мне кажется, ты так не считаешь, — король прошествовал вдоль стола к нему. Из-за большого роста, карлику пришлось вскинуть голову. На его лицо медленной красной струей вилилось дорнийское вино. Этого и следовало ожидать. Слизав с губ сладкий вкус, он почтительно поклонился оказанной чести.        — Ну что вы, ваше величество, как я смею?       Звездоцап случайно уронил кубок, и он закатился под стол.        — Побудь моим ручным пёсиком, дядюшка. Окажи честь своему государю, и я, может быть, тебя прощу.       Утесник стиснул зубы. Если ему нравилось играть в этот спектакль, то он отыграет его полностью, покинет пир и больше никогда в жизни не станет присутствовать на свадьбах. Все праздники с его присутствием заканчивались плохо.       Не успел он дотянуться до кубка, Коршун подал его ему. Утесник скупо поблагодарил, налил в него вино и прошествовал до места короля. Тот скривил губы, но всё же отпил.        — Будь так любезен, принеси мне кусок торта, — откашлялся Звездоцап. Утесник угрюмо взял позолоченную тарелку и хотел было подать ему, как внезапно тот пошатнулся и чуть не упал. Кашель превращался в громкие отрывистые рывки.       Звездоцап уронил кубок, двумя руками схватившись за горло. Из него вырывались сиплые, да такие резкие кашли, что казалось, будто сейчас выплюёт свои лёгкие. Невидимка насторожилась:        — Вы не видите, что ваш король подавился? Несите воды!        — Воды королю! — рявкнула Лужица застывшему слуге, и бедняга поспешил скрыться между столов в поисках спасительного кувшина.       Он повалился на пол, его лицо приобрело пурпурный оттенок, из носа потекла кровь. Утесник вздрогнул, когда мимо него пронеслась Рыжинка, склонившись над отцом. Глаза короля, налитые кровью, закатились словно от удушья, рот открылся в отчаянной попытке глотнуть воздуха. Дыхание сиплыми рывками вырывалось из него.        — Чего же вы стоите?! — кричала Рыжинка, придерживая голову Звездоцапу. Красные пятна покрыли всю область шеи и груди. Кровь окрашивала прекрасным алым оттенком его подбородок, заливаясь на позолоченный кафтан.       Со всеми силами, что у него остались, он поднял руку, указывая на притихшего Утесника. Рыжинка со слезами на глазах обернулась к нему. В следующий миг Звездоцап безвольно уронил руку и застыл. И больше не дышал.       Толпа взревела, взбушевала от криков и визгов. Стража короля металась по углам в надежде кого-то найти, а воздух между Утесником и мёртвым королём застыл.        — Король мёртв! — крикнул кто-то, и паника посеялась во всех углах королевского двора. — Отравлен, убит!       Рыжинка всхлипнула, впервые Утесник увидел её слёзы и покрасневшие от криков щёки. Она гладила Звездоцапа по волосам, рукам, пыталась оживить его, но тот не вставал с места. Пурпурно-фиолетовое лицо застыло в немом выражении. Рыжинка обернулась на Утесника, продолжающего стоять на месте, и он своими глазами увидел её боль и ярость.        — Он отравил вашего короля! — крикнула она, надрывая глотку. — Схватить его!