onem ore.

Джош и Тайлер больше не нуждались в вылазках за город, чтобы стать случайными свидетелями безмолвного хаоса над головой: оба могли ограничиться той гирляндой на светлом потолке, купленной за двадцатку в ближайшем магазине, когда — то по ненадобности и, вероятнее всего, по действующей скидке, но сейчас её огоньки, отдалённо похожие на скопления звёзд и спутники, пересекающие орбиты друг друга, таяли под внимательными взорами парней, и казалось, что теперь не Джош и Тайлер летят к звёздам, рассекая азотные небеса, а звёзды сами, набрав побольше скорости, вонзаются в их тела. И это чувство давило так, что трещали рёбра, но, быть может, они трещали от учащённого сердцебиения. По крайней мере, для Джоша это уже не важно. Он шепчет мальчику на ухо названия далёких планет и галактик, он шепчет, что люди сделаны из звёздной пыли, и что через человечество звёзды познают самих себя, и Тайлер хихикает только, находя забаву в этом парадоксе. Джош почти плачет. Парни лежат до того близко, вытянувшись на матрасе, что Джошу кружит голову, и мириады звёзд над головой (Джош не может поверить, что это дешёвая гирлянда, а не холод открытого космоса, он не может поверить, что купил целый небосвод по акции) топят его в нежности, и он боится наделать лишнего. Тайлера только выписали из больницы, и румянец, который обжигал его щёки сейчас, Джош ворует с розовых скул, ворует поцелуями и невесомыми касаниями. Все те дни, что Тайлер провёл в больнице (Джош сказал ему, что это обычный стационар, и эта ложь была ложью во спасение. Розоволосый предполагал, что если мальчик узнает, что наблюдается у высококвалифицированных психиатров, то возненавидит его ещё сильнее), все те дни Джош наполнял его небольшую палату цветами, вызывая тем самым неоднозначные взгляды от медсестёр. Парню сказали, что да, Тайлер слишком восприимчив, слишком чувствителен, но никак не болен, что мальчик не подвержен никакому психическому заболеванию (мы ничем не можем помочь Вам, советуем лишь продолжать наблюдаться у психолога), и Джош курил потом, его лёгкие только и делали, что слышали боль, затягивая дым под завязку. Все те дни (парню казалось, что их несчётное количество) Джош находил Тайлера в каждом миноре, в каждой меланхоличной строчке, слушая песни, льющиеся из динамиков этой чёртовой машины, из которой вышел Тайлер, из которой вышел на полном ходу, и он так ненавидел её, но себя ненавидел чуть больше. Порой желание вывернуть руль и отправиться на этом автомобиле прямиком в ад брало верх, но Джош прогонял тёмные мысли, также не позволял этиловой силе повалить его на лопатки. Возможно, Джош давно бы поддался искушению, если бы не находил себя в тёплых объятиях мальчика каждый раз, когда переступал порог его палаты. Он пытался дозвониться до Джима, но парень не брал трубку, и номера его родителей у Джоша не было. И стоило Тайлеру узнать, что Джош пытается дозвониться до старшего брата почти каждый грёбаный день — мальчик устраивал настоящие скандалы, плакал навзрыд, объясняя всё тем, что он достаточно взрослый, чтобы позаботиться о себе самостоятельно. Он забыл объяснить лишь, что вообще с ним происходит (со мной всё в порядке, Джош, дай мне время, дай мне время, дай мне время). Джош ложился в холодную постель и умирал каждую ночь, но наутро был живее всех живых, и словно года пролетели с того момента, как мальчик изменился (это — не психическое заболевание, Джош повторяет, это — не психическое заболевание, и Тайлер не желает отвечать на терзающие его сердце вопросы), словно года пролетели, потому что сейчас ладони Тайлера дрожат в его ладонях, они влажные и глаза Тайлера влажные, ещё он до одури розовый, и Джош больше не пустая планета. Всё относительно хорошо. Всё хорошо. Хьюстон? У нас больше нет проблем. — Спасибо тебе, — Джош вдруг нарушает тишину, растягивая эти слова во рту, пробуя их на вкус, и парень жалеет, что не поблагодарил мальчика раньше. Он поддавался рефлексии в те дни, когда Тайлера не было дома. Он многое переосмыслил. — За что? — Тайлер возвращает ему улыбку, поправляя у горла свою клетчатую рубашку. — За то, что ты со мной. Огоньки гирлянд сменяют цвета, и Джош улыбается в губы Тайлера, поцелуями унося обоих на соседнюю галактику. — Так боюсь, что нас что — нибудь разлучит, — Тайлер начинает старую песню, и Джош старается его перебить, закатывая глаза, — стой, дай договорю. Знаешь, закон Мёрфи: если ты чего — то боишься, оно обязательно случится. Но я обещаю, я сделаю всё, что в моих силах, чтобы мы были вместе, — мальчик самозабвенно тянется к розоволосому, обнимая, и Джош почти плачет. Он нависает над Тайлером, покусывая ключицы, его теряющие контроль пальцы нащупывают воротник рубашки и оттягивают ткань в сторону, предоставляя больший доступ жаждущим губам, и между его зубами и кожей Тайлера царит магия. Тайлер тихо хихикает под Джошем, сжимая в пальцах его футболку. — Люблю тебя, — губы кружат по теплу расслабленного тела, и Джош дарит свою улыбку острой косточке на плече Тайлера, — так сильно. Тайлер ёрзает под ним, подаваясь навстречу грудью, с губ слетает ломанный стон, когда Джош зарывается носом в изгиб его шеи, и эта близость заставляет гореть кожу, чувствительность рецепторов подлететь до небес. Они делят один воздух на двоих, когда красные губы Джоша оставляют поцелуй на хнычущих губах Тайлера, умоляющих сделать хоть что — нибудь. Они делят один воздух на двоих и одну постель, которая совсем недавно переживала депрессию, и Джош почти плачет. Стянув футболку в счёт одного выдоха, парень помогает Тайлеру избавиться от одежды, он рисует на его теле созвездия влажным языком, заставляя мурашек проснуться, подушечки его пальцев слабо поглаживают изгиб локтей, свод рёбер, вынуждая Тайлера давиться собственным сердцем. И Джош буквально чувствует себя непобедимым, когда мальчик тянется к нему, неловко толкается навстречу пальцам и ладоням, его щёки обжигает румянец, и в этом румянце Джош сгорает заживо. Он возрождается несломленным. Возрождается несломленным и почти бессмертным. Эндорфины ударяют в голову, словно пенящаяся газировка, Джош обвивает талию Тайлера ладонями, насаживая на себя, он ловит каждый выдох с его полуоткрытых губ, ворует каждый взмах ресниц (это, чёрт возьми, такое сладкое ограбление), каждую судорогу, прошедшую по напряжённому телу, на его сетчатке глаз выжигается образ мальчика, раскрасневшегося и тихо стонущего, вытягивающего фанатичную молитву, и он молится на Джоша, и Джош бессмертный. Парню кажется, что нет ничего сексуальнее запыхавшегося под ним Тайлера, и капелек пота, которые он слизывает с его раскрытой шеи и груди. — Люблю тебя, — Тайлер шепчет в ответ, когда Джош переплетает их пальцы, плавно подаваясь вперёд, он так нежен и внимателен к каждому движению, и это вынуждает мальчика загнанно дышать, прикрывая глаза и видя сквозь веки взрывающиеся звёзды, коллапсирующиеся звёзды, рождающиеся звёзды. Они оба хихикают, когда трутся носами, и это попросту вырывает их на секунду из реальности. Джош почти плачет. Его пальцы гладят дрожащие бёдра мальчика, губы сцеловывают слёзы с уголков глаз, они шепчут, что всё хорошо, что теперь всё хорошо. Парень тесно жмётся к Тайлеру, скользя оголённым торсом по впалому животу, и ему хочется плакать от хрупкости Тайлера в его руках, от хрупкости момента. По углам ютятся лишь сдавленные и хриплые стоны, вперемешку с именами, и их только двое в этой комнате, на языке Тайлера лишь имя Джоша, а на языке Джоша — имя Тайлера. Мальчик безбожно целует губы Джоша, утопая в его руках, а парень обожает его, Господи, он обожает его, до головокружения эти влажные глаза, этот розовый на скулах, эти тонкие пальцы на своих плечах, до слёз этот вкус порозовевших губ, запах спутанных волос, и их только двое. Наконец — то их только двое. — Так влюблён в тебя, — слова целуют Тайлера в нос, в острый подбородок и родинку на виске. Бёдра Джоша движутся чересчур плавно, и это просто всё, в чём оба так сильно нуждаются. Розоволосый компульсивно повторяет свои слова, целуя розовый с щёк мальчика, дотрагиваясь пальцами до его ресниц, до ямочек над поясницей. В его голове льются ноты незнакомой мелодии, они минорно — тёмные, и Джош почти плачет. Он с нажимом касается Тайлера, выбивает из него хныканье, срывает своё имя с закусанных губ, когда языком выводит на них же слова любви, очерчивая контур и вспоминая забытую форму, и это заставляет обоих пережить оргазм, заставляет обоих почувствовать космос, зарождающийся из беспорядочного хаоса. Тайлер укладывает себя на груди Джоша, тут же охваченный сном, он пару раз дёргается, сжимая большой палец парня в своих влажных ладонях, его ноги поджимаются, а макушка упирается в подбородок Джоша. Беспокойное сердце розоволосого замедляет свой ритм, подстраиваясь под мерное посапывание Тайлера, словно под метроном, но мальчик вдруг нарушает тишину, даря свои слова шее Джоша, и его голос немного хрипит. Джош улыбается. — Я читал об одной легенде. В ней говорится, что когда человек умирает, его душа вспыхивает на ночном небе звездой. Когда я умру… — Джош тут же накрывает его рот ладонью, но мальчик вырывается и упирается подбородком в его грудь, чувствуя кожей разогнавшееся сердце. Тайлер хмурит брови, — когда я умру, ты будешь смотреть на звёзды и видеть меня. — Замолчи, я думал, ты оставил это… — Нет, мы умрём вместе, — уголки губ дрогнули в грустной улыбке, и Джош сжал его пальцы под одеялом, словно кто — то мог вторгнуться в их небольшой, такой неустойчивый мир, и украсть мальчика, ограбить Джоша и оставить его захлёбываться от боли, оставить его в одиночестве скитаться по этой пустой и чужой комнате, оставить его летящим в глубокую яму, вешающимся в дверном проёме, — мы умрём и станем голубыми звёздами, они молодые и самые яркие. И тогда нас точно ничто не разлучит.

***

Джош всё ещё ненавидит свой автомобиль, когда выруливает к дому, но ему ничего не остаётся, ведь перспектива добираться до работы на общественном транспорте не сильно уж и привлекала, она не была радужной, не маячила перед глазами заманчивыми огнями (и парень переживает гражданскую войну внутри себя), поэтому Джош мирится с этим, мирится с самим собой и громко хлопает дверью, предварительно подняв стёкла. На улицу опустились сумерки, и дома казались более сонными, чем обычно, ведь духота накрыла всё вокруг плотным одеялом, убаюкала в своих яслях (парень мыслит метафорами, и в его розовой голове вспыхивает образ рассеянного звёздного скопления м44, что зовётся Яслями и значится не так далеко от Земли, всего на расстоянии одного поцелуя от мальчика с смайликом на груди, на расстоянии одного взмаха его гипнотизирующих ресниц), и Джош трёт уставшие глаза костяшками пальцев, доставая из светлых джинс ключи. В его кармане лежит мятая пачка синего честерфилда с зажигалкой на последнем издыхании и не менее мятое сердце, когда ноги переступают порог дома, и Джош бросает спортивную сумку прямо на пол, не заботясь о пластмассовом шейкере в ней или о мобильном телефоне. Он знает, что Тайлер дома, возможно, Джош пригласит мальчика съездить в какую — нибудь забегаловку, какую — нибудь розовую и приторно пахнущую, предварительно зацеловав его до чувства онемения на губах, парень думает, мороженое сейчас совсем не повредит им обоим, а зная страсть Тайлера к этому десерту, Джош уже собирается громко огласить своё приглашение, как замечает вдруг, что свет по всему дому погашен, и Тайлера не видно на первом этаже, ни за приставкой, ни за обеденным столом. Уняв сердце, что подбитой птицей забилось в стиснутой груди, Джош пытается держать себя в руках, насколько это возможно, и не выдумывать лишнего, но скользкий голосочек на задворках сознания подсказывает и противно шепчет, что что — то случилось, что — то случилось. Добравшись до второго этажа за пару шагов, парень направляется прямиком в комнату Тайлера, но та пуста, и тогда Джош чувствует вязкий страх, наступающий на пятки, больно дёргающий его за волосы. Сердце Джоша буквально плачет, когда мечущемуся взгляду предстаёт наглухо запертая дверь ванной, а слуху — доносившаяся холодом оглушающая тишина. — Тайлер, ты там? Открой, пожалуйста, — Джош воет и ломится в дверь, он почти плачет. Не помня как, парень срывает хрупкое дерево с петель, вышибает его почти с корнем, и он думает, что нужно спасти Тайлера, нужно спасти, нужно спасти, нужно спасти, нужно спасти. Удар, и словно нокаут опрокидывает на землю. Он хочет умереть, Боже, он хочет умереть, пожалуйста, дай мне умереть. С искажённого рта слетает крик, когда открывшаяся картина предстаёт ему в полной красе: Тайлер, сидящий на полу, нагнувшийся над ведром, через края которого переливается вода с кровью, вода с кровью. Мальчик опустил в ведро обе руки, засучив рукава легкой кофты, его голова безжизненно повисла, касаясь подбородком худой груди, а ноги беспорядочно распластались на кафеле, подогнутые в коленях. Джош падает, он падает перед мальчиком, и из его рта вырывается немой хрип, больше похожий на скрежет. Он боится коснуться Тайлера, глаза которого полуприкрыты, а ткань кофты постепенно окрашивается в красный, Джошу кажется, что дотронься он до него, и мальчик рассыпется под дрожащими пальцами, и в комнате так пахнет смертью, воздух пропитан ею, она смеётся над Джошем, она бьёт его. Парень, словно в бреду, набирает номер скорой помощи и что — то лепечет бесцветным голосом, глядя на позеленевшее лицо Тайлера, на воду в ведре, из — за цвета и густоты которой не было видно так умело вскрытых запястий. Его трясущиеся ладони вынимают руки Тайлера из воды и пытаются соорудить хоть какой — нибудь жгут, но у Джоша плохо выходит, он ничего не видит, он слышит лишь стук собственного сердца в ушах, и этот звук ослепляет. — Джош! Какого чёрта у нас душ, а не ванна, мне пришлось искать ведро, — Тайлер вдруг истерично вскрикивает, открывая глаза. На его губах играет безумная улыбка, а перевязанные руки тянутся к Джошу, со всех оставшихся сил старающемуся удержать себя в сознании. Опрокинув ведро, отчего кровь разлилась по всей белой плитке, мгновенно впитываясь в джинсы мальчика и брюки Джоша, Тайлер тянет себя к парню, прижимаясь к его груди лбом, — Джош, помоги мне, кажется, в моём животе насекомые, — Тайлер кладёт ладонь Джоша на свой живот, глупо посмеиваясь, но спустя секунду вдруг запрокидывает макушку вверх, истерично смеясь, а Джош пытается выдернуть себя из темноты, застелившей глаза. Всё тело сводит в судороге, а зубы не попадают друг на друга, это чувствуется так остро, что весь обед, всё нутро просится наружу, и Джош поднимает себя с пола, оставляя кровавые разводы на плитке стены и на своих брюках, он ощупывает мобильный в кармане, сдерживает рвотные позывы, но Тайлер тянет его обратно, опрокидывая на скользкий пол и залезая на колени, мальчик обвивает руками подрагивающие плечи и что — то поёт, раскачиваясь взад — вперёд. Парень чувствует на себе взгляд почерневших глаз, он мечется из стороны в сторону, и зрачки кричат, они кричат, кричат. — Держи меня, — Тайлер заливается смехом, сжимая парня в объятиях, но через секунду всхлипывает и уже трёт серые щёки, стирая мокрые дорожки слёз окровавленными пальцами, — Джош, держи меня, я теряю гравитацию, слышишь? Я теряю, — ощутив затылком липкое тепло, стекающее вниз по спине, и понимая, что это кровь, Джош пытается отстранить от себя мальчика, но все его движения вялые, руки будто находят невидимое сопротивление. Он чувствует падение и …ещё пара минут, и мы могли его потерять. У мальчика передозировка, Вы нашли его вовремя, Вы меня слышите? Потеряно много крови, нужен донор, Сара, вторая отрицательная, Сара, срочно. Мистер, очнитесь. Очнитесь. Джош чувствует яркий свет, жгущий веки как изнутри, так и снаружи, и парень распахивает глаза, подскакивая с места. Он обнаруживает себя на жёсткой кушетке в крохотном кабинете, больше похожим на каморку. В ногах сидела медсестра, перебирая бумаги и что — то черкая ручкой в исписанных листах, а склонившийся над Джошем доктор, с опущенной белоснежной повязкой и стетоскопом на крепкой шее, заботливо ощупывал разогнавшийся пульс на его запястье, расспрашивая о чём — то, и сверля глазами, сверля глазами. — Тайлер… — парень пытается выдавить из себя хоть слово, но вместо имени комнату разрезает лишь жалкий хрип. Оттолкнув холодные пальцы доктора, Джош подрывается, вставая на ноги, но мужчина, конечно же, терпелив, он усаживает шатающегося парня обратно и вторит медленно, стараясь донести смысл сказанного. — Он в реанимации, сегодня к нему нельзя, поезжайте домой. Вам вызвать такси? — губы Джоша сухие, а руки ходят ходуном, когда он слабо кивает, — приезжайте завтра после обеда. Я выпишу Вам пропуск. Покинув здание, стены которого дышали лишь тошнотворным запахом лекарств, Джош оглядывает себя с головы до ног, кидая равнодушный взгляд на пятна крови, пропитавшие ткань джинс, на хлюпающие кроссовки, он смотрит и не видит. Он ничего не видит, ни ясного ночного неба над головой, ни подъезжающие машины скорой помощи, ни торопящихся и снующих туда — сюда врачей и медсестёр, его взор цепляется лишь за огонёк, слабо подрагивающий от ветра. По другую сторону от госпиталя расположился небольшой храм, выполненный из кирпича и дерева, и Джош потянул себя на тусклый свет, словно мотылёк с переломанными, подожжёнными спичками крыльями. Узорные витражи облицовывали храм по периметру, пластины казались хрупкими, но оттого более прекрасными, а чуть вытянутые лики, выполненные разноцветными, словно бутылочными стёклами, смотрели на Джоша сверху вниз, смотрели с высоких небес не осуждающе, и парень почти плачет. Он бросает своё тело на самую последнюю скамью, забившись в угол, его плечи осунуты, а волосы спутаны в розовом хаосе. Осмелившись поднять взгляд, Джош наблюдает за собравшимися на вечернюю мессу прихожанами, за детьми из хора, что толпятся у алтаря, случайно наступая друг другу на ноги. Каждый из них держит в руках длинные свечи, и огоньки беспорядочно пляшут, походя своим поведением на этих немного шумных детей, но через минуту, когда небольшой хор выстраивается в прямую линию, огоньки выравниваются тоже и лишь изредка мигают своим теплом. Джош думает. Он не верит в Творца, но сейчас ему попросту не у кого просить помощи, Джош думает, что он помолится немного, быть может, совсем чуть — чуть, и уйдёт домой. Просто он обречён чувствовать боль, кажется, он ведёт войну со всей Вселенной сейчас, ведь Космос когда — то был его единственной религией. Его Бог не спасёт Джоша. Его Бог это не лечит. Джош думает, что вся Вселенная оглохла и ослепла. И он вместе с ней. Хьюстон? У нас проблемы. Из размышлений парня вырывают голоса, звонкие голоса детей, что поют перед прихожанами, удерживая в своих ладошках свечи. Эти ноты отскакивают от мозаики окон, отскакивают от стен и вонзаются в сердце Джоша гнилыми иглами, и он почти плачет. Его слезящиеся глаза оглядывают хор, цепляются за детей разных возрастов, и в этих детях Джош узнает Тайлера. Это он, вон, стоит во втором ряду, робко жмётся к остальным, он без греха и без злых умыслов, Джош думает, что Тайлер убил такого ребёнка внутри себя. Джош почти плачет. Он, наконец, плачет.