onem ore.

— Как я скучал по этому запаху, — ребёнок с потухшими глазами развёл руки в стороны и улыбнулся полуустало — полусчастливо, кидая рюкзак рядом с порогом, — такое странное чувство: меня не было месяц, а кажется, что столетия. Я дома. Джош полагает, что это несправедливо, потому что его дом — сердце Тайлера, но это ничего. Парень шагает невесомо к невысокой фигуре, снимая кепку и обвивая руками худые плечи, его лёгкие тут же наполняются запахом мяты и запахом Тайлера, что извёл его до мозга костей (эта любовь сломала Джошу ноги, положила камни на плечи, а нутро завязала в узел. Кажется, он очень устал. Джошу страшно смотреть на зажившие ниточки шрамов на запястьях Тайлера. Он устал и чертовски напуган). Ещё он думает, что никто не полюбит эту маленькую язву так, как полюбил он: до боли в печени, до эмоционального выгорания. И вести с фронта: они с Джошем снова в этой клетке вдвоём, один наполненный почти первобытным страхом, второй — отрешённостью, и первый выжигает своё сердце этими карими глазами. Их общий график выстроился из работа — психиатр — психиатр — психиатр — психиатр — дом. Но Джош клянётся себе и мальчику, что всё будет хорошо, что они всё переживут. Он кладёт розовую макушку на плечо Тайлера, и словно на плаху, обнимая его со спины и зарываясь носом в мягкие волосы. Джошу очень страшно. — Больше глаз с тебя не спущу, — вторят его сухие губы, следом смягчаясь под ласками робкого рта напротив. Джош принимает яд, когда целует этого мальчика: болью отдаются ласки, болью всплывают воспоминания летних дней, которые Тайлер так умело окрасил в красный цвет. Впалые щёки мальчика горят: Тайлер встаёт на носочки и льнёт к парню, горячо дыша в его шею, но Джош знает — розовый больше не вестник их зародившейся из сингулярности Вселенной, розовый отныне — иллюзия обмана, и чёрт побери, Джош точно не спустит с него глаз. Он всегда был человеком слова: Тайлер уже на следующий день едет с ним на работу, скромно рисуя на сливочного цвета листах птиц, разбивающихся об твёрдость асфальта, пока Джош выколачивал на боксёрской груше портрет своей беспомощности. Мальчик сидит под рингом, подогнув под себя ноги, его рубашка скрывает тонкие запястья, его рубашка скрывает нездоровую худобу. Прикусив кончик карандаша и стараясь не отвлекаться на руки Джоша, которые так заманчиво перекатывались мышцами под хлёсткими ударами, Тайлер посвящает парню с розовыми волосами рифму в своём блокноте, что субтитрами чувств свилась на клетках листа: «В каморке своего черепа я слышал звёзды, что пели мне так возвышенно, восхваляя тебя, будто бы ты — Бог и ничто иное. Ты знал, для того, чтобы звёзды горели, понадобится немного терпения, чуть больше — чёрное на одеяле из россыпи твоих веснушек или, быть может, касаний ещё не увеченных? Я клялся созвездиям глаз напротив, что стану достойным, что смою с себя всё, что не я, всё, что не мы (моя любовь фонтанами бьёт из сонной артерии, твоя — полевые цветы на братской могиле наших увечий). Спасибо тебе, что искал ответы, прости, что не дал тебе толики и — я снова в неволе твоих оков. Или его? Каюсь в грехах, каюсь, сдаюсь, искажённый воплем, криком, к тебе ворвусь, не берусь утверждать, что Боги не рождались от твоих касаний. Как все травы сочней, ароматней от солнца весной, так и жизни, что подобны твоей, озаряют мир гнилой яркими красками, но в моей власти потакать своей ревности (никто — тебя и меня — никто). Я — маленький человек против стихии Вселенной. Я — усыновлённый не теми — стану пеной, удобрением для цветов. Я — не вырвусь из этого омута, Ты — не вырвешься вместе со мной. Вместе — на дно, и в пролёт, и в два щелчка на курок. Наших тел не найдут, я надеюсь на это. Моя любовь/боль (лишнее — зачеркнуть) — велика, и с косой в руке всё зовёт на покой (нас: тебя и меня) сквозь мои уста: Мы не доживём до утра. Скажи, когда с тебя хватит, пожалуйста, Ведь я ещё не устал». Он подписывает это как «член Общества М.П.» и улыбается самому себе, скрещивая ноги (пальцы рук так, чтобы Джош не заметил). Джош не замечает, но он читает стих, сдвинув брови к переносице, и ему не смешно. Он больше не сводит глаз с Тайлера. Но это будет потом, это будет завтра, а сейчас: — Кое — что сделал для тебя, — Джош прикусывает кожу на шее Тайлера, широкими ладонями поглаживая живот и очень выступающие рёбра. Он ведёт мальчика в его комнату, игнорируя дверь ванной, когда — то вырванной с петель. Теперь в их доме почти нет дверей, розоволосый всё предусмотрел. Ангел — хранитель Тайлера уже давно вздёрнул себя на этой мигающей гирлянде, и Джош вынужден заменить его (никто не говорил, что это будет легко, но кто — то же должен выполнять эту работу), Джош вынужден соорудить на кухонных ящиках замки, вынужден закрыть под этими замками все колюще — режущие. Когда их ноги переступают порог, удивлённый вздох Тайлера теряется в стенах: они исписаны, вырисованы, выгравированы планетами, звёздами, меж которых так мало пространства, что звёздное вещество перетекает туда — сюда, и из глаз Тайлера сыпется благодарность солёными слезинками, когда взору предстают галактики, что так любовно нарисовал Джош, что так любовно подписал округлым почерком. А в самом зените, под вытянутой люстрой, молочным диском расположилась Луна, и Джош потратил на неё чуть больше краски, чем на всё остальное. Джош допивает его холодный чай вечером, допивает и следующим, когда они чересчур живо кидаются в кровать. Парень укутывает Тайлера в лёгкое одеяло, обвивая со спины, он держит мальчика, словно тело погибшего друга/любовника, и на светло — карих глазах снова пелена, потому что известно: никакая сила не способна оторвать в горе неутешного от тела умершего (любимого) человека, и Джош ни за что не отпустит. Холодные руки Тайлера греют сильнее батарей, и эти батареи будто лопаются под напором, наполняя небольшой дом ледяной водой, но это всего лишь гуляет сквозняк. Джош сходит с ума. Джош ёжится и притягивает мальчика ближе к себе, он без устали выцеловывает на его губах свою преданность, своё облегчение, что теперь они оба дома, и парень соглашается с самим собой, гася огни гражданской войны: Тайлер приручил его, и Джош за него в ответе. Как бы он не устал. Тайлер кладёт на его щёку свою ладошку, слабо поглаживая, и парень просто вусмерть пьян от этих касаний, он так много говорит, тараторит слова обожания, а мальчик закидывает на его бёдра свои голени, и эти хитросплетения уносят Джоша в другие миры. Август похож на вечер воскресенья, когда они едут домой после рабочего дня, громко крича (не подпевая) песню, что льётся из 80-х в их 17-й, и машина Джоша — машина времени, плюя на все законы физики, уносит их не объезжать круги ада, которые Джош исколесил не так давно, а уносит автостопом по галактике, и весь Млечный Путь раскрывает для них свои горизонты. И этот Путь будет длинным, Джош уверен, не коротким — Джош не допустит. Август похож на вечер воскресенья, и Джош воскресает, точно, когда видит улыбку его мальчика, наматывающего на палец локон тёмных волос. Тайлер откидывает макушку на сиденье, чуть оборачиваясь в сторону розоволосого, его расслабленный вид дарит парню едва ощутимое счастье. Во рту Тайлера — чупа — чупс со вкусом клубники, а в голове Джоша — только навязчивые мысли, они пчёлами жалят мозг, травят токсичным ядом. Это нечестно, парень думает, вокруг них — целая бесконечность времени, необозримость Вселенной, а в них — всего пара десятков лет, но для Джоша это — настоящая благодать: лелеять надежду, что проведёт оставшееся на его веку вместе с этим мальчиком. И после выходок Тайлера (и даже несмотря на них), Джош хочет быть достойным его, достойным его руки и его еле слышного «от Земли до Луны». — Как ты себя чувствуешь? — парень стряхивает пепел в приоткрытое окно, стараясь не дымить в сторону брюнета. Тайлер грызёт чупа — чупс, глотая вязкую, сладкую слюну, и надувает пузырь жвачки, тут же лопая его в губах Джоша. — У меня ничего не болит, — завидев очертания дома, мальчик накидывает на плечи лямки рюкзака и переходит на шёпот, — я тебя очень люблю, Джош. Я тебя очень сильно люблю. — Я люблю тебя тоже.

***

Аккуратно припарковавшись на площадке, что расположилась перед нужным крылом больницы, Джош заглушил мотор и поднял рычаг ручного тормоза. Его немного потряхивало от нетерпения, но лёгкая улыбка и сжатые в кулаки ладони на кожаном руле не выдали Тайлеру запланированный парнем сюрприз. Джошу нужно лишь выиграть время, поэтому, он решил, только макушка мальчика скроется в дверях больницы, как Джош тут же поедет домой и начнёт приготавливать всё необходимое. — Я буду тут, как всегда, — похлопав по своим бёдрам, Джош улыбнулся Тайлеру (на самом деле, своим мыслям) и поцеловал того в лоб, бережно притянув за шею, — будь осторожней, окей? И пиши мне. — Каждые полчаса, я знаю, — Джош помнил, как Тайлер в шутку назвал их телефоны «чёрными ящиками», потому что бортовые самописцы предназначены для переговоров экипажа, для выяснения скорости, высоты полёта, и Джош так же отслеживал мальчика, когда их разлучали стены больницы, трезвоня почти каждые десять минут. Тайлер ещё долго хихикал над своей шуткой, целуя розоволосого в шею, но Джошу было не до смеха. Он знал, в каких обычно ситуациях служат своими записями «чёрные ящики». Приоткрыв неуклюже дверь и уже собравшись выйти, Тайлер замялся на секунду и резко обернулся к Джошу, даря его губам поцелуй. — Я тебя очень сильно люблю. — Я люблю тебя тоже, — в глазах Тайлера мелькнула благодарность, и он поспешил на приём, быстро перебирая ногами. Вырулив со стоянки, Джош выжал педаль газа и взял курс на дом. По прибытии парень заказал еды (кто виноват, что у него нет кулинарных навыков?), расставил столовые приборы, предварительно накрыв на кухонный стол заранее приготовленную скатерть. Свечи давно куплены, поэтому сейчас Джош украшает ими всю кухню и путь от прихожей до накрытого стола. Конечно, он физик, но это не мешает ему быть отчаянным романтиком. Он ставит в небольшую вазу букет цветов, тут же улавливая слабый запах, исходящий от полураскрытых бутонов. Ему кажется, что они пахнут Тайлером. Джош сходит с ума. Взглянув на наручные часы и убедившись, что в его распоряжении ещё есть немного времени, парень устало плюхнулся на стул и открутил крышечку пенящейся колы, пробуя на вкус зашипевшую жидкость. Сердце жалобно билось об рёбра, и Джош тяжело выдохнул, пытаясь унять сбившееся дыхание и подскочивший пульс. Он немного волновался, да и вообще, чувствовал себя глупо, но свидания, настоящего свидания, как такового, у них с Тайлером не было, поэтому сейчас Джош решил наверстать упущенное. Уже собравшись вернуться к больнице, парень подхватил телефон, чтобы позвонить мальчику, но громкий хлопок дверью резанул его слух, словно ланцетом исполосовал измученное сердце. Поднявшись на негнущихся ногах, парень выглянул в прихожую и пошатнулся, успев схватиться за поверхность стены. Тайлер держался за дверной проём, сильно качаясь из стороны в сторону, но через секунду упал на пол, сметая свечи, что так бережно расставил Джош. Он упал, даже не пытаясь вытянуть руки и защитить себя от удара, и до розоволосого донёсся резкий запах спиртного, и чёрт, парня чуть не вывернуло прямо на пол. Это невозможно, это уже невозможно, Джош чувствовал, как его лицо приобретает серый оттенок при виде Тайлера, скрючившегося на полу и хватавшегося за собственный живот. Парню потребовались колоссальные усилия, чтобы оторвать от мальчика взгляд и метнуть его в окно: из тёмного автомобиля, что рычал мотором напротив их дома, на Джоша смотрела пара мутно — серых, до одури довольных глаз. Сорвавшись с места, Джош попытался нагнать удаляющийся автомобиль, попытался запомнить номера, марку, да что угодно, но пелена слёз не позволила ему сделать этого. Вернувшись домой и закрыв входную дверь на все замки, Джош не застал Тайлера на полу прихожей, его взгляду предстали лишь разбросанные по углам комнаты поломанные свечи. Потянув себя на второй этаж, парень кинулся к мальчику, что навис над унитазом, его бледные щёки блестели от слёз и испарины, а сведённые руки дрожали, хватаясь за живот, за ободок унитаза, а следом за ладонь Джоша, который, в свою очередь, старался сдержать в себе закипающую истерику. Поток вопросов обрушился на Тайлера, но он будто ничего не слышал, выворачивая из себя всё нутро, и Джош лишь хватал воздух губами, утирая мокрые дорожки с его осунувшихся щёк. Парню казалось, что в ванной они провели целую вечность, когда он, подхватив Тайлера на руки, унёс обоих (и снова, снова как в кошмарном сне: в первую очередь — себя) в ближайшую комнату. Джошу страшно, ему так страшно, этот нескончаемый ужас повторяется изо дня в день, и парню кажется, что сумасшествие стоит за его спиной и лишь ехидно ухмыляется, потирая ладони. В голове сотни вопросов, в голове нарастающая злость и желание просто провалиться в бессознание, но он укладывает мальчика на постель и кидается к двери, захлопывая её наглухо и закрывая на замок. Парню чудится, что кто — то по ту сторону дёргает ручку, кто — то ломится, бешено стучит об хрупкое дерево, хочет украсть Тайлера, хочет превратить их жизнь в развалины, и Джош возвращается к Тайлеру, идя по головам своих страхов, он усаживает его обмякшее тело на собственные бёдра, притягивая ближе, и если это только возможно. До его слуха доносится мерное тикание часов, и минутная стрелка с каждым слабым ударом будто роет для них общую могилу, а сумерки щупальцами путают молчание комнаты, нависают над парнями пудовым грузом, тени тянутся и углубляются, скрюченными пальцами хватая розоволосого за горло. Джош сходит с ума. Он гладит мальчика по голове, сцеловывает бледность с его губ и даёт волю слезам. Он слышит, как внизу жмёт на звонок курьер, он слышит собственный хрип, он целует задремавшего на его руках мальчика в висок. Он чертовски напуган. Он одной ногой в яме отчаяния.