«Записки демона»

POV Нанами

— Я хочу у тебя кое-что спросить, — он прервал тишину между нами, строго глядя в глаза, а мысленно, наверное, вновь наказывал. — Ты же не влюбляешься в меня, да? Воздуха резко стало не хватать, и я буквально задыхалась, не зная, что ответить. — А если ты прав? — сглатываю, но твёрдый ком застревает в горле, мешая говорить. — Если я скажу… Что, если бы я сказала, что люблю тебя? И появляется надежда, надежда на взаимность, на желаемый ответ. Он открыл рот, готовясь озвучить его, но в последний момент остановился и, сверкнув дьявольским взглядом, выпалил: — Я не влюблюсь в человеческую девушку.

И в то время разрушились все мечты.

***

Под воздействием расслабляющих ванн и горячей воды я забыла, где нахожусь, забыла о том, что несколько мгновений назад беспокоило, как давно перестала мечтать о том, о сём. Правда, забыла. Возможно ли вернуть то время – не знаю, честно, не представляю даже. Сейчас мечтания подобны пропасти. Если хоть на секунду забудусь или отвлекусь, то упаду в эту сладкую пропасть и, лежа на дне, постараюсь вспомнить те моменты, в которых Томоэ не был так безразличен ко мне. «Какая же дура!» — бранила я себя, опустившись в тёмную воду по подбородок. Грязевые ванны не очень-то помогали, но смыть с себя раздражение более эффективным образом можно только здесь. — Томоэ, — чтобы произнести его имя без боли в сердце, без слёз на глазах – на это нужно очень много сил. А ведь до сих пор надеюсь, что, когда произнесу это имя, обладатель платиновых волос явится, как ни в чём не бывало, невзирая ни на что, потому что он обязан защищать свою хозяйку и приходить к ней, когда она зовёт. Вот как всё изменилось. Сейчас он не придёт. Он вообще больше никогда не взглянет в мою сторону. — Томоэ, пожалуйста, — надежда, подобно свече, медленно угасала, испаряясь в воздухе. — Ты же обещал всегда быть рядом! И снова чувства подвели, и я опять плакала из-за такого пустяка, но мне так не хватало его улыбки, ласковых слов, хотя бы чего-нибудь, что заставило бы сердце бешено стучать; и я всегда отвечала ему взаимностью, а потом выслушивала бурчания, наблюдала, как он злился, когда делала что-то не то, и постоянно повторял: «Ты всегда такая глупая?». Если можно назвать глупостью то, что я в тебя влюбилась, тогда – да, глупая. Самое значимое то, что тебе уже всё равно, какая я сейчас. — Нанами? Сначала подумала: «Послышалось». Как бы не так: моё имя произнесли вновь. Этот голос не принадлежал Мидзуки или Кураме. Этот голос был другим. С примесью волнения, серьёзности, может, и страха тоже, зовущий громко, нежно, как никогда прежде не звал. — Томоэ, — откликнулась в ответ, ещё раз, в последний раз научившись мечтать, верить. Он не решался зайти, а я спиной чувствовала, как ему хочется заглянуть, чтобы убедиться, не потонула ли там ещё его богиня. — Вылезай оттуда сейчас же! — прикрикнул хранитель, в конце немного смягчившись, так как понял: я не выйду, пока он не уймёт свою злобу. — Выходи, Нанами…

Невозможно ослушаться, когда тебе не приказывают, а просят.

***

Не грусти ни о чём, я говорил неправду ночью… Глубокой ночью ты видишь сны и плачешь. Красивый такой был сон. Глубокой ночью ты видишь сны и дрожишь, Но тебе не о чем грустить. Глубокой ночью ты видишь сны и плачешь. Красивый такой был сон. Глубокой ночью ты грёзишь…

Шорох одежды окончательно свёл с ума; я потеряла разум. Движения знакомых рук умелые, точные, как будто они давно знали каждый изгиб моего тела, при этом лучше меня, касаясь так, что дух захватывало. — Не надо, Томоэ, я сама. Перехватила одну руку, направляя в то место, где тело просило ласки сильнее, чем какая-то другая его часть. — Прости, — хоть что-то сказал на протяжении этих минут, — я заставил тебя страдать. Прости, что позволил читать дневник. Не должен был. Ты простишь меня? И поцелуй – лучшее извинение, а мой, ответный, – лучшее прощение для него. — Я так не могу, — отстраняюсь, убирая от себя родные руки, жаждущие ощущать его каждую секунду, потому что тело не готово к этому: оно только отошло от душевных мук. — Всё хорошо, — целует в висок, потом поглаживает по голове и улыбается, — мы сделаем это в любой другой день, когда тебя не будут терзать никакие сомнения, и ты будешь готова. Спланировал уйти, чего я не позволила, крепко удерживая в руках большую, горячую от возбуждения ладонь. — Нет! Не уходи. Он меняется в лице, становясь ещё милее, чем обычно. — Никогда, — улыбка украшает светлеющее от радости лицо. Не отверг. Принял. — Никуда я не уйду теперь, Нанами, ведь мы же навечно с тобой связаны.