Не так плохо упасть в небо

And you gon' have to do it at my tempo, Always tryna send me off to rehab. Drugs started feelin' like itʼs decaf. Iʼm just tryna live life for the moment

*** Юрий начал крушить всё. Привычно. Татьяна успела во время смыться. Это уже хорошо, потому что Юри лишние жертвы не нужны. Ему итак прямая дорога в ад. Видимо, у Плисецкого опять начался бзик, и он принял Юри за боксёрскую грушу. Он бил его везде, где мог только достать. Кричал, что ненавидит, демонстрируя свою ненависть на боках. Орал, что презирает, доказывая это пинками по рёбрам. Но, похоже, обида была сильнее, потому удары попадали на позвоночник. А Юри и не отбивался. Он не хотел. Как бы пафасно это ни звучало, но это было ничто по сравнению с тем, что он чувствовал, когда остался без Виктора. Юри было противно от того, что он до сих пор из-за этого переживает, и неприязнь к себе была настолько высока, что он практически с мазохистским смирением принимал все удары. Он сам испугался своих мыслей, но это никак не выходило из головы. Как и воспоминания о том, что стало Апогеем их тонущих отношений. Сначала звучит российский гимн. Потом участники Гран-При отправляются на банкет в честь окончания сезона. Виктор первое время общается с Юри, а потом, постепенно, теряет к нему всякий интерес. И той ночью Юри засыпает один. И следующей. И ещё. Визиты сменяются звонками, звонки — СМС-ками, и так далее по накатанной. Тренировки в одиночестве, вечера в одиночестве. Всё в одиночестве. Потом выясняется, что Виктор уезжает в Петербург. Юри, как жена декабриста, следует за ним. А потом — вот же шутка какая — видит Виктора, подвыпившего, в компании импозантной молодой особы, оккупировавшей место на его шее. Как же мерзко-то от всей этой штамповой ситуации. Будто пооригинальнее ничего не мог придумать, кроме как измены. Да и не измена это вроде — Виктор никогда ему кроме золотой медали ничего не обещал. И медаль Юри получил, только вот в следующем сезоне, но не суть. Юри гордый, и гордость — единственное, что в нём осталось. Он не звонит Виктору больше, ни разу. О тренировках не договаривается, но продолжать работать-то надо, вот и просится под крылышко к Якову. И тренер отличный, и Плисецкий там же, так что не соскучится. А Плисецкого нет, оказывается. «Нестабилен» Плисецкий, оказывается. И вот Юри уже здесь, валяется на самолично вымытом полу, ловя пинки везде, где можно и нельзя. Он уже чувствует — не видит, не слышит, а чувствует — как нога заносится для очередного удара, и так и остаётся в этом положении. Приноравливается, что ли?  — Катаешься? Все мысли вылетели из головы Юри. Что? Юри распахнул глаза и обернулся. В этом есть какой-то подвох или потаённый смысл? Он боялся ответить. Никто же не знает, как Плисецкий отреагирует. Хотя… Если скажет «да» — изобьёт, «нет» — тоже изобьёт. Велика ли разница? Но Юри так и не выбрал ничего: Плисецкий впился нестрижеными ногтями в плохо заживший шрам от конька на плече. Юри не собирался кричать или стонать, хоть и было больно, он просто закусил губу. Он этому садисту ещё большего удовольствия не доставит. Потом Плисецкий рассмеялся и ушёл в свою комнату. Юри остался в смятении. Господи, с чего же начать? Как подступиться? Он сел, подтянул колени и спрятал лицо в ладонях. Чего от него ждать? Юри начал раскачиваться из стороны в сторону. Всё тело болело и он водил по нему холодными руками, не зная, куда их деть. *** Юри был бы не Юри, если бы в итоге не пришёл к этому выходу: поговорить. Он знал, что Плисецкий либо наорёт — в лучшем случае, либо изобьёт — в худшем. А если убежит, так вообще кошмар. Но на то он и Юри, и если что-то задумает, то сделает с упёртостью барана и натиском трактора.  — Юрио, одумайся. Неужели тебе это нравится? Неужели ты готов с этим мириться? Тебе лечиться надо, Юрио. Но вот только забыл японец, что и Плисецкий довольно-таки своенравная личность, и если захочет что-то кому-то объяснить или внушить, то сделает он это — будь здоров.  — Дохуя умный, да? Просто, блять, свали, Кацудон, пока я опять тебе чего-нибудь не сломал. А Юри что? А Юри, хоть и повзрослел и поумнел, видимо наивным так и остался.  — Но ты ничего мне не ломал. И, видит Бог, лучше бы ты молчал, Кацуки, что ж ты за свинья такая?  — Да ёб твою за ногу! Ты не понимаешь, что ли? Я с тобой, блять, доступным, мать твою, языком разговариваю. Не нужна мне твоя помощь! Мне и так нормально. Ты не видишь, Кацудон? Мне не голодно, не холодно, я работаю, я трахаюсь — что ещё-то?! Юри молчал несколько секунд. Смотрел на Юрия долго, внимательно, от чего тот весь подобрался, руки на груди скрестил, но в ответ посмотреть не мог. Потому что знал, что дальше скажет Кацуки.  — А катание, Юрий? Не ври мне, что ты не хочешь вернуться, не ври. «Пожалуйста, хотя бы ты не ври», — добавил про себя Юри. Он знал за какие рычажки нужно потянуть, чтобы хоть немного достучаться до Плисецкого, но, если говорить честно, уверен в этом не был.  — Даже если и хочу, Кацудон, всё кончено, — Юрий произнёс это негромко и абсолютно серьёзно, но на вопросительный взгляд покачал головой и вновь нахально вскинул подбородок, добавляя: — Тем более тебя это не касается.  — Юрио… Да подожди ты, Юрио, не уходи, послушай, — Юри схватил отвернувшегося было Юрия за локоть. — Юрий, я вызвал врача. Он осмотрит тебя и обязательно поможет. Юрий смотрел с горечью во взгляде и качал головой. «Не поможет», — говорил он. «Не помогло». Юри посмотрел ему в глаза, он знал, что это ужасно бесит Плисецкого. Он знал, но тем не менее продолжил, вкрадчиво чеканя каждое слово:  — Просто дай мне шанс. А Юрий опять покачал головой. *** Плисецкий уже во второй раз свернул за угол. Стоило ему увидеть новый поворот, или тень, падающую из подворотни, как ему казалось, что вот сейчас эта самая тень вырастет, станет фигурой под два метра ростом с горилльими руками и потянется грубыми, толстыми пальцами к нему, прямо к шее. И только успевала эта мысль мелькнуть у него в голове, как горло сразу же сдавливал спазм, во рту сохло, а в нос будто песка насыпали. И он вроде бы знал, что — нет, успокойся, такого не случится — это просто невозможно, — но от сгустка этой липкой идеи он не мог избавиться. Его пугала не смерть, а страх быть настигнутым ею в любой момент, независимо от того где ты и что ты делаешь. И только тогда, когда в лицо ударяло холодное дыхание кондиционера, а в нос запах вчерашней выпивки, как паника сразу отпускала. Юра проходил в подсобку, монотонно кидал одно приветствие на всех, сменял толстовку на белую рубашку, которую уже хорошо бы постирать, и шёл к стойке бара. Когда он брал в руки тряпку, чтобы протереть своё в буквальном смысле рабочее место, отвращение уже не накатывало. Привык. Стерпится, слюбится, да? Потом он брал в руки другую марлю и раз за разом протирал стаканы. Он знал, что по идеи его сменщик Борис — парень, с островками старых угрей на щеках и выцветшими ресницами в тон его рыжих волос — должен был это сделать по окончании смены. Но Юра работает здесь не первый день, и он уверен, что тот, стоило последнему стулу перевернуться ножками вверх, надевал свою чёрную, замызганную парку, пихал чаевые по карманам и сматывался. А не стучал Юра потому, что знал, что за разбитый графин или — что ещё хуже — импортную бутылку виски ему будет нечем расплачиваться. Хоть он её вовсе и не разбивал. Стрелка часов указывала на десять вечера, и зал потихоньку наполнялся людьми. Подростками с лицами а-ля «ты знаешь, кто мой отец?!», хотя чаще всего этот самый отец и работал инженером на заводе или таксовал возле Пулкова. Они шастали по клубу с растерянным видом, хоть и усердно выдавали его за «дерзкий», светили своими безвкусными рыночными (в худшем случае) шмотками. Прошлый Юра, наверное, фыркал бы на них презрительно, а вот нынешнему было совершенно посрать. Как и на появляющихся за полночь богатеньких мажориков. Редко кода попадались адекватные люди.  — Два виски со льдом, пожа- Нет, Юля, какая минералка?.. Да, два виски, пожалуйста. Юра кивнул девушке, которая не обращала на него больше никакого внимания («Так, Юлич, давай, не крути мне мозги, а!») Юра, без всяких показушных финтов, наполнил два пузатых стакана льдом и на треть виски, и молча подал девушкам. Та, что делала заказ, удобно уместилась на высоком табурете, положив свою блестящую сумку рядом с собой. Вторая, видимо, Юля, упёрлась локтям в барную стойку и положила голову на руки. Плечи опущены, спина сгорблена, а небольшая грудь приподнимается усталыми вздохами. Таким же усталыми, как и её голос:  — Не могу я пить, Вер, понимаешь? Я чувствую себя такой мразью, потому что сижу сейчас в ночном клубе, а Виталик сейчас там, в больнице страдает. И самое паршивое то, что я ему помочь никак не могу!  — Да как ты ему поможешь? — отвечала Вера, громко отпивая напиток. — Ему уже ничем не поможешь, уж прости. Он сам сделал свой выбор, ладно? Никто его на иглу не подсаживал. Юра непроизвольно замер и прислушался. В груди встал ком, а на плечи будто штанга опустилась.  — Ему было тяжело, — тихо возразила Юля. Если бы Юрий не стоял рядом с ними, из-за громкой музыки он бы их и не услышал.  — А тебе, хочешь сказать, нет? У вас одна мать умерла, прости Господи. Прошёл год, но ты же держишься?.. Вот только не надо мне тут, что ты старше и умнее! Твоему брату двадцать два года, Юля, он больше не маленький мальчик и даже не подросток! Можно было бы взять себя в руки. Юре хотелось орать от поразительного чувства такта этой подруги. Да что она об этом знает?! По её замашкам видно сразу, что самое дорогое, что она когда-либо теряла в своей жизни — это ключи от квартиры. Но отвратительное чувство укоризны никак не уходило. В голове крутилось «больше не маленький мальчик», «взять себя в руки». Юра отошёл от девушек, чтобы принять другие заказы. Он работал на автомате, полностью погруженный в свои мысли. Юра не хотел признавать, что эта Вера была права. Ему было так странно неприятно, что возвращаться к тому месту стойки, за которым они сидят, крайне не хотелось. Но громкое «Молодой человек!» проигнорировать он никак не мог.  — Повторите, пожалуйста, — и продолжила, отвернувшись к подруге. — Юль, если бы мы могли чем-нибудь ему помочь, то обязательно бы помогли, ладно? Но это всё, Юля, он сам перегнул палку, уже ничего не исправишь. И от того, что она произнесла дальше, в голове у Юры что-то перемкнуло, щёлкнуло.  — Это ВИЧ, Юля, это конец. *** Вот же дерьмо. Прошло три дня, а Юрий без дозы. Какая же его раздирала боль. И не только физическая — эмоциональная. Ему хотелось выть. Стонать, рычать. Потребность в дозе скручивала его горло, связки тянула, вот как ему хотелось орать. Он открывал рот, выпускал воздух, но ни единого нужного, так необходимого звука не вырывалось. И от этого Юрий бесился ещё больше. Ещё через день готов был на стену лезть. Он кричал на Кацудона, материл, угрожал, а тот, как, блядь, медведь, кривился и отказывал. А ты ещё чего ожидал, Юрчик? За ручку к Олегу-или-как-там-его приведёт? Пилюльки на блюдечке притащит? Да хрена с два, он же святой! Сука, как же Плисецкий его ненавидел. Просто, блядь, ненавидел. Он бил его, а Кацуки молчал. Юрий буквально делал из него отбивную, а тот просто просил успокоиться. Сука-а-а! Он руки себе изламывал, губы искусывал до мяса, волосы выдирал, но легче не становилось. Когда же дело дошло до того, что полосы от ногтей на коже сменились полосами от столовых приборов на стену лезть хотелось уже Кацудону. Он терпеливо всё обрабатывал, забинтовывал, залечивал. Айболит грёбанный. Да доза ему нужна, а не зелёнка твоя доморощенная. Хренак свой им залей и бегай по улице, блядь. О-ох, как же он раздражал этой своей доброжелательностью, еблом своим спокойным. Размазать бы это самое ебло по стенке в кашку, вот тогда-то было бы весело. И не выходил из дома, не оставлял одного. Замок дверной сменил, мудачьё. Потом стал врачей на дом вызывать, все наперебой говорили, что в больничку Плисецкому надо, а Кацудон качал головой, извините, мол. Чё баран упёрся? Там и сбежать было бы легче. Чё не так-то?! На восьмой день Юрий терпел, как мог. Не впервой, справится. Мозгом он хочет, не телом уже. Правда, глюки пошли, провалы в памяти. Но самое страшное — стал сниться дедушка. И в каждом — каждом! — сне тихо так, укоризненно говорил: «Подвёл ты меня, Юрочка, подвёл». От этого Юра не сдерживал рыданий. Разрывал незажившие раны. Как же ему паршиво после этих снов было! Как будто в груди холодной рукой — грязной, разложившейся — прорывали путь к сердцу, ковыряли всё там, сгребали в кулак и выбрасывали ошмётки души обратно, оставляя с собою рой трупных мух и кучку личинок. Юрий ногтями царапал это место, хотел разогнать мерзких тварей, поправить, разложить всё по местам. Но ничего, ни капли не получалось. И он орал зверем, выл белугой от безысходности, а Кацудон этот, мать его, сидел рядом, молчал, да смотрел жалкими зеньками. Да нахрена ему эта жалость чёртова, ему дедушка нужен! Ему хоть кто-нибудь близкий и родной нужен! Хотя, стоп, что за поебатня?! Доза ему нужна, да. Единственное — это доза. К черту всех. А в воскресенье, на десятый день, мудак этот вывел его на выгул. Помыл. — Прекрати истерику, Плисецкий. Ты себе сейчас раздерёшь только всё. — Я тебя не спрашивал, ублюдок! — Чего я там не видел? — А что ты, сука, видел?! — Перестань материться. — Я тебя, блять, пидараса кусок, не спрашивал. — Ты повторяешься. — Я тебя не… ЗАВАЛИСЬ! Причесал. — Собери волосы в хвост. — Отвали, достал. — Ты будешь пугать людей. — Ты со мной, им уже плохо. — Юрио! — Да плевать мне на них! Пусть привыкают к жёстким реалиям жизни. — Я не думал, что ты ещё помнишь такие слова. — Я не думал, что ты вообще их знаешь. Одел. — Я не буду это одевать. Я тебе чё, пидор что ли? — … — Так, пошёл нахуй. Сходили за банальными покупками. Пошлялись по Торговому Центру. Попугали людей, в частности Юрий. Не, ну, а чё они пялились? А потом Кацудон таращился просто невозможным, страдальческим взглядом на каток. И зачем их вообще в Торговых Центрах ставить? Но Юрий просто не видел себя со стороны. Он демонстративно не смотрел в его сторону, делал вид, что сильно увлечён изучением их покупок («Не помню, чтобы я покупал себе эту кошмарную белую шапку с бубенчиком»), а каток не имеет никакого значения. И никоим разом Плисецкого к нему не тянет. А потом они переглянулись — Может, прокатимся? Кацудон мудак, конечно, но сейчас на десять процентов меньше. Всего на десять. Подумаешь, каток. Юрий никогда бы не признался даже самому себе, что один запах льда разбудил в нём щенячий восторг. Ему было плевать, что площадь этого катка еле тянет на треть площади из Ледового; плевать, что коньки, которые он надевает, уже надевал кто-то другой. Он даже не замечал свою мигрень. Плисецкий и бортиков не видел — только ровную, белую гладь. И только где-то на периферии маячил Кацудон. *** The Weeknd — The Hills.