Не так плохо упасть в небо

Shadows fill my mind up, Zeroes tell me my timeʼs up, I lost count so long ago; maybe my heartʼs numb, Donʼt hold my hands accountable: theyʼre young and theyʼre dumb.

*** Странно, что в такое позднее время их никто не выгнал, тем более, что к концу дня они были одни. Они катались до позднего вечера. До замёрзших пальцев, до посиневших губ, до урчащего желудка. Но ни на что из этого они не обращали внимания. Они видели, слышали, осязали только лёд. Иногда друг друга. Юри смотрел на Плисецкого и нарадоваться не мог. Его обволакивало непонятное чувство. Такое возникало у него, когда на шестом году обучения в школе написанное им сочинение читали перед всем классом, как самое лучшее; когда его юниорскую короткую программу «преподавали» в ледовой школе. И теперь сейчас, видя просветлевшего, тихо счастливого Юрия, он ощущал такую же смесь радости и гордости. Какой же он всё-таки молодец, что не повёз Юрио в больницу, а послушал частного врача: добавлять в еду каждые три раза в день лекарства, уменьшающие тягу. Да, несомненно, от этого Юрий не излечится моментально, но каждодневные ломки могут ослабеть. Ещё Юри огромно повезло в том, что подсел Плисецкий не на героин, анашу и тому подобное, а на барбитураты. Эти препараты обычно выписывают психотерапевты для лечения депрессии, тревоги и апатии. Сначала Юри просто уменьшил дозу, потом заменил на более лёгкие антидепрессанты и обезболивающие. Но самым сложным было заставить Юрия перестать думать о наркотиках. И он нашёл, нашёл способ. Пусть Юри будет раздражать, бесить, выводить из себя Плисецкого, но уж лучше пусть его мысли будут о ненависти к Юри, чем о нужде в дозе. Ну что-что, а вот раздражать у Юри получалось мастерски и даже безо всяких усилий. А тут всё сложилось как нельзя лучше, ибо и сам покатался в своё удовольствие, и Юрию угодил. И сегодня, бросив короткий взгляд на Плисецкого, чтобы проверить его, он увидел то, что хотел бы видеть как можно чаще — живой, чистый блеск в, казалось, вновь позеленевших глазах. У Юри наступила весна. Но пиздец нагрянул, прям как в песне, когда его совсем не ждёшь. *** Юрий ненавидел Кацуки. Просто люто ненавидел. Всегда, постоянно, ежеминутно. Ну, ладно, сейчас, медленно, но верно порхая по катку, он даже готов был затолкать свою ненависть куда-нибудь. Не на долго, конечно, он же не совсем из ума выжил, но на время. Юрий бы никогда не признался, но был безумно благодарен Кацудону. Он стал для Юрия нашатырём. Противным, но действенно бодрящим. Юрий даже думать забыл о дозе — какой там, если его наркотик, его психоз был сейчас рядом — под ногами. Казалось, лёд учил его дышать заново — морозно, холодно — и жить — свежо, совсем как погода в первый снегопад. Юрий не был рыбой в зимнем прорубе, он был птицей. Снегирём, например. Почему бы и нет? Или вороном, которому всё ни по чём. Вороном, который живёт себе спокойно, никому не мешает. Но в глубине души Юрий понимал, что спокойно не получится. Конечно нет, с чего бы это судьбе так его одаривать? Лучше отведай-ка отборного пиздеца, только-только с грядки! И, о да, добавочка не заставила себя долго ждать и доставилась в тот же вечер. Юрий лежал на кровати, никого не трогал. не убивал, не насиловал. И грехов никаких не совершал особливо ужасных. Ну подумаешь, сигаретку свистнул, подумаешь, закурил. Но мироздание явно считало иначе и решило возздать ему по самые орехи. Господи, как ему было дерьмово. Его скручивало, выгибало, топтало. У него гавно кипело, как ему нужна была доза. Он царапал руки, так он хотел вырвать себе вены. Все по отдельности, с особым мазохистским изяществом. Его кости ломались. Каждый позвонок, каждый сустав, каждый хрящик. Его кожа горела, но никак не могла сгореть. Он метался по кровати, стонал, подвывал. И вот дверь открывается. В тёмную комнату попадает тусклый свет. Его загораживает высокая фигура. «Юрио? С тобой всё в порядке?» — спрашивает фигура. А нихренашеньки не в порядке. Ни-хре-на. Ты даже не представляешь насколько я далёк от порядка, думает Плисецкий. Этот порядок покинул его давно, вместе с дедушкой. Оставляя совсем одного. А потом появились наркотики и жить как-то стало хоть и не легче, но хотя бы никак. Плисецкий был в таком иступленном состоянии, что даже осознавать сам факт того, что сердце-то, сука, бьётся, у него не хватало сил. Ну кто тебя просил, грёбанное сердце, биться? Кто тебя просил? Ну не могло что ли остановиться? Ну почему? Ну почему он не мог умереть вместе с дедушкой? Или лучше вместо него? Господи, ты отобрал мать, так тебе мало было? Ты отобрал дедушку, так что же мелочиться, Юру бы в прикуску! Плисецкий не почувствовал как у него начали катиться слёзы. Не понял, когда накатила истерика. А потом уже и отказывался понимать, что он делает в объятьях Кацуки. Слова, что были произнесены ими обоими, не отпечатались в сознании от слова совсем. *** — Почему? Почему? Почему? — беспрестанно шептал Юрий. Юри бы рад ответить, но сам задаётся этим вопросом который раз. Почему именно Юрий? Конечно, это неправильно, ведь никто такого не заслужил, но Юрий… Кацуки не знал, чем помочь этому парню, кроме как просто быть рядом и заботиться. Ему — не важно, кому именно — было это необходимо. И Юри пытался сделать всё, чтобы облегчить жизнь Юрию. Ему было физически больно от вида страданий Плисецкого. Он сначала не решался его обнимать. Просто смотрел сочувствующим взглядом. Только когда сам начал плакать, не выдержал и приблизился. Они просто рыдали друг у друга на плечах. Каждый о своём, но близком. — Ты… Паршивец… Ты не должен плакать… Ты столько, — судорожный вздох, — крови из меня высосал… Нервов… А теперь плачешь, — Юри легонько боднул лбом Плисецкого в плечо. — Не смей… Больше никогда… Тебе нужно держаться. — Мне нужна доза, — совсем тихо, утыкаясь в основание шеи просипел Юрий. Юри поднял голову, убежал куда-то, от чего сердце Юрия защемило почему-то, и вернулся. Он обхватил предплечье Юры, дернул на себя, привлекая внимание. Брюнет смотрел ему в глаза, не давал возможности отвести их. Говорил, будто гипнотизировал, будто мантру, будто молитву. «Не нужна. Никогда больше. Слышишь? Не нужна она тебе». Он шептал и медленно вводил иглу с чем-то неопознанным Юрием. Юрий ничего не почувствовал по началу, всё также облокачиваясь на Кацуки, а тот молчал, дышал тихо-тихо. А потом Плисецкого начало клонить в сон. Юри накрыл его одеялом, подождал немного, придерживая предплечье. Потом начал вставать, но тонкая, жилистая рука охватила его, не давая уйти. С утра будет неловко, подумал Юри, но присел на пол, опёрся о кровать, подтянул колени, а руку Плисецкого так и не отпустил. *** Иногда жизнь устраивает жёсткую подлянку. И юмор у неё что надо. Свести двух врагов. Ну, как врагов... Цапались, дрались (Юрка, в общем-то) и всякое такое. Но врагами они не были. Да и друзьями, впрочем. «Кем ты хочешь, чтобы я тебе был?» Хороший вопрос. Простой. Другом? Нет. Врагом? Да тоже нет. Возлюбленным? Ну нафиг такое счастье! Просто будь. А Виктор Никифоров будет сидеть в будке персонала ледового катка в Торговом Центре. Будет пить жуткий кофе из того аппарата за углом. Маккачин будет рядом, где-то у ног и греть свои присутствием. *** BØRNS - The Emotions.