Не так плохо упасть в небо

You deserve forever, Not a boy looking for better, But as long as youʼre still here, Imma try to keep you near.

*** -…Конечно. Да, хорошо. Спасибо. Юри устало отложил телефон. Провёл холодными пальцами по уставшим векам и откинулся головой на кухонный стол. Тяжело вздохнул. Юрио сидит в своей комнате. Настраивается. Сегодня им придётся побегать с документами: визы там всякие, загранпаспорта, страховки, всё такое. Вылетают в Швейцарию как только всё уладят. Родители, конечно, настаивали на Японию, но рекомендации просто вопят швейцарский гимн и трясут швейцарский флаг. Исполосовал все просторы интернета в поисках «той самой» клиники. Голова трещит. Спина затекла. А ещё он заболел. Сопли, мокрота, чугунный лоб — привет тебе, простуда! Давно не виделись. — Да и не говори. С самых Национальных. Юри выпрямился. Скорчил смешную рожу и усмехнулся. Психоз предаётся воздушно-капельным путём, да? Дошёл до дивана, распластался по-барски. Потом передумал. Подтянул колени, накрылся со спины пуховым одеялом и откинулся гудящей головой на мягкое плечо. Задремал. Из зудящего забвения, приходящее вместе с вышеперечисленными симптомами, и которое никогда не нравилось Юри-сурку, вывел стук чего-то металлического, упавшего на пол. Юри открыл глаза, посмотрел по сторонам и увидел Плисецкого. Он как-то странно морщился. На лице его была растерянность, а в руках кружка с чем-то горячим. Кружка Юри. Блондин стоял в паре метров от места расположения Кацуки. Он потерянно косился то на него, то на дымящийся напиток. Весь вид Плисецкого гласил: Юре неловко, Юра не знает куда себя деть, Юре хочется побиться головой о стену и убежать. — Ты принёс мне чай? — спокойно спросил Юри, пытаясь проглотить рвущийся смех. Вся ситуация была до глупости комична. А этот потешный вид Юрия после произнесённой брюнетом фразы можно смело причислить как разряду «iconic». Он встрепенулся, выпрямился, вздёрнул подбородок. Вся поза Плисецкого вещала о его независимости. Вот только бегающий взгляд выдавал его с потрохами. — Совсем сдурел, придурок?! Не льсти себе. Тебя же не разбудишь, медвежатина, не растолкаешь, чтоб ты мне чаю сделал. Вот сам и встал. Юри воззвал ко всему своему самообладанию, что не заржать наглым образом в голос. Эта картина пробирала не только на смех, но и радоваться заставляла: Юрий Плисецкий. Возвращение. — Но это моя кружка. — Да отъебись ты уже от меня! Для убедительности Юра не нашёл ничего получше, как отхлебнуть горячего чая из той самой кружки. Глаза полезли на лоб, обгоняя брови. Шея и щёки боролись в первенстве за звание самых красных. Плисецкий яростно проглотил чай, не менее яростно поставил его на стол — больше разлил, идиот — и умчался семимильными шагами в свою комнату. Последнее, что он услышал, прежде, чем закрыть дверь, — это довольный смех — нет, хохот — Юри. *** Сидя в такси, на губах Юри ещё оставался мимолётный отпечаток улыбки. Он размышлял о Юрие. Противоречивый. Он очень изменился. И изменился в лучшую сторону, несмотря на тёмную полосу в его жизни с жирным красным клеймом «зависимость». Юри было приятно думать о том, что он тоже на это повлиял. Не так сложно было найти к Юре подход: просто показать самого себя. Этот задиристый придурок больше всего на свете не любит лжи. А Юри был искренен, искренен в своих намерениях помочь. Если бы он этого не хотел, ничего бы и не получилось. А ещё Юрий боится людей. На выходе из такси, когда Юри уже полез наружу, Плисецкий резко схватил его за руку. Он не смотрел Кацуки в глаза, он сердито отвернулся, но держал крепко. Юри оглянулся: перед дворцом было достаточно людей. Видимо, родители детей из младшей группы. «Пойдём», — сказал Юри и мягко сжал руку в ответ. Юрий замотал нижнюю часть лица в шарф, чтобы никто вдруг его не узнал. Ещё он заметно побледнел, ходил медленно. Галлюцинации? Или просто волнение? Юрий постоянно озирался. Что-то узнавал, что-то было для него новым. Четыре года. Прошло четыре года. Они дошли до катка. Занималась как раз сборная Якова. А вот и он сам на трибунах. Юри специально выбрал именно это время — тогда он тоже был на льду, отрабатывал программу вместе со всеми. Первым их заметила Мила Бабичева. Сначала Юри, потом Юрия. Её судорожный вздох пронёсся по всей арене. Кто-то сбавил скорость, кто-то завис в начатом па. Плисецкий заметно напрягся, прижался к Юри боком, больно сживая руку. Царила гробовая тишина, лишь звук работающих вентиляторов и прожекторов заполнял звуковой вакуум. Никто не мог подобрать слов. Ладони Юри запотели, контрастируя с ледяными руками Юрия. — Яков. Нужно поговорить. Его русский с акцентом кинжалом прорезал оглушённое пространство. Яков поднялся с каменным выражением лица. Он — лидер, он должен вселять уверенность. Скала. Фельцман ничего не ответил. Встал, твёрдой походкой направился в сторону своего кабинета. Потом остановился, огляделся на парней, смотря выжидающе. — Я останусь здесь, — тихо, не до конца уверенно сказал Юрий. — Но… Вдруг у тебя опять случиться… неприятность и никого рядом не будет? — Я не маленький мальчик! И ты что, ослеп, Кацудон, не видишь людей вокруг?! Его голос был гневным, взгляд — ненавидящим и колючим. Возвращение, говорите? Плисецкий резко выдернул руку — пошатнулся — и ушёл. К самому дальнему углу бортика. Вперил сердитый взгляд на лёд, скрестил руки на груди, завесил лицо отросшими волосами. Юри опустил зависшую в воздухе руку, развернулся медленно и последовал за Яковом. Шли они молча. Яков отворил дверь в кабинет ключом, прошёл к массивному сейфу, видимо, советских времён. Дверь от него с жутким металлическим скрежетом отворилась. Яков просунул туда свою широкую руку и достал хрустальный графин с янтарной жидкостью. Виски? Налил в один бокал — опрокинул залпом, опять налил, только уже в два, и протянул один Юри. Тот отрицательно помахал головой, отказываясь. — Ну и правильно, — пробормотал Яков и опустошил оба. — Рассказывай. Хоть Юри у Якова в сборной официально не долго, но проведённые здесь тренировки на протяжении четырёх лет сблизили его с русскими ребятами. Фельцман укоризненно смотрел на тщетные тренерские потуги неопытного Виктора и работал с Юри сам не малое количество времени. И на соревнованиях переживал как за своего. Он-то и рассказал всю правду о Плисецком. Дал адрес, рекомендации. Конечно, для Якова не было очевидным такие успехи в ситуации с Юрием, но и не удивился особо: пробирает этот японец чем-то, пробирает, сучонок. Виктора же чем-то там своим зацепил. Правда, Виктор, придурок, просрал своё счастье ради клуши какой-то, но это уже его дерьмо, не чьё-то. Яков мало с кем сходился, но видел людей на сквозь. И этот оболтус светился своим чем-то… ну… светился, в общем, как жопа младенца, едрить его. И людей тянуло к нему, как мух. Интересно, в каком же дерьме нашёл он Плисецкого? Естественно, Яков о Юрке не забыл. Откуда у него деньги тогда? Ну да, работает он в ночном клубе каком-то, танцует, на шесте вертится иногда, но что эти гроши для наркомана-то? И ключи от квартиры Плисецкого у Якова есть. Приходит с утра пораньше, наполняет холодильник полуфабрикатами, деньги в комод кладёт и уходит, незамеченный. Но зачем Юрцу-то об этом знать? Гордый, сукинн сын. Он молча выслушал Кацуки. О глюках, о Швейцарии. Выдал документы Юркины. Да и визитку человечка одного — подсобит. — Хороший ты парень, Кацуки Юри. Удачи тебе. Юри улыбнулся ему и тепло, и грустно одновременно. Поблагодарил по-японски и ушёл. Яков смотрел потом с кабины осветлителей на него с Юркой, думал, размышлял, как всё обернётся. И не надумал ничего. Да один хрен знает, куда этих придурков ещё занесёт. Главное, чтоб не влюбились. Не смогут потом друг без друга. Да и друг с другом, в принципе, тоже. *** Troye Sivan - Gasoline.