Глава 11
3 апреля 2017 г., 12:11
Мысли из головы выветрились, остались лишь жгучая боль внизу живота и горький осадок в районе сердца. Сакура с трудом перевернулась на спину и, морщась, сползла с кровати. Краем глаза она заметила, что Какаши ещё сидел на краю постели спиной к ней, но более задерживать на нем взгляд не могла. Это было невыносимо. Каждый шаг отдавал саднящей болью внизу, но ей было плевать на это. Сейчас ей было на всё плевать. Стоя под холодными струями душа, Сакура сама пугалась той пустоте, что образовалась в душе. Она не могла ни о чем думать, каждая мысль причиняла невероятную боль, и инстинкт самосохранения, который, Сакура удивлялась, ещё остался, подсказывал просто сейчас всё отпустить. Выйдя из душа, она собрала раскиданные по комнате вещи и не спеша принялась натягивать их на холодное после ледяной воды тело. Она даже не удивилась, застав Какаши сидящего всё в той же позе на кровати. Наверное, она вообще больше не способна была удивляться. Надев на ноги сандалии, Сакура, не мешкая, пошла к выходу, не в силах находиться в одной комнате с Какаши, но холодные пальцы обвились вокруг запястья, вынуждая остановиться. И боль пронзила все внутри. Это была не физическая боль, но причиняющая не меньшие, а возможно, даже больше, страдания. Казалось, сердце начало крушиться в груди, распадаться на части, принося невыносимые мучения, возвращая все чувства и мысли.
Ками, как больно. Как же больно.
— Сакура. — Голос Какаши был неестественно спокойным, что ещё больше ранило. — Куда ты собралась? На улице ночь, уйдешь утром.
Она просто не верила своим ушам. После всего, что он только что с ней сделал, Какаши беспокоится только о том, что на улице ночь? Сакура заскрежетала зубами от злости.
— А что может произойти со мной там, за пределами твоей комнаты? — Сакура не сдерживала эмоции, навзрыд выплескивала их на Какаши. Голос не слушался, рвался на каждом слове, но она не обращала на это внимание. Ей хотелось вцепиться в его лицо, сорвать эту чертову маску безразличия и, наконец, узнать, что творится в его голове, но теперь просто не хватало на это сил, и она лишь беспомощно кричала, глядя в его безразличные глаза. Сакура знала, что её слова ничего для него не значили, но на большее была просто не способна. — Что могут мне сделать в ночи такого, чего не делал со мной ты? Надругаться, изнасиловать, причинить боль?
Сакура яростно вырвала руку из хватки цепких пальцев и твердо, насколько это позволяло её состояние, собирая по кусочкам остатки своего достоинства, пошла к двери, на ходу кинув:
— Пошел ты к черту, Какаши Хатаке, со своим мнимым беспокойством.
Он возник перед ней, загородив выход.
— Я не могу допустить, чтобы ты ночью шла одна. — Вспышка молнии, ворвавшаяся в комнату сквозь неплотно занавешенное шторами окно, на короткий миг осветила бледное лицо Какаши с горящими лихорадочным блеском глазами.
— Тогда тебе придется использовать силу, потому что по своей воле я здесь больше не останусь. — Сакура поджала губы, чувствуя, как эмоции захлестывают с головой, а к глазам уже подступают слезы.
Нет, он не увидит её слабость. Пусть лучше на улице или дома, пусть навзрыд и, ломая ногти от бессильной ярости о деревянную стенку комода, пусть неделю или месяц, но только тогда, когда не будет видеть он.
— Я восхищаюсь тобой, как великолепным шиноби. Уважаю, как мудрого Хокаге. — Сакура вскинула голову, удивляясь тому, как уверенно звучит голос. На мгновение их взгляды встретились, потянулись друг к другу, словно невидимая нить пыталась связать их, которая с громким раскатом грома разорвалась на середине. — И ненавижу, как мужчину.
С этими словами Сакура протиснулась мимо застывшего в дверном проеме Какаши и вышла из дома, оставив в его стенах часть себя.
* * *
После ухода Сакуры Какаши ещё некоторое время стоял в оцепенении, просто пытаясь осознать произошедшее. Капли дождя, которые приносил промозглый ветер падали на лицо, волосы, одежду, но он этого не замечал. Сакура ушла, а вместе с ней ушел и последний луч света, что так робко и неуверенно светил в его тьме. Какаши просто не мог поверить, что собственноручно задушил свой шанс на нормальную, если таковая была возможна, жизнь. Он растоптал доверие Сакуры, причинил ей осознанно боль, а все ради чего? Только, чтобы отвадить от себя? Что он хотел ей доказать через эту жестокость? Стоило ли идти на такие крайности? Какаши испытывал уже это однажды. Тогда он тоже губил своими руками чью-то любовь, чьи-то мечты. Много лет тому назад он поклялся, что больше никому не причинит боль ложными надеждами. Он поклялся ей… А сейчас нарушил свою клятву, превратил чистую, невинную, по-детски наивную любовь Сакуры в грязь. Какаши себя ненавидел, как и тогда, много лет назад. Мудрый Хокаге, решительный и храбрый на поле боя воин, хладнокровный в экстренных ситуациях стратег, сейчас беспомощно съезжал по стене, в бессильной ярости сжимая ладони на висках. Он должен был взять себя в руки, должен был мыслить рационально, ведь под ним была не очередная продажная девка, готовая на любые изощрения лишь бы в итоге получить плату. В его руках была хрупкая, ласковая и до боли желанная Сакура. Он знал, какой она бывала на поле боя, знал её силу и решительность, знал её непреодолимое желание защищать близких людей. Но рядом с ним она казалась такой маленькой, хрупкой, нежной. Его распускающимся цветком сакуры. Если бы не наваждение, если бы не картины, рисующиеся недоверчивым подсознанием: Сакура обнимающая Саске. Она бы выбрала Учиху, если бы тот не искал мести, не убегал, а остался с ней. Тогда Сакура сейчас извивалась бы не под ним, а под Саске, и дарила свои вожделенные стоны Учихе, а не ему. И в эти моменты ослепляющей, бессознательной ярости ей хотелось сделать больно. Хотелось вырезать из своей головы все мысли, утопить их в её крике. Он презирал себя за это, но ничего не мог поделать. Все сводилось к тому, что было бы, если бы Саске ответил на её чувства. И весь свет мерк перед этим. Тогда бы на его месте был Саске, а сам он никогда бы не познал теплоты её тела, нежности рук, сладости стонов. Он бы не познал боли, напоминающей о том, что он всё ещё жив, а значит, может что-то исправить, что-то изменить и возможно сделать лучше. Судьба не раз давала ему под зад пинок, но в то же время, не раз спасала из безвыходных ситуаций. Он столько раз прощался с жизнью, а ангел-хранитель вновь и вновь ставил его на ноги, напоминая, что время его не закончилось, что есть ещё незаконченные миссии. И может, ниспосланная ему Сакура была ещё одним испытанием. Ещё одной проверкой на стойкость. Ну что ж, ликуйте. Это ещё одна миссия, с которой не справился Какаши Хатаке. «Шиноби ни при каких обстоятельствах не должен показывать своих чувств. Его сердце должно быть высечено из камня», — вспомнились так не кстати слова из кодекса. К черту правила, даже самый крепкий камень может расколоться на части. С трудом Какаши поднялся на ноги, качнулся, ухватившись за дверной косяк, едва не оторвав его от стены. Он чувствовал себя разбитым и изможденным. Если было на его сердце ещё живое место, то сейчас оно ныло от очередной кровоточащей раны. Он столько раз спасал Сакуру, прикрывал своей грудью, подставлял спину, а сейчас не смог уберечь от самого себя. Ничтожество. Какое же я ничтожество. Так что же подтолкнуло его на эту жестокость? Так ли честен был порыв отгородить Сакуру от себя? Или же дело в собственнических чувствах, в нежелании делить её с кем-то ещё? Какаши никогда и никого не ревновал и сейчас не допускал даже мысли, что в его поступке было замешано это чувство, рождающееся из недостатка любви и внимания к собственной персоне. Ему никогда не нужна была любовь, лишь объект, на который можно было всегда вылить порцию собственной боли. Бессознательно Какаши сделал шаг во тьму, окунувшись с головой в непогоду. К тому времени ливень уже хлестал вовсю. Подхваченный ветром, он налетал со всех сторон, словно противник, которого невозможно поймать руками. Каждый шаг отдавался болью в районе сердца. Черт. А ведь оно тоже живое. Какаши не заметил, как остановился у знакомого дома, к тому времени вся его одежда промокла насквозь и с нее потоками стекала вода. Он не сомневался в своем решении, когда поднял руку и постучал в дверь. Опершись о скользкую от дождя стену, он ждал, не сомневаясь, что ему откроют. И через некоторое время в окнах зажёгся свет и тихо щелкнул замок. — Какаши? — Яркая молния осветила удивленное, усталое лицо, появившейся в дверном проеме девушки. — Здравствуй, Анко. Пустишь? — надломлено проговорил Хатаке, отталкиваясь от стены. Она посторонилась, пропуская в дом. По профессиональной привычке настороженно оглядевшись по сторонам, последовала за Какаши, закрывая дверь на замок.* * *
Сакура думала, что бежит, но ноги едва двигались, а сама она чувствовала какое-то странное оцепенение и пустоту. Из последних сил старалась не поддаваться глубокому отчаянию, что нависло тяжелым облаком, но воля покидала, и тьма начинала подкрадываться со всех сторон. Что она сделала не так? За что судьба так жестоко карала её? Она ведь просто хотела любить и быть любимой. Хотела такого же тихого, нежно хранимого, трепетного счастья, как у Ино с Саем или у Наруто с Хинатой. Разве она не заслужила этого? Пережившая войну, боль утраты, предательство. Разве не полагается ей покой после всего этого? Неужели судьба ещё не наигралась вдоволь с её истерзанной душой? Подкинуть ей Какаши было поистине изощренной пыткой. Его поступок был равносилен плевку в душу. Он растоптал её, смешал с грязью. Сакура просто не могла поверить, что тот тихий, погруженный всегда в собственные мысли, но при возникновении опасности готовый защищать своих друзей до последнего вздоха, шиноби мог так поступить с ней. Это просто не вязалось в её голове. Чувствуя, как силы покидают её, Сакура добралась до первой попавшейся на глаза деревянной скамейки и опустилась на мокрую поверхность, тут же почувствовав, как загорелись растерзанные ягодицы. Дождь давно промочил одежду насквозь, но его холодные прикосновения почти не ощущались. Ветер облизал влажную кожу ледяным языком, освежив мысли и немного приведя в чувство. Несколько мокрых прядей упало на лицо, прилипло ко лбу и щекам. Сакура съежилась на скамейке, обхватила себя руками, пытаясь защититься от пронизывающего ветра и дождя. Домой идти было нельзя, родители начали бы задавать вопросы, а, не получив ответов, стали бы волноваться и переживать. Сакура не хотела их тревожить, сама в это ввязалась, самой и расхлебывать. На губах ощущался солоноватый привкус, она и не заметила, как заплакала. Слезы смешались с дождем, и было не понятно, что именно скатывалось по щекам, падая на губы. Беззащитно уткнувшись лицом в ледяные ладони, Сакура затряслась в рыданиях, бессильная что-либо изменить. Погруженная в свое горе, она даже не заметила, как из-за угла одного из домов за ней следили три пары пронзительных глаз. Очередная вспышка молнии осветила наблюдателей, чьи силуэты в ночи медленно приближались к сидящей в одиночестве девушке, напрочь забывшей кодекс шиноби и отдавшейся на волю чувств.* * *
Их отношения с Анко начались давно, Какаши уже и сам не помнил, когда и при каких обстоятельствах. Вся его прошлая жизнь походила на большой комок из нервов и боли, в котором он так не любил рыться. Столько неоправданных жертв, сумасбродных и необдуманных поступков таила в себе его прошлая жизнь. Какаши Хатаке был таким же, как и все — человеком, совершающим ошибки и пытающимся не допускать их в будущем. Вся его жизнь походила на качели: то захватывающие взлеты, то сковывающие душу падения. Но это было движение, это была жизнь, имеющая свойство делить всё на черное и белое. Однако много лет назад его качели внезапно остановились и погрузились во мрак. Какаши потерял себя в непроглядной тьме собственных мыслей. Он гнил изнутри, его выворачивало и ломало, как самого конченного наркомана. Раньше Какаши думал, что страшней ночи, когда в вспышках молний, прорезавших ночное небо, он увидел распростертое посреди комнаты тело отца, уже ничего не будет. Тогда ни раскаты грома, ни барабанная дробь дождя по крыше не могли заглушить стука его сердца и рвущихся из груди стонов. В ту ночь семилетний ребенок, не знавший до этого ни боли ни слез, впервые задался вопросом: как дальше жить? Совершенно один против всего мира, он не знал даже, как справиться с ночными кошмарами, которые раз за разом навещали его во снах. Но время шло, боль отступала, слёзы высыхали, и появлялись люди, ради которых стоило жить дальше, ради которых стоило сражаться и, если потребовалось бы, отдать жизнь. Но он не смог их защитить. И это был тот самый тяжкий крест, который Какаши нес и по сей день. Привязываясь к людям и привязывая их к себе, он одного за другим их терял. Тогда-то и понял, что его кошмар никогда не закончится. Он живет в нем и губит близких ему людей. И есть лишь один путь — не привязываться ни к кому, и не позволять другим переступать запретную черту. Какаши считал, что так будет лучше, а сам в то время тонул в собственном аду. Тогда и появилась она. Такая же побитая жизнью, такая же одинокая и в свои восемнадцать хлебнувшая горя сполна. Какаши нашел в ней родственную душу, и в этой душе раз за разом топил свое горе. Анко принимала его всегда и любого: злого, в стельку пьяного, до полуобморочного состояния уставшего, и никогда ни о чем не спрашивала. И без слов всё понимала, разделяла и пыталась помочь. Как скажет он. Она с детства привыкла подчиняться, и ей не составляло труда выполнять приказы Какаши. А он не любил говорить, не любил возражений и вопросов, заваливался в дом и изливал на неё свою боль во всей её красе. Анко не боялась, что он уйдет, она знала, что ни одна другая не выдержит ту сторону шиноби, которую он тщательно скрывал от товарищей и коллег. Эта связь походила на сильнодействующее лекарство, продлевающее жизнь, но никак не спасающее от болезни, с каждым днем захватывающей все больший участок организма. Каждый думал, что эта связь лечит, но она лишь сильнее калечила души. Сейчас, стоя в тесном коридоре, Анко наблюдала за Какаши, пытаясь понять, что привело его к ней. Последний раз это случилось год назад. Тогда только закончилась война, и его выбрали на пост Хокаге. Люди праздновали долгожданную победу, а Какаши душил горе в привычной для него манере. В отличие от него, она помнила, когда началась их связь. После смерти еще одного члена его команды — Рин Нохара, он долгое время не мог найти себя. Многие поговаривали, что у них с Рин была большая любовь, но доказательств не имелось, а к Какаши с расспросами никто лезть не хотел, уважая и разделяя его горе. Минато, ставший четвертым Хокаге, чтобы отвлечь, назначил его в отряды АНБУ. У Анко были свои привилегии, иногда она тренировалась среди спец-команд, надеясь дослужиться до Токубетсу Джонина. На тот момент это была единственная цель, к которой она шла, преодолевая все препятствия. На одном из заданий они работали вместе, и тогда-то Анко поняла, каков же настоящий внутренний мир Какаши. Это случилось неожиданно, просто быстрый и тихий выплеск эмоций, необходимый для обоих. Она не могла не заметить опытность и уверенность в его действиях, и тогда проскользнула мысль: а может быть слухи правдивы и у них с Рин что-то было, ведь с другими девушками его никогда не видели? Спрашивать тогда не стала, да и так ли это было важно? После этого Какаши иногда захаживал к ней. Анко знала и про другие его связи, но знала также, что они недолговечны. Она не могла сказать, что влюблена в Какаши, что нуждается в нем и в его чувствах. Анко давно поняла, что он не из тех, кто быстро забывает свою боль. Возможно, он один из немногих, кто живет с этой болью на протяжении всей жизни. Хатаке сам выбрал эту клетку с прочными прутьями, на двери которой висел огромный замок, и ключ от него давно был потерян. Он до сих пор чувствовал вину, но вот за что? Этого Анко не знала. Да и не хотела знать. Не хотела копаться в чужих путанных мыслях, когда и в своих-то разобраться не могла. Ей нравилась эта свобода в их отношениях: без лишних слов и вопросов. Выплеснуть боль и разойтись. Какаши устал, это было видно по тёмным тяжелым мешкам под глазами, по бледности лица, по которому потоками текла с волос дождевая вода, по сгорбленной спине, прогнувшейся под тяжестью нелегкой жизни. Он ведь еще был так молод: ему только тридцать пять, но он уже был на грани. Его глаза были темными, почти черными. Анко не могла понять, что за настроение у него сегодня: зол, раздражен, подавлен? Какаши сделал шаг навстречу, и она вздрогнула от холода, когда ледяная, словно у мертвеца, мокрая рука обхватила запястье. Какаши не был уверен, что сегодня Анко ответит ему, ведь, насколько ему было известно, у неё совсем недавно завязались какие-то отношения с шиноби из АНБУ. Однако Анко подчинилась, покорно отдалась на волю доминанта, прекрасно ориентирующегося в планировке её дома, и совсем не обращала внимания на грязные следы, оставляемые его сандалиями на чистом паркете. Ей нравилось подчиняться этому сильному, уверенному в себе мужчине, но сегодня что-то тревожное закралось в душу. Какаши был другим, другой была и его боль. Это уже не вина, а борьба с самим собой. Но за что он боролся? И его взгляд словно кричал: откажи, переубеди и направь. Он грубо бросил её на кровать, а она покорно закинула руки за голову, уже прекрасно зная, что ему не нравились прикосновения. Какаши навалился сверху, не стал снимать даже мокрую, налипшую на тело одежду. Одной рукой он сжал горло Анко, болезненно впился в тонкую кожу на шее, надавливая пальцами на гортань, чтобы она не могла сглатывать. Другой задрал подол сорочки и без всяких подготовлений ввел в лоно один палец. Анко невольно вздрогнула, напряглась, но уже через мгновение подмахнула бедрами навстречу его уверенным резким движениям. Какаши всегда знал, что хотел получить, и всегда знал какие пути для этого избрать. Он умел доставлять болезненное удовольствие. Какаши был в этом настоящим экспертом. К одному пальцу прибавилось сразу два. Анко глухо застонала, выгнулась дугой и коленом почувствовала, что Какаши…совершенно не возбужден. Сердце тревожно отозвалось в груди, куноичи заглянула в глаза шиноби и увидела мрак, в котором он тонул в это самое мгновение. Понимание ярко вспыхнуло в подсознании: сегодня лекарство не поможет. — Кака…ши, — выдохнула Анко, впервые за все года их отношений нарушая тишину. Он замер, посмотрел на неё, словно не понимая, как она вообще здесь оказалась, и резко отстранился. Анко не видела его лица, он сидел к ней спиной на самом краю, сгорбивший и уткнувшись в собственные ладони. Да что с ним такое? Впервые она видела Какаши в таком состоянии. Неужели он все-таки сломался? Она и рада была помочь, но чем? За все время не смогла помочь, а что сейчас изменилось? Он все ещё сидел, уронив голову на руки, когда Анко, оправив сорочку, подползла к нему и присела рядом. Как спросить? Да и нужно ли? А Какаши действительно ломало. Его коробило от того, что руки ласкали не её тело, слух ловил не её стоны. И под ним была не она. И дело было не только в теле, которое, похоже, теперь откликалось только на Сакуру. Дело было в голове, которая ни в какую не хотела принимать какую-либо другую девушку. Хотелось сохранить её запах, тепло тела, нежность кожи, ведь скорей всего, сегодняшняя ночь была их последней. И он готов был пойти на любые условия, на любые жертвы, переступить через собственных бесов, лишь бы ещё хоть раз прикоснуться к ней. И не важно, если после этого жизнь рухнет, она без неё и так рушилась. — Дело в другой, да? — Голос Анко, такой далекий, такой чужой, едва достиг слуха Какаши. Он приподнял голову, растерянно и испуганно посмотрел на неё, словно ребенок, потерявший на рынке руку матери. Анко облегченно вздохнула про себя. Теперь были понятны страдания, написанные на его лице. Он наконец-то впустил кого-то в свою клетку. — Я видела, как она выходила из твоего дома, когда возвращалась с миссии. Это было почти два месяца назад, довольно продолжительно в отличие от предыдущих связей. Анко говорила беззлобно, но Какаши сжал в гневе кулаки, от чего костяшки пальцев звучно хрустнули. — Она не очередная связь! — рыкнул он, выдавая себя с потрохами. Черт, да он ведь даже самому себе не признавался в этом. Избегал всеми мыслимыми и немыслимыми способами. Сакура не очередная связь. Сакура — это нечто большее. Нечто, заполнившее его жизнь и в миг забравшее из нее все. — Тогда почему же ты не с ней? — Анко склонила голову набок. Его нужно было заставить чувствовать. Боль, гнев, отчаяние: да что угодно. Чувства толкали на действия, а ему нужно действовать. — Потому что я умею отталкивать от себя людей! — вскрикнул Какаши, впервые теряя самообладание и выпуская эмоции из-под контроля. — Потому что вел себя с ней так же, как с другими, при этом зная, что она не такая. Потому что намеренно оттолкнул, не желая тянуть её за собой, на дно. Потому что она заслуживает лучшего. Она заслуживает любви, которую я не могу ей дать, потому что не представляю, что это такое! Он вскочил с кровати и что есть силы ударил кулаком в стену, оставляя глубокий отпечаток. — Прости, — выдохнул, убирая руку и устало опуская голову. — Я всё исправлю. — Исправь лучше свое отношение к жизни. — Впервые Анко позволила себе дать совет, теперь яснее осознавая, что перед ней уже не тот паренек, которого могли спасти эти мимолетные связи. Он больше не нуждался в ней. Ему была нужна та самая, которая завладела его мыслями, медленно, но верно выталкивая из них его прошлое. Сейчас только ей было под силу вытащить его из вырытой собственными руками ямы.
