Сакура, цветущая в полночь

      Какаши уже и не помнил, когда последний раз так аппетитно пахло в его доме. Почему-то это ассоциировалось с семьей, которую он почти не помнил. Но аромат вкусного сытного ужина, съеденного многие годы тому назад, остался где-то глубоко в памяти и сейчас всплыл вновь. Тогда жива была ещё мама, жив был и отец. По вечерам, когда на Коноху уже опускался вечер, и небесную лазурь окрашивало огненное зарево, они все вместе собирались за столом, рассказывали о том, как прошел день. Смеялись и ели приготовленный матерью ужин. Какаши и подумать не мог, что эти воспоминая ещё остались, но сейчас они так явственно вспыхнули перед глазами, что даже перехватило дыхание. Первое время после смерти отца Какаши сам готовил себе еду, выбирал специально сложные долгие рецепты, дабы чем-то занять себя в пустой, погруженной в тишину квартире. А потом привык к этой тишине и стал посвящать всего себя миссиям, всегда боясь возвращаться домой.       На мгновение шиноби забыл зачем так сюда несся, когда на своей кухне, многие годы пустующей при его приходе, заметил свернувшуюся калачиком на стуле Сакуру. Голова её покоилась на подоконнике, словно девушка долгое время смотрела в окно, пока не сморил сон. Неужели ждала его? Всё внутри перевернулось, сдавило, отдалось странной сладкой болью в районе грудной клетки. Какаши вздрогнул от этого доселе неведанного чувства и только сейчас поймал себя на том, что улыбается. Сакура во сне смешно морщила нос, а ресницы легко дрожали, кидая трепетные тени на розоватые щеки. Почему он раньше этого не замечал, она ведь столько ночей засыпала в его доме? Сколько раз оставлял её одну в темной холодной комнате и сам запирался в такой же, отключив все чувства и эмоции, заставляя себя заснуть. Как бы он ни пытался отгородиться, Сакуре как-то удавалось преодолевать его стены одну за другой. Уму непостижимо, после всего, что он с ней сотворил, на какие страдания обрек, сколько боли причинил, она по-прежнему ждала его. Вот так просто. Сидя возле окна и ожидая его прихода. А на столе был ужин. Как в детстве, как тогда, когда у него ещё была семья. И хотелось в этот момент забыть обо всем, вырваться из своего плена, отбросить все предвзятые мнения, сложившиеся в голове и просто сжать эту девушку в объятьях. Сжать с такой силой, чтобы она поняла, что для него сделала. Кем для него стала.       В этот момент Сакура неуклюже заворочалась, словно почувствовав чужое присутствие рядом, и приоткрыла сонные глаза. Некоторое время её взгляд неосознанно блуждал по кухне, но потом все же остановился на застывшем в дверном проеме Какаши, и лицо засветилось, а губы тронула легкая улыбка. Какаши даже забыл, что значит дышать. Как мало нужно для того, чтобы она вот так смотрела на него, как когда-то смотрела на Саске. Как же он тогда ненавидел Учиху, а потом вдруг перестал. Какаши не мог ответить, почему это произошло, но сейчас пришло осознание, такое простое и до смешного очевидное: Сакура перестала так смотреть на Саске. Просто в один миг её взгляд изменился. Он не стал холодным или отчужденным. Но он стал чужим, и Саске стал для неё чужим. И Какаши испугался, действительно испугался, что и на него Сакура когда-нибудь не посмотрит с такой теплотой и заботой. С такой любовью. Сейчас он готов был поклясться — за этот взгляд он свернет горы.       — Когда ты поняла, что перестала любить Саске? — слова сорвались прежде, чем он успел обдумать их, как следует. Странно, раньше всегда думал, что говорил, а сейчас не мог совладать с собственными эмоциями.       И сердце, разве должно оно так безумно стучать? Даже, когда враг наступал на пятки, оно не барабанило с таким ожесточением о грудную клетку. Может, я болен чем-то? Да, наверняка, болен.       — Что? — рассеянно пролепетала Сакура, ещё не отогнав остатки сна и потирая глаза пальцами, пока те не раскраснелись.       Какаши вдохнул полной грудью. Почему он хотел об этом знать? Да кто его знает, просто по какой-то неведанной причине сейчас это казалось важней всего.       — Когда ты поняла, что перестала любить Саске? — повторил он, опираясь на дверной косяк.       Сакура изумленно расширила глаза. Вопрос явно озадачил её. Некоторое время она молчала, а на лице мелькала целая гамма эмоций: от растерянности до отчаяния. Как можно ответить на вопрос, на который просто не было однозначного ответа? Когда она перестала любить Саске? Не было такого одного дня, когда проснувшись, она осознала, что больше не любит этого человека. Это был целый процесс, и она медленно проходила каждую стадию, постепенно осознавая, как отдалялась от него. С Саске было гораздо проще. Он никогда не был близок. Всегда держался на расстоянии, поэтому отдалялась лишь Сакура, пока не поняла, что его больше нет в её мыслях. Его призрак вытеснил реальный человек. И это был ещё один этап процесса. Незаменимый этап, без которого не было бы результата. Это было похоже на заживание очень глубокой раны, она и кровоточила и дергала, но медленно заживала, а образовавшаяся новая занимала все мысли, напрочь выбрасывая старую, уже затянувшуюся, оставившую после себя лишь едва заметный шрам. На вопрос Какаши не было однозначного ответа, поэтому Сакура молчала.       И Какаши это расценил по-своему.       — Может, ты все ещё любишь его?       Губы Сакуры сложились в букву «о», глаза расширились пуще прежнего. Как он вообще мог подумать о таком после всего, что между ними произошло? Хотелось запустить в его лицо, словно выточенное из глыбы льда, чем-нибудь тяжелым, но она сдержалась.       — Нет, я не люблю его больше, — тихо, но твердо ответила она, глядя прямо в глаза Какаши. — По крайней мере, не той любовью, о которой мы сейчас говорим. Я люблю его, как друга, как бывшего сокомандника, как человека, с которым прошла часть своего жизненного пути. Но я не вижу в нем того, с кем хотела бы провести свою жизнь.       — Во мне, значит, видишь? — Бровь Какаши иронично изогнулась. Черт, он говорил совсем не то, что хотел. Он вел себя не так, как хотел. А сердце предательски грохотало внутри.       Прошу, ответь «да». Нет. Стоп. О чем я только думаю? Хотел отвадить её от себя, оттолкнуть, а что теперь? Еще немного и сам поползу в её объятья.       Сакура очень тяжело и протяжно вздохнула, отчего внутри все перевернулось. Отчасти он добился, чего хотел: она стала сомневаться. Однако её лицо разгладилось, она улыбнулась, а в глазах заплескалась изумрудная тоска.       — Вижу, — твердо произнесла Сакура, и её слова отразились от стен маленькой кухоньки. — Я ничего не знаю о твоей прошлой жизни, хотя и вижу, что тебя что-то мучает. Что-то глубокое и мрачное. Но я не собираюсь копаться в этом без твоего согласия. Я готова ждать и, если захочешь, попытаюсь во всем разобраться. Мы попытаемся вместе во всем разобраться. Но только в том случае, если ты мне это позволишь. А для этого нужно, наконец, решить, чего на самом деле ты хочешь: быть с кем-то или так и остаться в одиночестве, терзаемый своими же демонами?       Сакура поднялась и улыбнулась ещё шире, озарив Какаши своим ярким теплым светом.       — А знаешь, это уже прогресс. — Она склонила голову набок, пряча за спиной руки. — Мы разговариваем, ты не командуешь и не пытаешься закинуть мои ноги за голову.       Сакура тихо захихикала, лицо залил легкий румянец, отчего Какаши стало на самом деле смешно. Он столько всего вытворял с ней, а она по-прежнему заливалась краской стыда, говоря о чем-то интимном. Эта девчонка полна противоречий, но она такая естественная, такая живая. Никогда не скрывает свои чувства, всегда говорит, что думает. Она была полной его противоположностью, он не умел жить так, как Сакура. Но хотел. Сейчас, так ясно осознав это, Какаши невольно потянулся к ней.       — Мы и раньше разговаривали, что здесь особенного? — пробормотал он, проходя к столу и разглядывая остывший, но довольно аппетитный ужин. Неужели все это она состряпала из того, что находилось в холодильнике? Для него.       — А ты, оказывается, ворчливый. — Сакура вновь опустилась на стул, глядя на него снизу вверх. — Никогда не думала, что ты такой. Это здорово — видеть, каким ты бываешь в неформальной обстановке, видеть тебя настоящего. Скажи, все твои лица, какое из них на самом деле твое настоящее?       — Все лица? — Какаши недоуменно вскинул брови, чувствуя, как желудок сводит от голода, ведь он ничего не ел со вчерашнего вечера.       — Равнодушное, отчужденное, мрачное, серьезное, дикое и необузданное. Печальное. Какое из них твое настоящее?       Какаши некоторое время стоял молча, разглядывая узоры на скатерти. Какое из них настоящее? Если бы он сам знал.       — Все, — бросил наконец неохотно, с тяжёлым вздохом опускаясь на стул. — Все они мои настоящие лица. Я могу быть разным, как и любой другой человек. Я могу быть равнодушным, а могу быть сочувствующим и понимающим, я могу быть мрачным, но иногда и радуюсь. Чаще всего спокоен, но даже меня может что-то или кто-то вывести из себя. И да, я тоже могу расстраиваться, бывает, даже по пустякам.       — Я не про те лица, что ты показываешь мне и остальным. — Сакура подалась к Какаши, её ладонь легко легла на грудь, в то место, где трепетало израненное сердце. Он ничего не успел предпринять. А хотел ли? Если бы хотел, то у неё не было бы и шанса. — Какое лицо ты носишь здесь, глубоко внутри себя?       Какаши замер, дыхание сбилось, ощущение чего-то теплого, спокойного, по-домашнему уютного опустилось на плечи и стало вдруг так легко на душе, что даже все мрачные мысли, коих накопилось за жизнь не мало, не могли проломить этот купол безмятежности.       — Сними маску. — Какаши вздрогнул, словно его ущипнули, но не отстранился.       — Для чего? — Он изо всех старался, чтобы голос звучал твердо и уверенно, но от переполнявших чувств дрожало даже тело. Сколько раз его просили снять маску? Но почему именно просьба Сакуры так подействовала на него?       — Я хочу тебя поцеловать. — Так просто. Без всяких хождений вокруг да около. Черт возьми, она так просто озвучила свою просьбу, что даже уверенность Какаши подверглась жесточайшей проверке. — Знаешь, поцелуй может о многом сказать. Я хочу передать через него все те чувства, что испытываю к тебе.       — Не нужно. Я… я верю тебе. — Эта дрожь. Голос совсем не слушался. Сакура тоже это услышала, протянула к нему руку, обхватив за лицо. Каждая мышца тела напряглась, но почему-то он не отстранился.       — Не веришь. Не хочешь или не можешь.       — Сакура, я не …       Да откуда это волнение? Как мальчишка, честное слово. Веду себя, как дурак.       — Тебе лучше уйти. — Какаши опустил взгляд и отстранился. Руки Сакуры соскользнули с лица и упали вниз. Взгляд потускнел, наверное, только он умел так быстро меняться в настроении и менять настроение других.       — Гонишь? — Если бы не натренированная за последние месяцы выдержка, Сакура, наверное, расплакалась от обиды. Но не сейчас. Слёз больше не было. Они давно были пролиты, сейчас солёные озера пересохли.       — Просто прошу уйти. Мы никогда не разговаривали, давай и сейчас не будем, к тому же это у нас совершенно не получается. Оставим всё, как есть.       Сакура закрыла глаза, глубоко вздохнула и, посмотрев на Какаши, поднялась на ноги.       — Ты такой холодный. Но это только снаружи, внутри же бушует неугасающее пламя, которое пожирает тебя.       Она прошла мимо Какаши, сидящего, словно напряженная струна, на стуле, но, уже стоя в дверях, обернулась.       — Больше не будет, как прежде. Да, ты установил правила, но у меня есть право не следовать им. — Голос Сакуры, как бы она ни пыталась сдержать его, постепенно повышался. — Если ты меня сейчас прогонишь, я больше никогда не приду. Слышишь? Ты сделал все, чтобы оттолкнуть меня, использовал все средства.       Какаши вздрогнул. Значит, она поняла? Давно ли? Впрочем, какая разница.       — Теперь ты доволен? Очередная твоя миссия прошла успешно, ты, как всегда, на высоте. А жертвы? Плевать, верно? Тебе на это плевать, ведь важнее всего миссия.       Для Какаши это было последней каплей. Кулаки на столе сжались и обрушились на оказавшуюся под их силой безумно слабой столешницу, проломив ту и обрушив все содержимое на пол. Тарелки с диким грохотом распались на сотни блестящих в кровавом свете заходящего солнца, осколков.       — Ты думаешь, это была моя очередная миссия?! — взревел Какаши, и выдержка Сакуры пошатнулась. Она невольно вжалась в дверной косяк. — Думаешь, я это для себя делал? Да что ты знаешь о том, для чего я пытался оттолкнуть тебя от себя? Я еще предыдущую кровь с рук не отмыл, хочешь, чтобы и твоя на мои упала?!       Сакура вздрогнула, как от пощечины.       Кровь? На руках? О чем он вообще? Причем здесь это?       — Знаешь ли ты, сколько бессонных ночей я провел, боясь закрыть глаза и вновь увидеть, как убиваю ту, что обещал оберегать? Знаешь ли ты, каково это, чувствовать кровь того, кто вверил тебе свое сердце? Хочешь любить меня? И также как она умереть? Ты действительно этого хочешь?       — Она — это Рин? — Теперь все становилось намного яснее и понятней. Отчужденность, холодность, одиночество. Эта боль. У всего этого были свои причины.       — Откуда ты… — Какаши запнулся, чем и воспользовалась Сакура.       — Ты сегодня много раз повторял ее имя во сне. А после начал звать меня. — Она сделала шаг навстречу, затем ещё один, и ещё, пока не сократила дистанцию до минимума и его дыхание не опалило щеки. Тяжёлое и безумно горячее. — И я пришла. Вот она я.       Губы Сакуры дрогнули, а тонкие руки обхватили Какаши за шею. Она прижалась к нему всем телом.       — Этот кошмар… он преследовал меня на протяжении многих лет. — Чувствуя чужое тепло, Какаши невольно уткнулся в мягкие волосы и прикрыл глаза. Рядом с ней было так спокойно.       — Один и тот же кошмар: я убиваю Рин, ту, что доверил мне друг, умирая. — Голос его был слабым, сил на разговор не было, но говорить хотелось. Только не молчать, только не слушать оглушающую тишину. — Я обещал её беречь, но после смерти Обито я каждый день мучил её, давая шанс быть со мной, разрешая любить меня, делая вид, что тоже испытываю к ней те же чувства. А потом убил. Своими руками. И её кровь ничто не может смыть и по сей день.       — Тебя не излечило даже время. Ты до сих пор страдаешь от своего прошлого, которое не в силах отпустить. — Рука Сакуры осторожно коснулась его волос. Пропуская жесткие, давно нечёсаные пряди сквозь пальцы, она ощущала исходивший от них родной запах. Запах горячо любимого мужчины. — Но разве твой сон не изменился, ведь, судя по всему, там появилась я?       — В этом новом кошмаре, я убиваю… тебя. — Какаши повел плечами, страшась её прикосновений, но невольно подаваясь им навстречу. — И ты умираешь у меня на руках.       — Но ведь это только сон. — Сакура привстала на носочки, спустила воротник водолазки вниз и коснулась губами шеи, того места, где трепетно бился пульс. — И я не Рин. Со мной не произойдет того же, что произошло с ней.       — Я не могу потерять тебя из-за своего эгоизма. Мне достаточно того, что ты жива. Пусть и не рядом, пусть и не со мной.       Сакура замерла, когда его руки обхватили талию и ещё крепче прижали к разгоряченному телу. Он боялся потерять её, он думал, что, если она будет с ним, то непременно погибнет. Боль для всех разная, страхи — тоже. И этот страх мешал ему жить. Столько лет.       Пальцы робко коснулись маски. Кожа под ней была раскалённой, словно металл на солнце. Какаши напрягся всем телом, мышцы на руках и груди бугрились. Но он не отстранил её руки. Доверился. Медленно и осторожно Сакура потянула края ткани вниз, обнажая участки кожи, никогда недоступные глазу. Прямой нос, выраженные скулы, тонкие, обветренные губы, волевой подбородок, родинка слева под губой. Вспомнился, так некстати случай, когда она, Наруто и Саске пытались заглянуть Какаши под маску. Тогда они фантазировали и представляли такие нелепицы. Сейчас, глядя в его лицо, у Сакуры перехватывало дыхание. Без преувеличений и прикрас Какаши был безумно красив. Даже этот шрам, проходящий через глаз вдоль по всей щеке, придавал лицу некий шарм. Где-то глубоко в душе Сакура порадовалась, что он всегда носил маску, иначе через толпы обезумевших поклонниц она вряд ли когда-либо протолкнулась. Это было лицо истинного лидера, светящееся символами власти. Даже если он себя таковым не считал, у людей могло сложиться только такое мнение.       — Что скажешь? — Сакура вздрогнула и смущенно посмотрела в глаза Какаши. Она и не заметила, что на довольно продолжительное время прилепилась взглядом к его лицу. Собственно говоря, что здесь такого постыдного? Она впервые видела его без маски.       — Прятать под маской такое лицо — немыслимое преступление, — проворчала она себе под нос. Его губы дрогнули. О, Ками! Она увидела легкую улыбку Какаши Хатаке!       — Ты, кажется, хотела что-то сделать? — Сакура вопросительно посмотрела в ироничное лицо мужчины, глаза которого, однако, были серьёзными. Так непривычно было видеть его открытое лицо, это несколько сбивало с толку, однако Сакура всё же поняла, о чем он говорит. Сердце пропустило удар, руки от волнения стали холодными и влажными. Они столько раз занимались сексом в немыслимых позах, а сейчас она тревожилась из-за поцелуя. Почему-то казалось, что этот поцелуй намного важнее всего другого, что происходило между ними. Он должен был стать первой нитью, связующей их. Сакура привстала на носочки, краем глаза заметила, как бешено запульсировала венка на шее, почувствовала, как сильнее руки сжали её талию. В эту самую минуту она переступала ту невидимую границу, которой Какаши всю жизнь отделял себя от других. Она еще не понимала, что уже довольно давно попала на территорию его крепости. Губы дрожали, когда первый раз робко коснулись твердого подбородка, выраженной скулы и щеки, чуть колючей от двухдневной щетины. Немыслимыми усилиями Сакура перешла на губы. Сначала осторожно и неуверенно прикоснулась к ним, почувствовав их сухость, затем немного увереннее обхватила нижнюю губу, с замиранием сердца ожидая отклика Какаши. Но тот не предпринимал каких-либо действий. Стоял, замерев, словно статуя, и лишь неровные удары сердца, которые она чувствовала через одежду, напоминали, что он всё ещё жив.       Для Какаши это была своя борьба. Как же он мечтал об этом и в то же время этого страшился. Последний раз его целовала Рин, а после нее никто и никогда не прикасался. Как странно и ново было почувствовать что-то неизведанное. Это было совсем по-другому, нежели с Рин. В этот раз хотелось ответить на поцелуй. Безумно хотелось.       И Какаши ответил. Несмело, неумело, но с чувством. По венам промчался огненный смерч, распаляя все внутренности. Немыслимо. Ощущать её мягкие терпкие губы на своих — сухих и увлажненных её слюной, было пиком наслаждения. Возбуждение захлестнуло с головой. Сделав шаг вперед, Какаши припечатал её к стене, по-прежнему впиваясь в горячие губы. Черт возьми, как же давно он этого хотел! Себе не признавался, с собою боролся. Но глубоко в душе неистово желал. Несколько раз Какаши действительно помышлял сорвать, наконец, осточертевшую маску и впиться губами в эту тонкую шею, худые ключицы, податливые губы. И вот его мечты исполнились. Такие банальные, но все же мечты.       Сакура тихо простонала, когда его губы прошлись по коже возле уха, оставляя после себя влажный след. Какаши был напорист, неистов. Эта его натура, о которой знали немногие, была поистине дикой, но она уже давно приняла его такого. Со всеми его демонами. Он доверился ей, обнажил свою душу. Она, в свою очередь, доверилась ему. Как всегда это делала. Теперь между ними не будет недомолвок и утаек. Они будут честны друг с другом, как бы ни была горька правда.       Рука Какаши приподняла край майки, ладонь прошлась по животу. Сакура с каким-то невиданным ранее остервенением обхватила подол водолазки и потянула её вверх, глядя в глаза Хатаке взглядом, не терпящим возражений. Его губы сложились в дикую улыбку, когда он позволил это сделать. Водолазка улетела в дальний угол кухни, а руки уже неистово исследовали обнаженный торс, твердую грудь, сильные мускулистые руки. Тело украшали шрамы, разной ширины и длины. Именно украшали. Сакура не видела в них никакого уродства, даже рваные и большие рубцы придавали лишь ещё больше мужественности. Он воин, а у воинов всегда имеются шрамы. Залечить некоторые можно, другие — сделать менее заметными, но об этом она скажет позже, сейчас её заботило совсем другое. Губы приникли к ключице, оставляя мокрый след, спустились вниз к груди. И будто не было всех тех ночей, проведенных в соседней комнате. Все было впервые, и ощущения были другие, в сотни раз сильнее.       Какаши глухо застонал. Это был первый стон, сорвавшийся с его губ. Обхватив лицо одной рукой, он притянул её к себе и вновь впился в губы с таким неистовством, что дыхание перехватило. От страсти кружилась голова, а может, это от недостатка воздуха в легких? Сакура не хотела задумываться о такой ерунде. Его язык уже соприкоснулся с её, увлекая в безумный горячий танец.       — Я хочу тебя, — прохрипел он, прикусывая мочку уха.       — Так не медли, — вторя ему, прошептала Сакура, прикусывая кожу на шее и оставляя едва заметный красный след.       Какаши и рад был не медлить, но реальность обрушилась на них слишком неожиданно, когда вдали прогромыхал взрыв, сотрясший пол под ногами.