Сакура, цветущая в полночь

                    Какаши с трудом разлепил глаза: превратившиеся в маленькие узкие щелочки из-за опухших посиневших век, они казались тяжелыми, словно свинец. Спал ли он, или в очередной раз потерял сознание? Какаши уже с трудом мог определить, где заканчивалась реальность, и начиналось полузабытье. Все слилось в единую боль, прерывавшуюся лишь в минуты пробуждения. Ему больше не вкалывали «дробитель костей», как стал про себя называть Какаши средство, после которого ни одна часть тела не откликалась на какое-либо действо.       Нукенинов больше не беспокоил побег пленника, он едва ли мог сделать шаг без чьей-либо помощи, однако, словно желая создать более невыносимые условия, они приковывали его цепями за руки к потолку. Такое положение тела причиняло невыносимые мучения, хотелось вытянуться в полный рост на полу, пусть и таком грязном и холодном, но подвешенное состояние не позволяло как следует выпрямиться или на что-то опереться. Единственной опорой стали те самые цепи, что поддерживали, вызывая судороги во всем теле, когда потревоженное вывихнутое плечо отдавалось жгучей, выворачивающей наизнанку болью.       Какаши не чувствовал холода, даже в сыром подвальном помещении. Все тело горело, словно в лихорадке. Он давно потерялся в днях и уже не знал, сколько находился в плену у нукенинов. Время пыток для него длилось вечно, хотя иногда проходило меньше часа, в который он мог несколько раз отключиться, за что получал еще большее наказание.       Тело стало сплошной болью. Ссадины, синяки, порезы, рваные раны не успевали заживать, очередные удары всегда попадали на едва начавшие покрываться тонкой коркой рубцы. В минуты поистине нестерпимых мучений Какаши взывал к милости Ками, дабы он забрал поскорей его жизнь, но тот почему-то молчал, как всегда пропуская его просьбы мимо ушей. Ками всегда был к нему глух, так почему сейчас должен услышать?       Тогда Какаши понимал, что как бы ни было велико желание умереть, еще больше он хотел жить и вновь увидеть Сакуру. Ее глаза, ее улыбку, ее милые ямочки на щеках. Он мечтал еще хотя бы раз коснуться ее мягких волос и гладкой кожи, вдохнуть родной фиалковый аромат, услышать звонкий переливчатый смех. Он так мало времени провел с ней, так мало сказал о своих чувствах, которые теперь переполняли. И, даже утопая в нестерпимой боли, Какаши мечтал лишь еще раз прикоснуться к ее губам, почувствовать их незабываемый исключительный вкус, что до сих пор играл на языке. Он не жалел, что после Рин никогда и никого не целовал. Ради поцелуя с Сакурой стоило ждать столько лет. Он жалел лишь о том, что у них было так мало времени узнать друг друга. Узнать не как учителя и ученицу, или Хокаге и подчиненного. Узнать, как мужчину и женщину. Сейчас Какаши понимал, что если Сакура еще не потеряла веру в него, не утратила к нему свою любовь, то он готов пытаться стать чем-то большим для нее. Он хотел стать для Сакуры всем, как этим всем для него стала она. Но судьба решила все иначе, не предоставив шанса. После того, как он, наконец, разобрался в своих чувствах, судьба играла им, как дешевой марионеткой, подкидывала все новые и новые препятствия и в конец закинула в пучину, из которой не было выхода. Может быть, судьба на стороне Сакуры, и сейчас всеми мыслимыми и немыслимыми способами пыталась отвести ее от Какаши? Что ж, тогда во всем этом была логика.       Из маленького окошка под потолком в помещение проникал тонкий луч света, единственный опознаватель начала и конца дня. Его было не достаточно, чтобы просушить сырость земли и стен, но хватало, чтобы обогреть избитое лицо. Не теплом, его едва ли можно было назвать теплым, а фактом того, что за окном был новый день, который Какаши проживал. Возможно, последний, а быть может судьбой уготована еще пара подобных дней. Хотел ли он этого? Трудно было ответить с твердой уверенностью, но по тому, как надежда увидеть Сакуру таяла день ото дня, желание прожить еще хотя бы одну невыносимую минуту становилось меньше. Какаши не покидала мысль, что все эти мучения он заслужил, и поэтому, чтобы попытаться найти искупление, должен вытерпеть все пытки, уготованные ему Сином. И он терпел, хватался за жизнь руками и ногами, в призрачных надеждах в конечном итоге получить долгожданный покой.       В коридоре послышались шаги, Какаши уже давно привык к ежедневным посещениям не самого умелого ирьенина, способного лишь немного подлатать его раны. Не сомневался, делалось это лишь для того, чтобы он смог дольше продержаться, тем самым продлевая его мучения. Однако в этот раз в камеру вошел Син, которого Какаши даже не одарил взглядом. Нукенин никогда не приходил лично, посылал своих людей, которые в свою очередь волокли его по полу к месту пыток.       — Какая честь, — не удержался от колкости Какаши, по-прежнему не поднимая взгляда на Сина, стоящего в дверях. Нукенин долго молчал, изучая внимательным взглядом.       — Я все никак не пойму: почему такой жалкий ничтожный человечишка так упорно держится за жизнь? — после нескольких минут молчания все же протянул Син, проходя вглубь камеры. — Как бы я ни хотел растянуть твои мучения, сделать их бесконечными и невыносимыми, по моим подсчётам ты уже давно должен был сдохнуть.       — Хочу еще немного помозолить тебе глаза, — презрительно хмыкнул Какаши и тут же застонал от боли, когда пальцы Сина стиснули его волосы на макушке и вздернули голову. Все тело скрутила судорога, завопил каждый участок истерзанного естества. Помутившимся от боли взглядом Какаши все же встретился с потемневшими глазами Сина. Судя по всему того ослепила ярость, отчего даже лицо исказилось в зверином оскале.       — Все еще дерзишь? — зашипел нукенин, склоняясь над ним. — Мало порю? Недостаточно сильно? Я хотел, чтобы ты молил меня о пощаде, а вместо этого выслушиваю твои колкие речи. Геройствуешь? Хочешь казаться бесстрашным? Но я-то вижу, как день ото дня в твоих глазах угасает надежда. Когда бравада покинет тебя, то ничего не останется, кроме жалкого сломленного человека, каким ты всегда и был. У меня в запасе много времени, я буду с упоением наблюдать, как ты ломаешься. Я добьюсь того, к чему столько лет стремился, а потом уничтожу все, что тебе когда-то было дорого.       Какаши дернулся, зашипел сквозь зубы ругательства, когда тело отозвалось ослепляющей вспышкой боли.       — Ты сказал, что не тронешь никого! — зарычал он, пытаясь вырваться из цепких пальцев, но еще больше причиняя себе страдания.       — Я подумал, что было бы неплохо растоптать твои надежды. Ведь человек без надежды и веры лишь тень. Ты будешь подыхать, зная, что все близкие тебе люди вскоре отправятся вслед за тобой в могилу. Ты будешь испускать последний дух, зная, что никого своим геройским поступком не спас.       — Ублюдок, ты пожалеешь… — Какаши не успел окончить фразу, кулак с силой заехал в лицо, разбивая недавно начавшую затягиваться губу. По полу забарабанила темная кровь, которую Какаши поспешил сплюнуть. Он давно привык к металлическому привкусу во рту, но горячая густая жидкость вызывала приступы тошноты в пустом желудке.       — Закрой свой рот, ничтожество. — Син сплюнул под ноги, едва не задев перепачканную в грязи и крови штанину пленника. — Ты будешь говорить только тогда, когда я позволю, иначе я вырежу твой поганый язык, чтобы ты навеки заткнулся.       Он хотел было еще что-то сказать, но его внимание привлек шум за стенами камеры. Какаши тоже прислушался, но из-за свиста в ушах и частого надрывного дыхания не мог ничего разобрать. В коридоре послышались шаги нескольких человек, в ту же секунду громкий крик разорвал тишину, а за ним и громогласный рев дикого животного. Какаши сразу узнал этот рык, сердце охватили противоречивые чувства: всепоглощающий страх и головокружительное облегчение.       — Майк, что там у вас? — Син выглянул из камеры, настороженно вглядываясь в черноту коридора, но в следующую секунду резко рванул обратно и вздернул Какаши на ноги. Тот почти навалился на Сина, ноги отказывались держать тяжелое безвольное тело. Тут же Какаши почувствовал холодное остриё куная у своего бока. — Только рыпнись, и я вспорю тебя, как животное.       Какаши затопили волны страха и отчаяния. Он ненавидел себя за слабость и беспомощность, но в нынешнем состоянии не мог изменить обстоятельства. Тело казалось чужим, не откликалось на импульсы, подаваемые мозгом, а голос был слабым и едва ли мог покинуть пределы камеры. Все попытки вырваться или предостеречь пришедших на помощь товарищей были до унизительного бесплотными.       Прошло не более минуты, когда в камеру ворвалась троица запыхавшихся и потрепанных, но вполне целых шиноби. Какаши перестал видеть что-либо перед собой, когда поймал на себе взгляд зеленых, переполненных неподдельными ужасом и яростью глаз. В минуты ослепляющего гнева Сакура походила на настоящую фурию, способную снести со своего пути любые стены, но вот глаза опустились к острию куная, приставленного к боку Какаши, и решительность несколько пошатнулась.       — Еще один шаг и ваш Хокаге попрощается с жизнью! — зарычал Син, вдавливая кунай в бок Какаши. Из неглубокого пореза вниз к резинке штанов потянулась тонкая струйка крови, но он даже не поморщился. Даже и боли-то не почувствовал, лишь смотрел в пылающее лицо Сакуры и молился, чтобы с ней ничего не случилось.       — Ах ты, мерзавец, я тебя уничтожу!       Только сейчас Какаши заметил стоящих по обе стороны от Сакуры Наруто и Ямато. Узумаки охватила красная чакра девятихвостого, он в любой момент был готов кинуться на нукенина, но его остановил Ямато, преграждая путь.       —Я не только ученый, но и медик, и знаю все смертельные точки в теле человека. — Син оскалился, впиваясь лихорадочным взглядом в стоящих напротив него шиноби. — Достаточно одного удара куная, чтобы ваш Хокаге больше не очнулся.       Какаши заметил, как Сакура судорожно сглотнула, бледнея на глазах. Видимо, наконец разглядела его и смогла оценить плачевное состояние.       — Мы расправились с твоими людьми, многие сдались по собственному желанию, сказав, что ты силой и страхом удерживал их. — Ямато сделал небольшой шаг вперед, но, заметив, что острие куная вошло в бок Какаши немного глубже, тут же остановился. — Ты остался один и тебе лучше сдаться.       — Я всегда был один, все эти никчемные крысы были лишь моим средством для достижения цели. — Син заскрежетал зубами, струйка слюны стекла из уголка губ к подбородку. В эту минуту он был похож на совершенно свихнувшегося человека. — И я никогда не сдамся, я всех вас утяну с собой в могилу. Так что вам лучше слушать меня, иначе я прикончу этого ублюдка, вы и глазом моргнуть не успеете.       — Давай не будем действовать так импульсивно. — Ямато тщетно пытался докричаться до Сина, но, по крайней мере, тянуть время у него получалось. — Я знаю, через что тебе пришлось пройти и понимаю…       — Ни черта ты не понимаешь! — взревел нукенин, надавливая на кунай сильнее.       — Нет, пожалуйста. — Сакура не могла больше смотреть на мучения Какаши, она сложила руки на груди, словно в молитве, ее губы дрожали, а в глазах плескался всеобемлющий страх. — Мы сделаем все, что ты скажешь, прошу, только не причиняй ему больше боль.       — Ах, так ты и есть та девчонка, что теперь делит постель с этим ублюдком? — Син облизнул пересохшие губы и склонил голову на бок, оценивающе разглядывая девушку. — Такая же ты невинная, как моя сестра, или простая шлюха?       — Не смей ее так называть! — зарычал Какаши, слабо дергаясь в крепкой хватке.       — Положите все свое оружие на пол, — приказал Син, игнорируя его слова. — Сделайте несколько шагов назад, а ты, — он указал пальцем на Сакуру, — подойдёшь ко мне.       — Сакура, это не самая хорошая идея, — начал было Ямато, но она лишь покачала головой.       — Я все решила. — Сакура сделала шаг вперед.       — Не смей ее трогать! — Какаши вновь начал сопротивляться, с замиранием сердца наблюдая, как Ямато и Наруто бросают на пол кунаи и сюрикены, а Сакура медленно, но верно приближается. — Не смей, слышишь? Только я виноват во всех твоих бедах, только я погубил твою сестру, они ни в чем не виноваты, отпусти их.       — Заткнись! — рыкнул Син, следя за Сакурой, которая не отрывала глаз от Какаши.       — Нет! — Какаши дернулся, не обращая внимания на боль. — Нет, Сакура, прошу тебя, беги. Сакура, беги!       Но она не слушала его, медленно шла, борясь с непрошенными слезами, стекающими по щекам. Они мешали четко видеть, но, может быть, это было и к лучшему, так она не видела избитое, все в ссадинах, гематомах, ранах и синяках тело любимого человека.       — Сакура. — Какаши выдохнул, голос ослаб, он чувствовал, как земля уходит из-под ног. Он видел лишь ее приближающееся лицо, мокрое от слез и решительное, как никогда. — Я не позволю тебе этого сделать.       Син не ожидал, что у Какаши найдутся силы на последнее решительное действие. Он сам решил исход происходящего, толкнулся навстречу к кунаю, который вошел в плоть по самую рукоять с легкостью, словно в масло. Син всего на мгновение растерялся, сделал нерешительный шаг назад, разжимая руку. Цепи громко звякнули, разнося по камере скрипучий надрывный стон. Только они не позволили Какаши безвольно упасть на пол. Воспользовавшись замешательством Сина, Наруто первым накинулся на него, Ямато пришлось поспешить оторвать беснующегося девятихвостого, так как Син нужен был им живым, чтобы узнать состав противоядия от сонного бесива.       Сакура была слепа и глуха ко всему происходящему. Упав на колени рядом с Какаши, она одним движением разорвала металл словно нитку, и, опустив его голову себе на колени, приступила в исцелению, судорожно проверяя холодными влажными пальцами слабый пульс на сонной артерии.       — Прости…меня. — Сакура вздрогнула, перевела лихорадочный взгляд на мертвенно-бледное лицо и сглотнула ставший ком в горле.       — Не говори ничего. Береги силы, — как можно тверже произнесла она, однако голос предательски дрогнул, а горячие слезы упали на обнаженную грудь.       — Не…плачь, Сакура. Не из-за меня. — Какаши попытался приподнять руку, чтобы стереть мокрые дорожки с щек, но та безвольно упала вновь на бетонный пол, так и не достигнув цели. — Прости меня, Сакура. Я всегда думал, что тьму в душе компенсируют мои поступки. Я всегда хотел защищать тебя, оберегать, спасать от любых напастей. Но не справился со своей задачей, сам причинил столько боли. Не смог сохранить то, что имел. Не смог стать достойным твоей любви. Знаешь, я только сейчас понял, что нужно быть поистине сильным человеком, чтобы полюбить и поделиться своей любовью с другими. Я не прошу принять мои чувства, я просто боюсь не успеть сказать тебе то, что давно уже держу глубоко в сердце. Я люблю тебя, Сакура. Люблю всем сердцем и душой. Люблю так, как никого и никогда не любил. Люблю, Сакура, люблю… Сакура.       Это было последнее, на что хватило сил, но, признавшись во всем, излив самому дорогому человеку душу, Какаши и сам почувствовал легкость и умиротворение. Ради этого стоило жить, ради этого не страшно было и умереть.