Дай мне руку (я пожму её)

      — Это не лучшая идея, Фригг! — Фрейя ходит из угла в угол, пересчитывая свои шаги и внимательно разглядывая мраморный пол. — Я не должна была тогда слушать Фрейра и сейчас мне не пришлось бы оправдываться!       Фригг и Фрейя были самыми красивыми женщинами в Асгарде: воины пели им песни о неземной любви, неведомом благородстве и очаровании. Никто, абсолютно никто не смог бы ответить на вопрос «кто из них лучше?», но только они сами если и не давали ответ, то с лёгкостью могли бы перечислить свои минусы и плюсы.       Фригга была более сдержаннее и явно умела держать язык за зубами; женщина говорила исключительно по делу и не позволяла себе выплескивать эмоции направо и налево.       Фрейя являлась слишком эмоциональной и открытой вне зависимости от своего добродушия и наивности.       Рыжие длинные кудри и голубые глаза жены Одина нисколько не уступали платиновым прядям и зелёным глазам — безо всяких сомнений они были прекрасны вне того, кем являлись на самом деле. Не сыскать во всех девяти мирах девушек и женщин, что смогли бы поравняться своей красотой с ними.       — Тогда зачем ты просила меня об этом, Фрейя? — Фригга была строга с ней.       — Я хотела увидеть её хотя бы один раз за все эти годы. Я хотела хоть раз убедиться в том, что моя дочь жива и здорова. Ты должна меня понять хотя бы как мать, Фригга! — светловолосая женщина с каждым словом повышала тон, оседая на стул, с которого соскочила несколько минут назад.       — Как мать, Фрейя, я понимаю только то, что на своих детей надо не просто смотреть раз в двадцать лет, а принимать участие в их воспитании. Твоя дочь должна знать правду, раз ты решилась на этот шаг, а не быть минутным экспонатом. — женщина не повышала тон, продолжая сидеть на месте; она была твёрдо намерена настоять на своём.       — Она не примет меня, — еле слышно произносит богиня любви, кладя голову на свои руки и зарываясь пальцами в волосы. — Я совершила самую большую ошибку и не знаю, как с этим справиться.       Средь этой мысленной суматохи помещение, в котором они с Фригг находились, казалось ей клеткой. Яркие лучи солнца ослепляли, расплываясь по всем покоям. Маленький круглый стол был завален фруктами: богиня войны и любви не могла жить без яблок и апельсин.       — Я думаю, у неё не менее доброе сердце и душа, милая, — тяжело выдыхает Фригг, положив ладонь на голову Фрейи. — Поверь мне, я не меньше переживаю о своих детях. Тору и Локи выпала тяжёлая участь, но я уверена, что они справятся, а вместе с ними должна справиться и я.       После они говорили долго: о предстоящей свадьбе, о том, что станут делать их дети и о том, что станут делать они сами.       Солнечный день сменялся тёмной ночью, жители Асгарда погружались в сон и только несколько из них не спали.       Иден действительно выспалась и сейчас, не имея возможности выйти из комфортабельной комнаты, сидела, разглядывая стену. Слабый тусклый свет озарял большое помещение, открывая взору книжный шкаф, камин, массивный дубовый стол и дверь, ведущую в ванную комнату.       Рыжий котёнок свернулся в клубочек и мирно сопел в углу комнаты на квадратной бархатной подушке.       Ида была обеспокоена. Не было ни телефона, ни компьютера, ни любой другой вещи, чтобы позвонить в полицию — в голове вертелись недавние воспоминания, картинки голландской глубинки и отец, которого увозили в машине скорой помощи. Завтра, в двенадцать, она должна быть у него в палате и держать его за руку; говорить о том, что всё хорошо, но сегодня она даже не знает о своём местоположении.       — Папочка, — в пустоту произносит Ларсен, обняв ноги руками и уткнувшись носом в колени.       Ей страшно. Страшно так же, как было в шестом классе, когда маленькой Иде устроили тёмную; так же, как и в пятнадцать, когда Од ушёл в двухнедельный запой не оставив и копейки; как во снах, в которых у неё никого нет.       Дверь из комнаты заперта. Иден знает об этом не первый час — она несколько раз дёргала ручку и даже пыталась выбить её своим бараньим весом. Её оставили здесь погибать?       В голове Ларсен крутятся различные варианты событий и с каждым новым ей хочется плакать. На двадцатом варианте она позволяет сделать это, не поднимая головы. Тихо всхлипывает, накручивая и не слыша того, что помимо неё и кота-вредителя в комнате появился ещё один персонаж.       — Иден.       Голос Фрейи неуверенный — она до последнего не понимает, что может произойти. Женщине страшно не меньше.       — Вы? — Ида поднимает взгляд на вошедшую «богиню», крепче сжимая ноги. — Что Вы сделали? Почему я здесь?       — Послушай, мне правда тяжело объяснить всё это, — Фрейя садится на край кровати и наблюдает за тем, как Ид отодвигается дальше от неё, — но я обязана.       Ларсен молчит, а богиня любви опускает глаза в пол, сцепив руки в замок. Внутри играют не самые яркие краски; даже члену небесной канцелярии бывает стыдно.       Её рассказ долог и кажется полнейшей чепухой, но это правда, самая настоящая и пресловутая правда.       Фрейя начинает рассказ со знакомства с Одом — отцом Иден. Говорит о чудесном Ванахейме, в котором приняли её возлюбленного, до одури похожего на самого Одина, о том, что её родной брат был единственным, выступающим против этих отношений и считал Ода отбросом всех девяти миров, поскольку тот обманом заслужил любовь богини. Рассказ плавно перетекает в позитивное русло; Фрейя с придыханием говорит о рождении Иден и о том, что Фрейр, угрожая смертью её любви и долгожданному ребёнку, заставил отправить их обратно в Мидгард, иначе он совершит необратимое.       Весь разговор Фрейя винит себя и только себя, временами проклиная родного брата. Она ненавидит его, и если однажды ей удастся отомстить — богиня сделает это, несмотря на все положительные аспекты (которые, наверно, уже исчерпали себя).       — Папа говорил, что богов не существует. Только в нас самих. Чёрный и белый. Я не могу переварить всё сказанное Вами, простите.       — Мне жаль, — кротко произносит Фрейя, наконец поднимая глаза на родную дочь, — когда выдался этот шанс, я загорелась идеей наконец-то увидеть тебя. Побыть рядом хоть немного. Ты не обязана принимать всё это, прости.       Женщина разочарованно выдыхает и плотнее закутывается в шерстяную ткань, вставая и направляясь к выходу.       — Завтра ты сможешь отправиться домой. У Ода всё хорошо, ему стало лучше. Он будет ждать тебя, — не оборачиваясь, произносит она; голос богини дрожит и на глаза накатывают слёзы.       — Постойте, — Ид вскакивает с кровати, разглядывая спину женщины, — если всё это правда, не вымысел, не дурацкий сон — если Вы моя настоящая мать, в конце концов, то почему Вы не смогли прийти раньше? Почему Вас не было в моём детстве, почему?       — Потому что мой брат — жестокий человек. Больше всего мне хотелось, чтобы ты и Од, — имя возлюбленного дается ей тяжело, — были живы.       — Что изменилось сейчас?       — Сейчас это дело не только моего сердца, но и государства. Мы уже говорили тебе о просьбе, Иден, — голос её всё ещё дрожит.       Фрейя обманывает сама себя. Ещё до суда она говорила об этом с Фриггой и Тором и тогда, когда Один озвучил решение, у богини появилась надежда. Трепещущая изнутри, создающая радость и живое волнение.       — Я согласна выполнить любую просьбу, если отец будет здоров и всё сказанное Вами действительно окажется правдой.       Иден была наивной, и даже сейчас, когда всё было больше похоже на бред сивой кобылы, у Ларсен появилась маленькая надежда на здорового отца и на то, что у неё наконец может появиться мать.