Веселые будни одного Юнги

Когда Юнги только начал выплывать из состояния глубокого сна, он сразу же почувствовал эту боль, что жгучими фейерверками взрывалась у него в голове, распространяя болезненные импульсы по черепной коробке. Он очень плохо помнил свои последние минуты в сознании, но при этом четко осознавал, что, кажется, тело все-таки не выдержало и отправило его в принудительный сон, но все же, не смотря на прочные заслонки разума, крики и какое-то непонятное копошение всплывали в памяти, блеклыми, черно-белыми картинками. А еще в сознании четко, и как не странно красочно и во всех подробностях всплывало лицо Чимина, донельзя испуганное и такое очаровательное в своей растерянности. Его шоколадные глаза были широко раскрыты и смотрели на Юниги с очевидным беспокойством. Еще, кажется, Мин что-то говорил, но память упорно отказывалась воспроизводить сказанные слова в голове, но Шуга и не сильно стремился вспомнить, бросив это дело после очередной вспышке головной боли. Зато, вместо сказанного он вспомнил, как тяжесть чужого тела прогнула поверхность кровати, на которой он лежал, и прильнуло к нему, остужая горячее от лихорадки тело. И вот сейчас, вспомнив это, Шуга почувствовал некоторое замешательство и смутные догадки, которые начали заползать к нему в голову, способствуя новым болезненным спазмам. Мин лежал на боку и его глаза все еще были плотно закрыты, но ему и не надо было видеть, чтобы чувствовать, как кто-то глубоко дышит, прижавшись к его груди и обдавая ее горячим, размеренным дыханием, сквозь ткань неприятно липнувшей к телу водолазки. Через секунду этот кто-то завозился под его боком, прижимаясь к Мину еще плотнее и чуть вытягиваясь, задевая макушкой подбородок Юнги. Шуга думает, что это более чем провокационная поза и хоть он все еще не открыл своих глаза, это не мешает ему довольно детально представить себе, то положение, в котором он сейчас лежит с Чимином. А то, что это именно Чимин, Шуга не сомневался ни на секунду, потому что только от этого мальчишки, так отчетливо для самого Мина, пахнет мятой и клубникой. Он и понятия не имеет, почему от младшего пахнет именно так, но каждую их встречу, он, даже не замечая, старался вдохнуть этот запах как можно глубже, он странно его успокаивал. И даже тогда, в их первую встречу, когда заплаканный Чимин сидел в его машине, Шуга с каким-то трепетом вдыхал незнакомый запах, еще даже не понимая, что он исходит именно от мальчишки. Вот и сейчас, Юнги, не имея возможности контролировать своего желания, зарывается носом в немного жестковатые рыжие волосы, и с жадностью начинает дышать этим запахом. Он вдыхает так глубоко, как будто пытаясь впитать приятный аромат в себя, закутаться в него. Он был готов пролежать так ни одну минуту, но за стеной вдруг что-то зазвенело, кажется, разбившись, и это быстро привело в норму вновь уплывающее в безмятежный сон сознание. Он резко открыл глаза, чуть подаваясь назад от слишком доверчиво жавшегося к нему, теплого тела, но быстро останавливаясь, когда из-за резкого движения голову прошибла такая боль, что захотелось плакать. Она и в сравнение не шла с тем покалыванием, которое теперь казалось легким дискомфортом, по сравнению с тем, что было сейчас. Сердце забилось в таком бешеном ритме, что стало даже тяжело вдохнуть, а звук пульса раздавался в ушах барабанной дробью, в то время как в плотно сомкнутых глазах поплыли радужные круги, кольцом обхватывая глазные яблоки. Ощущения были почти такими же, как если бы он резко поднялся и со всей силы врезался во что-то головой, но Мин лежал, а неприятная боль и разноцветные круги не пропали даже через несколько минуту. Ему оставалось лишь неподвижно лежать и плотно сцепить зубы, чтобы не завыть раненным зверем, так больно ему не было наверно даже тогда, когда на одной из стычек их группировки с какой-то уличной бандой, которая возомнила себя королями, в него выпустили две пули, попадая в правое бедро. Правая нога инстинктивно дернулась от воспоминаний и Мин, на такую мышечную реакцию лишь усмехнулся. Юнги отвлекся на воспоминание и не сразу заметил, как теплое тело вновь прильнуло к нему, но очнулся он сразу же, как почувствовал волосы, начавшие щекотать кончик его носа. В голове замелькала мысль, что Чимин слишком странный, раз так доверчиво льнет к нему, только вот Юнги соврал, если бы сказал, что это не грело его изнутри, раздувая в оледеневшей душе теплый огонек. Шуге все еще было нехорошо, а тяжесть в груди не позволяла нормально дышать, делая его вдохи-выдохи скрипучими и надрывными. Поэтому чтобы успокоить собственный организм, Юнги стал прислушиваться к размеренному дыханию Пака и приглушенным из-за толстой, бетонной стены, голосам, в которых он распознал Анну и Хосока. Юнги сразу понял, что те о чем-то спорят, так как голоса друзей то резко повышались, то так же резко понижались до неразличимого шепота, который, все же преобладал в их споре и лишал Шугу всякой возможности ухватиться за нить их разговора. Мин почти снова заснул, убаюканный этими шорохами, когда почувствовал, как давление в глазах начало спадать, а удары сердца больше не сопровождались вспышками боли и тяжестью, поэтому, поерзав по нагретой кровати, он медленно приоткрыл глаза, узнавая в нечетких очертаниях мебели, свою комнату в здании их группировки, в которой он ненавидел оставаться из-за возможности нападения. К тому же, он больше предпочитал тишину, которая вакуумом поглощала его квартиру на последнем двадцатом этаже, превращая ее почти в рай для Юнги. Здесь же, всегда было шумно, так как здесь жили Тэхен с Хосоком, которые чисто из лени не хотели покупать свои собственные квартиры, хоть на их счетах и были, чуть ли не астрономические суммы, что пополнялись, почти каждый день. Но все же, несмотря на постоянный шум и гам, царящий здесь, после сложного дня и еще более сложного отчета перед Намджуном, он летел сюда, насколько ему позволяли оставшиеся силы, и даже не раздеваясь, забирался, в слишком мягкую для него кровать, моментально отключаясь, в такие моменты у него даже получалось, полностью абстрагируясь от шума, что царил за стенкой. Юнги дождался того момента, когда его взгляд станет более четким и еще раз оглядел комнату, предметы уже не пытались превратиться в причудливые кляксы и это несказанно радовало Шугу. В комнате было тепло, а приятный полумрак, созданный плотными, синими шторами, из-за чего вся спальня была окрашена в этот оттенок, создавал в Юнги представление некоего подводного царства, где все звуки словно сквозь толщу воды и где только он… И Чимин, слишком любопытный, слишком трусливый, но при этом смелый в своих словах, слишком добрый, слишком… Красивый. Он для Юнги одно сплошное «слишком», поэтому он не может поддаться, потому что понимает, если подпустит слишком близко, все, что он так долго и кропотливо выстраивал в себе, разрушится, превращаясь в пыль, обнажая душу и выпуская самое кровожадное и страшное чувство, которое только существует для Юнги. Чувство вины, которое поглотит и в конечном итоге убьет его, хотя, кажется, оно уже начало запускать в него свои лапы, кровожадно скалясь, вываливая на него всю тяжесть совершенных грехов. Поэтому, он просто не имеет права прикоснуться к этим рыжим волосам, чуть смуглой коже, красивому лицу и этим пухлым губам, которые непреодолимо хотелось терзать до крови и раздвигать языком, вырывая звонкие стоны, и чувствовать, как под ладонями выгибается гибкое тело. Юнги как будто головой об пол приложили, когда он почувствовал зарождающееся возбуждение, приятной истомой собирающееся внизу живота. Судорожный вздох вырвался из его груди глухим рыком, пока сознание продолжало рисовать для Мина более чем возбуждающие и будоражащие сознание картинки в главной роли с Чимином, который, не подозревая не о чем, все плотнее придвигался к лежавшему на спине Юнги, и почти что залезал на него сверху. Но Мин, вместо того, чтобы скинуть мальчишку, позволил ему закинуть на себя ногу и расположить голову на плече, перекидывая руку поперек груди, в которой предательски екнуло сердце. Юнги злился на самого себя за то, что оттолкнуть, встать и покинуть комнату со спящим в ней парнем почти невозможно, почти, потому что чувство самосохранения имеет над ним слишком большую власть из-за условий, в которых он вырос. Этот инстинкт, спасающий его жизнь на протяжении многих лет, породил в голове странный звон, вырвавший Мина из будоражащих разум картинок, возвращая в реальность, в которой Чимин — это табу, которое, ради собственного спокойствия, нельзя нарушать не при каких обстоятельствах. Поэтому, до скрипа эмали сжав зубы и издав странный звук, напоминающий рык разочарованного животного, Юнги, стараясь не разбудить парня, начал выбраться из его объятий, в которых, признаться честно, ему хотелось остаться гораздо больше, чем вставать с нагретого места и покидать, располагающий ко сну, полумрак комнаты. Справившись, наконец, с опутавшими его конечностями, Мин, с особой осторожностью, дабы не беспокоить, только переставшую болеть голову, попытался встать с постели. Вот тут-то он и понял, насколько ослабело его тело из-за истощения, до которого он сам себя и довел. Ноги, когда-то крепкие и надежно держащие его на земле, дрожали и для собственного тела ощущались сейчас чем-то инородным. И поэтому не удивительно, что каждый шаг по направлению к двери казался сущей пыткой, суставы в коленях хрустели, а слабость в мышцах не позволяла сделать хотя бы один нормальный шаг, казалось, что он вот-вот упадет, так и не приблизившись к выходу.  — Блядь, тело вообще не слушается, ощущение, будто я лет пять в коме провалялся. — Прошипел Юнги, продолжая бубнить себе под нос, но услышав, как за спиной завозился потерявший его Чимин, замолчал и тяжело вздохнув, покинул комнату, попадая в залитую дневным светом гостиную. Здесь все как обычно, ничего не изменилось хоть он, и был тут в последний раз, кажется, месяца два назад, а может и больше. Пробегаясь взглядом по уже порядком позабывшемуся интерьеру, Юнги наткнулся на две фигуры, которые с выражением крайнего удивления на лице, без какого-либо стеснения пялились на него, застыв с поднесенными к губам стеклянными стаканами, наполненными жидкостью янтарного цвета. — Что Анна, ребенка спаиваешь, не крепковат ли для него коньяк будет? — Собственный голос, казался совсем чужим, хриплый, уставший и ниже еще на пару тонов, чем обычно. — Чего уставились то, как будто призрака увидели. На лицо, скорее по привычке, чем по желанию налезла саркастичная улыбка, только теперь, она казалась, смотревшим на Юнги друзьям до ужаса и болезненных уколов в груди, вымученной, как будто за ней скрывалась вся усталость этого мира и возможно, от части, они были правы. — Хен, почему ты не спишь, почему встал, как ты себя чувствуешь, ничего не болит? — Хосок среагировал почти моментально, он, с тихим звоном, поставив на поверхность столешницы свой стакан, сразу же бросаясь к Юнги, начиная вертеться перед ним беспокойной юлой, выпытывая из Шуги хоть слово о его самочувствии и о чем-то громко восклицая, забавно размахивая руками и хмуря домиком брови. От такой прыти младшего у Мина даже опять голова закружилась, поэтому он, что бы не повторить своего утреннего выпада из реальности, на этот раз по вине Хоупа, поймал младшего под локоть, намекая, чтобы тот остановился. — Со мной все в порядке, но если ты не перестанешь так громко говорить, у меня опять может начать болеть голова, ты же этого не хочешь? — Получив на свой вопрос уверенный кивок головой, Юнги ласково улыбнулся, такое выражение не часто появлялось у него на лице, в силу замкнутости характера, поэтому Хосок, даже слегка опешил от такой резкой смены настроения, а Мин, вообще даже не заметил, что колкость на его лице сменилась мягкой полуулыбкой. — Я в душ, одежда, кажется, начала сливаться с моим телом. — Юнги презрительно поморщился и фыркнул словно кот, почувствовав от своего тела не самый приятный запах, оттягивая вымокшую горловину водолазки, а затем, шоркая ногами по паркету, пошел к двери, которая по его воспоминаниям, являлась ванной. — Хорошо, тогда я схожу, и чуть позже принесу тебе вещи. — Протараторил Хосок, направляясь к двери, за которой все так же спал объект всех противоречий, что топтали душу Юнги, не позволяя принять хоть какое-то решение. Вспомнив о парне, Мин, остановился перед уже открытой дверью, ведущей в отделанную, кафельной плиткой, комнату и, повернув голову, окрикнул Хоупа. — Только не разбуди Чимина. — Эта просьба вырвалась из его уст сама собой, спровоцированная той зарождающейся нежностью, которая скребла стену, в душе Мина, изнутри, стремясь вырваться к рыжеволосому мальчишке и поглотить. Может поэтому он даже не обратил внимания, с каким трепетом были произнесены эти слова. Зато, скрываясь в ванной он, краем глаза заметил, как на губах Анны заиграла добрая улыбка, и с них же слетел смешок. Дверь за ним закрылась, оставляя наедине с собой, но он все еще слышал, как за дверью спокойно передвигается Анна, шаркая мягкими, белыми тапочками по полу, видимо, убирая так и не выпитый до конца алкоголь и как с грацией слона по гостиной скачет Хоуп и, видимо, спотыкаясь о край пушистого ковра, что лежит перед диваном, смачно материться, затем Юнги слышит хлопок от подзатыльника, вслед которому начинаются возмущения. — Вот ведь идиоты. — Посмеиваясь, Юнги отходит от двери, и, превозмогая слабость в теле, стягивает с себя одежду, которая настолько прилипла к телу из-за уже подсохшего пота, что с некоторых мест та отлеплялась с неприятным натяжением кожи. Юнги только сейчас понял, что никто даже не потрудился снять с него обувь, положив на кровать прямо в ней и именно эти несчастные кеды, были самым трудным его испытанием, так как ослабевшие мышцы, еле держали его, он даже чуть не упал, пока присаживался на корточки, а уж как захрустели его кости и суставы, казалось, что Юнги вот-вот развалится и превратиться в груду костей и мяса, как не гляди такая перспектива его не радовала. Он чувствовал себя чертовым инвалидом, но все-таки справился, так и не позвав на помощь, хоть и не без усилий. Вода в душевой кабинке уже включена до предела, распространяя по комнате густой пар, оседающий на кафеле маленькими капельками, но Юнги не спешит забраться под горячий душ, смывая с себя липкую пленку, рассматривая отражение своего обнаженного тела в зеркале. — Ну и до чего ты себя довел, а? — Он уже не первый раз, ведет такие монологи сам с собой, но сейчас, они почему-то откликаются в нем чувством вины к самому себе, к собственному телу и как не странно к людям, что окружают его. — Ты же умрешь, сдохнешь, как собака и ничего от тебя в этом мире не останется, кроме отчаяния и смерти. Скольких ты убил, хотя нет, скольких ты еще убьешь, может пора остановиться? — Отражение изменилось моментально, оно смотрело со скептицизмом и изогнутыми в надменной насмешке губами, как бы говоря «а сможешь?» И Юнги ничего не мог ответить сам себе, так как знал, не сможет, не сейчас это уж точно. Улыбка сошла так же быстро как и появилась, а собственное отражение теперь казалось чужим, уставшие глаза не принадлежали ему, в них не было больше ни намека на желание жить или продолжать бороться за эту самую жизнь, тело исхудало настолько, что кожа облепляла кости плотно прилегающей пленкой, да и сама кожа была какой-то серой, а длинные волосы, придавали отвратительной неряшливости и небрежности к собственному телу. Юнги был противен он сам и не только внешне, но и внутренне, он чувствовал, что в нем разлагается душа, она становится слабой, лишая его возможности делать то, что он привык, убивать, делать это хладнокровно и без вреда для себя. Хотя, кого он обманывает, он знал, что все те оборванные жизни, когда-то захотят отомстить ему за перечеркнутую судьбу, только вот Юнги совершенно не был готов к тому, что это произойдет так рано. Шуге не хотелось умирать, но с каждым днем силы покидали его все больше и не сильно хотели восполняться. — Юн, я принесла вещи, можно войти? — Голос Анны прервал зрительный контакт с самим собой и Юнги, тяжело вздохнув, забрался в кабинку душа, прикрывая за собой дверцу с уже успевшим запотеть полупрозрачным стеклом, и давая на вопрос положительный ответ. — Да уж, выглядишь как скелет. — Проворчала женщина, откладывая принесенные вещи на столик и попутно разглядывая очертания фигуры младшего, которая, из-за искаженного узорами стекла, выглядела еще худее. — Спасибо за комплимент, я и сам в курсе. — Длинный монолог с самим собой сделал свое дело и голос его уже не походил на голос мертвеца из-под крышки гроба, но все же он не утратил своего усталого тона. — Знать это одно, а вот делать с этим что-то уже другое, поэтому с сегодняшнего дня, ты начинаешь усиленно питаться. — Женщина села на крышку коробки для грязного белья и скрестив руки на груди, с недовольной гримасой уставилась на размытый силуэт. — И только попробуй мне перечить, не забывай, я всегда ношу с собой веревку, да и в таком плачевном состоянии связать тебя труда не составит даже мне. — Я не могу есть, ты же знаешь, меня вывернет максимум минут через пять, если не меньше, хотя, если ты хочешь полюбоваться содержимым моего желудка, то мы всегда можем поспорить на время, через которое мое тело решит распрощаться со съеденным. — При мыслях о еде его желудок болезненно свернулся, но не от голода, а от тошноты, которая горьким комом подбиралась все выше к глотке. — Ты придурок, почему не можешь понять, что от твоей смерти никому лучше не будет и грехи свои ты так не искупишь? — Дверца душевой кабинки с грохотом раскрылась, открывая Юнги обзор на черные от злости глаза, вокруг которых собирались еще еле заметные полосы морщинок и нахмуренные густые брови. — Я не хочу видеть, как мой младший брат чахнет у меня на глазах, но ты, тем не менее, продолжаешь игнорировать мои наставления. Да и доктора О ты не слушаешь. Что, гордость в одном месте взыграла настолько, что ты не хочешь принимать даже нашу помощь? Анна была ниже Юнги всего на пару сантиметров, но сейчас именно он чувствовал себя меньше. Женщина облокотилась руками по обе стороны проема, перекрывая Мину, пути отступления, но парень и не собирался бежать так же упрямо, как и Анна, смотря в глаза напротив. — Пойми только одно Юнги, если ты умрешь, никому не будет дела до того, насколько гордым ты был. Все будут считать, что ты идиот и недоумок, раз довел себя до такого состояния, а еще они будут считать тебя несчастным, запутавшимся в самом себе мальчишкой, и знаешь что, они будут правы. — Анна видела, как в глазах младшего сверкнуло то, чего она уже давно не видела, не сарказм, раздражение или усталость, а долгожданное упорство, желание доказать всему миру что выживет, взойдет на вершину. Пусть этот блеск появился всего на секунду, и пусть, Анна увидела в нем того, прежнего Юнги, всего на секунду, но этого пока достаточно, ведь не возможно вернуть тягу к жизни за один день, и она это знает. Постепенно, шаг за шагом и у них все получится, ведь не зря в этих темных глазах, непроизвольно появляется нежность, когда они направлены на странного, рыжеволосого мальчонку, появление которого, может стать спасением для них всех. — Что ж, думаю, ты меня услышал. — На ее губах расцвела мягкая улыбка, которую можно увидеть только у матерей, смотрящих на своих детей со всей присущей им любовью и заботой. Она протянула руку и потрепала мокрые волосы, на которые все еще лилась горячая вода. — Мы любим тебя Юнги, для всех нас ты особенный, мы не сможем без тебя, поэтому, хотя бы пока ты не поймешь ради чего существовать, живи для нас. Женщина развернулась, чтобы уйти, но остановилась у самых дверей, замерев с уже повернутой ручкой в руках, она резко повернула голову обратно к парню и, окинув его быстрым взглядом, лукаво ухмыльнулась. — А ты вырос Юнги, тебе бы еще вес набрать, чтобы не быть похожим на ожившего мертвеца, привести мысли в порядок и можешь смело отправляться в путь к покорению юного сердечка, хотя, как мне видится ты уже примерно на пол пути, так что быстрее разберись со своими тараканами и не мучай ни себя, ни Чимина, а то ведь он еще так молод, его терпение не так хорошо развито как у взрослых и он может просто не дождаться тебя.  — Блядь, Анна, старая извращенка! — Юнги с дребезжанием стекла закрыл дверцу, которая до этого все еще была раскрыта, но как только до него дошел смысл сказанных Анной слов, Шуга вновь приоткрыл дверь, высовывая из нее голову, надеясь узнать у женщины, с чего она вообще взяла, что ему нравится этот плаксивый ребенок, но девушки уже и след простыл, поэтому, ничего не оставалось, кроме как спрятаться обратно, под горячи струи, переваривая все услышанное. Юнги не дурак, не слабак, но он действительно запутался в своих ощущениях. Они создали в его голове настоящий лабиринт и оставили Шугу один на один с самим собой. Один, из его внутренних коридоров ведет к Чимину, которого хочется до зубного скрежета и, не потому что у Юнги давно никого не было, а потому, что тянет непреодолимо сильно и видимо настолько, что даже Анна заметила. Но одновременно с этим чувством, есть инстинкт, который кричит «нельзя». Вот Мин и мечется, между двумя этими настолько разными путями без малейшего понятия какой из них приведет его к хорошему концу, а не к сырой земле. Но сердце уже знает куда ступить и не важно, что будет говорить мозг, оно все равно поступит по своему, потому что только с одним человеком, оно бьется так неистово, заставляя Юнги вновь чувствовать жизнь.