Ролевые игры

      В его возрасте... А, впрочем, Кэрол решила не судить ни его возраст, ни его работу, ни внешность, ни прошлое, потому как поняла: если ты сама всю жизнь прожила во лжи, нельзя упрекать кого бы то ни было в его честности перед самим собой. В итоге Кэрол просто думала о нём, раз за разом вцепляясь в эту его искренность и проклиная собственную жизнь, безнадежно и давным-давно опутанную фальшью из блестящей карьеры, прилизанных снаружи и пустых внутри ухажеров, ироничных насмешек над своей не сложившейся личной жизнью в кругу вечно беременных и увешанных детьми подруг. Нельзя было сказать, что Кэрол этого не хотела, но было уже поздно, хотя, когда он вжимал в стену, где-то в груди теплилась надежда, что шанс всё-таки есть и, может, когда-нибудь, конечно, несколько позже... Однако с ним ничего не получалось загадывать и оставалось лишь увлеченно наблюдать за тем, как он молчит, как он двигается, как он перебирает слова вслух, взвешивая их и хмыкая себе под нос, как он дышит, как он курит, как он молчит, молчит, молчит, даже не подозревая, насколько сильно им поглощена та, что сидит под боком на скамье в усталом осеннем парке.       Когда он коснулся её впервые серьёзно, но неумело и неловко, Кэрол совсем растерялась, забыв, как отвечать на какие бы то ни было касания, и задумчиво замерла в ожидании подсказки, однако дальше действовать пришлось всё же самой — его лимит был исчерпан. Он вообще быстро сдавался, будучи не уверен, можно ли ему, нужно ли Кэрол, возможно ли вообще что-то подобное в его жизни, но только спустя время понял, что можно, нужно и возможно, каждый раз, как в последний, врезаясь тем самым колючим осколком прозрачной стеклянной правды в ту самую расписанную по минутам ложь Кэрол. Ведь что такое мужчина, прежде никогда не знавший ласки и нежности? Это самый чуткий и внимательный человек, пристально следящий за твоим даже самым маленьким шагом, преданный, но непокорный. Кэрол не знала, был ли таким любой из подобных — таким был он, и ей это стало необходимо.       То, что происходило, Кэрол втихомолку и только про себя называла любовью, боясь, - а страх был давно исключен из её привычной картины мира, - что, скажи она это вслух, и всё рассыпется горькой морской солью, облаченное в усмешку или потерянный вид, что это всё, выстроенное за много долгих месяцев, будет уничтожено столь категоричным, если не пресловутым и от этого слишком сухим, выражением. Очень теплое, очень яркое, ничуть не саднящее и пылкое чувство заставляло забываться, становиться мягче, трепетнее, светлее, как пляж у морской бирюзы, где тихо шелестели волны — свои же робкие признания для самой себя. К счастью для Кэрол, он не был младшим братом, несвоевременным отцом или кем-то другим, с кем никак нельзя было строить подобных имеющимся отношений; к великой радости он никогда не набивался на роль всего лишь друга, всего лишь родственника, и за это Кэрол невольно его боготворила, не обращая внимания ни на дырчатую местами, словно эмменталь, одежду, ни на жесткие от тяжелого труда, которого Кэрол сама не знала, ладони и пальцы.       Однажды вспомнив невольно о пользе чтения, Кэрол подцепила в книжном магазине случайную книгу, расплатилась за неё и открыла уже дома, мгновенно пожалев о покупке. Такое надувательство было выдержать сложно. Разве так пишут про любовь? Разве есть хоть капля такой дорогой нынче правды в этом чтиве? Усмехнувшись собственным мыслям, Кэрол тогда быстро вспомнила, что нельзя найти правду за пятнадцать долларов на стеллаже, нельзя, отдав бумажки и монетки скучающему продавцу в летах, получить хоть что-то стоящее взамен. В тот же вечер Кэрол, не мешкая, объяснилась с ним, и он понял её рассуждения от начала до конца, кивая очень улыбчивой и ясной теперь головой. Эта же голова упорно всегда поворачивалась в сторону ажурного массива леса, изумрудного или золотого, в узорах цветных трав покрывала степи, в сторону любого, кроме человека, живого существа, и он, хозяин, кажется, всего этого истинного богатства, указывал пальцем вдаль, рисуя незамысловатой, но отчего-то правильной речью своё видение искусства, заставляя таять и улыбаться в ответ.       Пожар, будь он новым владельцем единственного в округе дома или даже владыкой сотни гектаров жмущихся друг к другу от страха деревьев, сминая собой всё, до чего может дотянуться, оставляет после себя тяжело вздыхающую, но наконец свободную почву, даруя той шанс прийти в себя, встрепенуться и создать что-то новое, непременно молодое и лучшее. Когда Кэрол, укутавшись в шерстяное пончо, смотрела в огонь камина нового дома, живущего своей жизнью спасительно далеко от шумного города, ей в треске поленьев слышался его счастливый смех, укрывавший собой надежно и навсегда.