Сквозь замочную скважину

Они были в относительно просторном купе. «Совершенно пустая трата денег», — подумала Ева, наблюдая из окна хвост поезда, что мчался позади, только-только заезжая на крутой поворот. По обе стороны рельсовой колеи раскинулись широкие поля и угодья, окутанные последними каплями осеннего тепла. Ноябрь был в зените, а, значит, скоро этих земель коснётся мороз, и холода сменят собой мягкую осеннюю сырость. Еве хотелось верить, что им не придётся задержаться во Франции до зимы. На юге едва ли так славно, как в глубинке, там влажный, практически субтропический климат, извечный морской бриз и высокая концентрация богатых болванов. Чувство пустоты и лёгкой меланхолии овладело Евой. Она вновь сидела напротив Мориарти, но теперь всё было куда проще, чем в том самолете три недели назад. Париж маячил серым бельмом далеко позади, а Британия, казалось, и вовсе была забыта. Ева глядела на свои холодные руки и терялась в сиянии тонкого кольца. Кусочек прошлого, что ещё не пропал в вихре перемен, он напоминал ей о том, что положено забыть. Мечты, любовь, нормальная жизнь — три тонкие нити, что превратились в воспоминания и держали её на месте. Как же прозаично и глупо думать об этом, но иначе она не могла. Ева способна выполнить самое безумное задание безукоризненно точно, но бороться с собой так и не научилась. Ей легче абстрагироваться от личных проблем, чем решать их. Именно поэтому сейчас, в этот самый момент, она просто стянула кольцо и бросила его в карман сумки, а не выкинула через окно поезда, как планировала сделать. Оно давило на неё, от металла жгло палец, а бриллиант то и дело впивался в кожу руки, вызывая жгучую боль. Болотно-изумрудное марево за окном мелькало так быстро, что и не уследишь. Пустынная равнина вскоре сменилась широкой лесополосой. Ехать оставалось всего три с половиной часа. Еве надоело созерцать серую осеннюю картину гораздо быстрее, чем она ожидала. Сложно поверить, но лучшей заменой столь обычному и незатейливому занятию стал разговор с Джеймсом. Ева стойко ощущала, что после Парижа их отношения, рабочие или личностные, сместились с отметки «обоюдное терпение» к пункту «спокойное принятие её (его) существования». Нечто всё же стало проще: исчезло излишнее напряжение, которое сводило к бессмысленным угрозам разговоры, оживилось и их бытовое взаимодействие, пусть и весьма заурядным образом, — традицией стала готовка Евой утреннего кофе. Сейчас она почти полностью была уверена, что настало время прояснить кое-какие детали их путешествия и настроить себя на предстоящее задание. — Джеймс, — Ева неожиданно осознала, что её голос сел. Это была не простуда — скорее, следствие долгого молчания. Она прочистила горло. — Могу я… — Что? — Монако. Что будет там? — Ты нашла то, что я просил? — Ты про того бизнесмена, Трумана? — Да. Ева заглянула в свою сумочку вновь и достала оттуда несколько сложенных вчетверо листов. Она в который раз пробежалась взглядом по тексту, после чего заговорила. — Он не очень публичная личность, так что я нашла не особо много. Он — канадец с британскими корнями. Поднялся в начале девяностых, сперва играл на фондовой бирже, потом связался с Трампом и заработал свой «первый миллион» на строительстве. Вскоре прекратил сотрудничество и создал свою компанию. Курировал строительство свыше полсотни крупнейших высоток Канады и Америки. Сейчас Ларс Труман владеет крупнейшей сетью строительных фирм в Штатах, время от времени пишет статьи в бизнес-журналы, пару раз мелькал в «Форбс». Его прозвище в узких кругах — Мраморный король. И на этом всё. Никаких данных о личной жизни, даже доходы свои он скрывает от общественности, что, в принципе, очень сложно делать. А чем он вас заинтересовал? — Этот человек приедет в Монако, чтобы заключить деловую сделку. Тебе предстоит встретиться с ним и выполнить мою просьбу. — И что я должна буду сделать? — Заинтересуй его. — В каком смысле «заинтересуй»? — недоумевающе спросила Ева. Существует много трактовок такого простого понятия, как интерес, и, глядя на Мориарти, в уме Евы вплывали лишь наихудшие из них. Он, наверняка, попросит о невыполнимом или слишком сложном, он не даст ей проявить слабость, ведь никто не обещал, что будет легко. Контракт, подписанный с Джеймсом Мориарти, всё больше стал походить на смертный приговор. — Привлеки его деловое внимание. Ты должна сделать так, чтобы Ларс Труман согласился на переговоры с тобой. В ходе их тебе нужно будет добыть одну крайне важную для меня информацию. В его речи не было ни единой детали, ничего лишнего или компрометирующего — всего лишь завуалированная правда, поданная, как самая искусная ложь. Нечто изящное и завораживающее было в умении Джеймса жонглировать фразами и изворачиваться от лишних подробностей. Из него бы получился неплохой оратор, возможно, даже политик. И лишь полное отчуждение от привычной жизни в обществе, своеобразный рабочий аскетизм и естественное игнорирование строгой буквы закона стояли на пути к этой цели. — От того, что ты говоришь загадками, ситуация не проясняется, — раздражённо сказала Ева. — Можно хоть немного больше подробностей? — Не здесь. — Мы же одни в купе. — Я полагал, что в МI-6 в тебя вселили необходимую паранойю, — с издёвкой парировал Джеймс. — Не думаю, что нас кто-то прослушивает, — Ева усмехнулась. — Скорее, ты просто не в настроении для объяснений, — одно лишь сконфуженное лицо Мориарти стоило того, чтобы полезть на рожон. — Да ладно? Ты и в правду думаешь, что я поверю в твой параноидальный бред? — Ты предполагаешь, что хорошо меня знаешь? — Нет, я просто хорошо уяснила, что когда ты подбираешь самые тупые аргументы, чтобы прекратить разговор, то его, наверняка, лучше прекратить, иначе всё сведётся к очередным угрозам. Ева наслаждалась своей мимолётной и совсем кратковременной победой в их негласной игре. Она смогла удивить Мориарти («Скорее уж разозлить»), отчего едва сдерживалась, чтобы не рассмеяться. Этого он бы ей точно не простил, и привычные угрозы прозвучали бы с новым задором. — Зачем тебе это знать? — вопрос был закономерным, хотя и слегка неожиданным из уст Мориарти. — Наверное, потому что нам с тобой ещё год колесить по Европе и испытывать судьбу. Я просто пытаюсь максимально упростить для себя это время. На этом их разговор прекратился почти на час, пока Мориарти улаживал свои дела, уткнувшись в ноутбук. Ева предпочитала протянуть ноги во всю длину на своём месте и прочитать оставшиеся несколько статей о Ларсе Трумане. В её голове вырисовывался слишком странный и хаотичный образ: с одной стороны, был филантроп, что жертвовал десятки миллионов долларов медицинским центрам и детским приютам, ездил в дипломатические миссии ЮНИСЕФ и проявлял не напускную заботу о тех, кто остался за бортом жизни; с другой стороны, был монстр из мира бизнеса — суровый и непоколебимый, жестокий и прагматичный, закрытый, словно робот, чья задача проста — получать максимальный доход. Его серое лицо всегда примечательно на фото, оно словно слеплено из сухой глины — такое же неровное, но не лишенное истинного британского шарма. Седина коснулась его волос, а глаза давно утратили жизненный яркий цвет, но взгляд всё ещё оставался до одури пугающим и проницательным. От него веяло естественной силой и властью. Когда Ева со вздохом положила планшет на колени и подняла взгляд к потолку, дочитав статью в «Индепендент», Джеймс резко закрыл свой ноутбук. — В Монако всё будет по-другому, — начал он. — Я бы сказал, что всё будет в разы сложнее, но это не вселит тебя нужный энтузиазм. С другой стороны, ты должна понимать, что-то, что случится в Монако, будет определяющим событием в нашей поездке. Человек, с которым ты встретишься, Ларс Труман, — не просто заурядный богатый сноб со своей философией. Ему хватит одной ошибки, чтобы снести тебе голову. Я был знаком с ним достаточно хорошо, чтобы понять — им невозможно манипулировать. Обычные люди с их проблемами — это один сплошной моток нервов и сантиментов — они слабые, уязвимые, управлять ими легко. У Трумана, что в свое время смог буквально взорвать десять конкурирующих компаний, больше не осталось болевых точек. — Хочешь сказать, он неуязвим? — Неуязвимых людей нет. Всегда есть что-то, что делает нас слабыми. Проблема лишь в том, как научиться скрывать свои слабости. Ларс Труман хорошо знает, что стоит и не стоит показывать общественности. Его сложно сломать, но это реально. Нужно лишь ударить в самое больное место. В случае с Ларсом — это его кошелек. Он задолжал мне в свое время, и лучшим наказанием для него будет небольшая кража. — Насколько «небольшая»? — Нам нужно украсть шестьсот миллионов. — Прости, что? — Ева подумала, что ослышалась, но до неприличия огромная сумма стойко отпечаталась у неё в памяти. — Как? — Так же, как и убить Клемана: без лишнего шума и риска. Это просто, если делать всё по моим указаниям. — Предполагаешь, что украсть столько денег у жестокого бизнес-гения будет легко? — Я же говорил: просто делай то, что я прошу. У нас будет две недели на подготовку. — Не так уж и много. — Достаточно. — Ладно, — она едва выдавила из себя это слово, пытаясь совладать с эмоциями. Джеймс словно насмехался над Евой, давая столь странные и неподходящие ей задания. Она — не переговорщик, за годы вынужденного одиночества умение общаться с людьми заржавело. Притворяться льстивой сукой было легко, когда это амплуа приходилось исполнять каждый день в закоулках MI-6, но сейчас старые навыки уже позабылись, а от былого рвения не осталось ни следа. Их разговор вновь не продлился дольше нескольких важных и не очень фраз. В купе вновь воцарилось молчание и вселенская тоска. Французский скоростной поезд пересекал поля юго-востока Франции. Немного дальше возвышались вечно холодные Альпы, а западнее уже тянулась береговая линия Средиземного моря. Ева смотрела, как блики проглядывающего сквозь тучи солнца играют на речной воде, а порывистый ветер гнёт молодые деревья на бесконечных фермерских угодьях. Чем ближе они подъезжали к Провансу, тем теплее и солнечней становилось за окном. Холодные тонкие пальцы коснулись окна, когда тучи над небом развеялись и луч света ворвался в купе. Приятное тепло согревало Еву, пока она рассматривала виды Прованса. Тонкая светлая полоска кожи на безымянном пальце — след от кольца — осталась незамеченной. Пальцы застучали по стеклу в неспешном ритме. Всё же пейзажи не сгоняли скуку. — Как долго ты играла на пианино? — Восемь лет, когда ходила в школу… Ненавижу эти чёртовы рефлексы, — Ева одёрнула руку с окна. — А к чему это? — К тому, что не ты одна замечаешь человеческие привычки. — Я просто пыталась понять… — Я тоже. О тебе мало пишут в характеристике. Ты скрыла от нас свою личную жизнь, когда устраивалась на работу, что было глупо. Половина пунктов в твоей стандартной анкете была пуста, вторая половина — чушь. — Тебе не нужны мои привычки и политические взгляды. Это всего лишь очередная проверка и способ манипулировать. Но даже без этой информации ты взял меня на работу, так что, видимо, я права. — Ты, однозначно, права, Ева. Ты была источником информации и дохода. Меня не интересуют твои взгляды и привычки. Откровенно говоря, мне плевать на них. — «Просто делай то, за что я тебе плачу деньги, и не выводи меня», — вроде так ты мне обычно говоришь. Но если тебе плевать, Джеймс, тогда зачем обременять себя этим разговором? — Мне скучно. — Ты сам выбрал поезд. Мы могли долететь за час… — Сейчас не лучшее время, чтобы летать на самолетах. Они имеют плохую привычку падать. — Ты параноик. — И только поэтому я ещё живой. — Вот и поговорили, — вздохнула Ева, вставляя в уши наушники. Под музыку остаток пути казался не столь ужасным, коим он был на самом деле. И пусть её телефон практически разрядился, а голова уже на сороковой минуте начинала побаливать, Ева была рада, что ей не пришлось в очередной раз разговаривать с Мориарти. Этот странный мужчина вызывал у неё настолько противоречивые эмоции, что, порой, она начинала сомневаться в своем рассудке. Желание разбить ему лицо возникало нередко, что было закономерно, ведь Мориарти мастерски умел выводить людей. Но чёртово восхищение так некстати давало о себе знать при каждой большой или мелкой победе. По-началу, ещё в Англии, всё это казалось Еве каким-то нездоровым везением, но через какое-то время она поняла — Мориарти всего лишь сохранил в себе то, от чего все намеренно избавляются или скрывают: безжалостную расчётливость и эгоизм. Это помогает ему избавляться от неуместных слабостей, вроде сантиментов и переживаний. Столь жестокая философия была действенной, и, возможно, Джеймс действительно был прав: здравая паранойя сберегает ему жизнь. Они поселились в простором таунхаузе, больше похожем на виллу по своим габаритам и виду. Эти дома чаще всего снимали богатые туристы с марта по октябрь в желании вкусить жизни на истинной Ривьере. Зимой они повсеместно пустовали, что в разы снижало цену аренды. Столь бытовые моменты Еву, в принципе, не заботили, но пожилой мужчина, что провёл их в дом, счёл нужным обсудить все вопросы съема жилья в присутствии «мадам Мориарти». Когда за риэлтором захлопнулась дверь и Еву отпустило чувство наигранности, она буквально повалилась на масленый стул в столовой и громко выдохнула. На первом этаже не было стен между комнатами, отчего он казался почти бесконечным. Ева могла видеть, как Джеймс поднимается вверх по винтовой лестнице на другой стороне огромного холла. Здесь всё было белым и чистым, словно небольшой кусочек поднебесной оторвали от облаков и взгромоздили на землю. Слишком светло, — подумалось Еве. Она терялась в сиянии белого кафеля и тонула в бесконечном море мрамора. Это место было чуждо ей, привыкшей ко тьме и уюту. — Твоя комната на втором этаже, первая справа, — Джеймс возник сзади и прошёл к двери на террасу. — С видом на море? Мило. Мориарти так и не вышел на террасу, только и делал, что осматривал окрестности через стеклянную дверь. Едва ли его завораживал алый закат и блеск солнца на морской воде. Как и всегда, Ева видела во всех действиях Джеймса чисто практичный подтекст. Он слишком редко делал что-то без особой надобности или из собственной прихоти (разве что, когда его охватывала невероятная тоска). — Сегодня ты должна отдохнуть, — сказал он, так и не взглянув на Еву. — Завтра начнётся подготовка. — А какого рода будет эта подготовка? — Я очень надеюсь, что ты хоть что-то смыслишь в экономике. Не хотелось бы учить тебя азам. — Курс экономической теории я прошла. Но это было черт знает, когда. Я больше по части политики… — Тебе надо знать всё, что должен знать незаурядный современный бизнесмен. Но ещё лучше ты должна быть осведомлена о Ларсе Трумане и о том, чем он занимается. Нужно точно знать, на что давить во время переговоров. В противном случае, или тебя убьет он… — Или ты, — договорила Ева. — Я помню условия договора. — Чудно. — Я в предвкушении «прекрасных» двух недель… — вздохнула она. Её сон был тревожным и слишком коротким. Ей снились длинные коридоры, что всё никак не кончались. Чувство постоянной опасности вело Еву вперёд, но когда она дошла до конца бетонного лабиринта, то обнаружила лишь тупик. В тот же миг дверь справа от неё со скрипом отворилась. Что было за порогом той тёмной комнаты, Ева так и не узнала. Она проснулась в тот самый момент, когда во сне должна была шагнуть во мрак. Полшестого — старые внутренние часы дают о себе знать. Она всё ещё слишком мало спит. На кухне было пусто. Дом в предутренней темноте казался куда меньше, чем днём. Еве даже подумалось, что, завесь кто-то все эти огромные окна тёмными шторами, здесь стало бы намного приятнее жить. Ева любила раннее утро. Это было время, когда ты только-только осознаешь начало нового дня и ещё не должен куда-то бежать. Кофе в такое время кажется особенно вкусным. Ева пила крепкий американо за столом, закинув ноги на соседний стул. В одной руке она держала чашку с кофе, а в другой — свой сотовый. За последние несколько дней ей стали приходить зашифрованные сообщения от Морана. Он спрашивал о том, как всё движется и нет ли каких-то проблем. Ева писала, что всё прекрасно, даже не задумываясь, как плохо она врёт. Сейчас она вновь ждала его сообщения, ведь это единственное, что отвлекает, единственное, о чём Ева ещё хочет думать. Но телефон молчал. Когда часы показали полвосьмого, Ева поднялась и пошла исполнять свою уже привычную утреннюю рутину: приготовила Джеймсу кофе. Она не знала, когда началась эта странная традиция и почему она прижилась. Это было настолько же закономерно, как и рефлексия Мориарти. Джеймс был пунктуальным — это Ева уяснила достаточно быстро. Он не опаздывал не потому, что считал это дурным тоном. Единственное, что ещё имело вес в жизни Мориарти, — это время. Он не разбрасывался свободными минутами и предпочитал следовать точному расписанию, отчего иногда походил на педантичного клерка из огромного офиса. К завтраку Джеймс всегда спускался в восемь часов утра. Ева даже не обращала внимания на то, как он садился за стол, брал в руки телефон или газету и отвлеченно начинал пить кофе. Ещё одной особенностью Джеймса Мориарти было то, что он полностью отказывался от еды. «Не может же он жить на чертовой солнечной энергии», — думала Ева, но потом вспоминала, что большую часть своего времени Джеймс проводил вне дома, где вполне мог пообедать, не обременяя себя её обществом. — Так, с чего начнётся это обучение? — спросила она у Мориарти, сидя напротив за широким обеденным столом. — Книги. — Попросишь меня прочитать целую прорву литературы и написать реферат? — Это не Кембридж, — укоризненно напомнил Джеймс. — Ты должна не просто на время запоминать, а знать так, словно это все время лежало в твоём уме. — Насколько я поняла, ты хочешь создать иллюзию того, что я — какой-то гений бизнеса, который знает больше, чем написано во всех книгах и статьях, чтобы Труман поверил мне и решил начать сотрудничество. Я права? — Ева глянула на Мориарти в ожидании хоть какой-то реакции на её вопрос, но Джеймс молчал, и она расценила это, как согласие. — А потом ты подставишь и обанкротишь его, слив все деньги на офшорный счет и втоптав его репутацию в грязь. — В общих чертах ты мыслишь в правильном направлении. — На хрена тебе для этого я? Найми любого актера или дай на лапу какому-то ушлому предпринимателю, чтобы он сделал всё это без лишних усилий. — Я уже говорил: у тебя есть обязанности, что… — К чёрту обязанности, к чёрту тот договор! — она едва не перешла на крик, вовремя подавив в себе этот порыв. Не пробивная логика Джеймса её выводила. — Ты осознаешь, что моя ошибка будет стоить слишком многого? Я — не экономист, не переговорщик и, уж тем более, я — не изворотливая сука, что умеет красиво играть не свою роль. — Твои бывшие друзья из MI-6 могли бы с тобой поспорить, — заметил Джеймс. В противовес раздражению, что пропитывало каждое слово из уст Евы, тон Мориарти казался слишком безучастным и спокойным. — Сколько раз ты подставляла кого-то перед руководством, чтобы прикрыть махинации с документами? Если бы ты была плохим оратором, то твоё начальство бы прикончило тебя, поверив словам того парня из отдела связи. Ты прошла пятичасовой допрос… — Это другое, — возразила Ева. — Я спасала людей. У меня была мотивация, причём, всё впервые не упиралось в деньги. Они ссылали десятки солдат на суицидальные миссии только потому, что это было выгодно правительству. Им нужны были громкие заголовки в «Гардиан». В том случае меня даже не призывали к миссии или, когда мой уровень доступа был достаточным, просили разработать целый сценарий для убийства двадцати парней. Приходилось делать всё, что было возможно, чтобы спасти хоть часть из них. Журналистам все равно плевать: десять или двадцать людей погибли во время рейда. Это лишь цифра на бумаге. — Не делай из себя героя, Ева. — Я и не пытаюсь. На десяток спасённых припадали сотни погибших. В тот же миг Джеймс со стуком поставил чашку на стол, словно обозначая точку в тираде Евы. Он был из тех людей, что всегда имели собственное мнение по любому поводу, и, чаще всего, оно было наиболее рациональным. Сухость и прагматизм смешались в Джеймсе Мориарти с остротой ума и повадками инфантильного психа, что давало на выходе безумно расчётливую и умную личность. — Невозможно спасти всех, — он говорил это без сожаления, как самый обычный факт, который нужно принять. — Твоя проблема в линейности. MI-6 — зло, что убивает невинных в угоду правительственным интересам, а ты — сопротивление, что идет против укоренившихся законов. Красивые сказки. Подобный сценарий больше подходит к сопливым книгам для подростков, чем к жизни. — О, прекрасно, теперь ты объясняешь мне, что мир не делится на черное и белое, как ребёнку. — Я не вижу в твоих словах нужной рациональности, и, хотя, я бы предпочёл другое определение, ты — ребёнок, Ева. Несмышлёный, маленький человек, что барахтается в собственных проблемах и принципах, воспринимая мир в диапазоне из двух цветов. Плохое или хорошее, черное или белое, эгоизм или альтруизм — это понятия, что давно уже изжили себя. Они не применимы сейчас просто потому, что линейны в своей основе. Не существует лишь двух точек зрения, всегда есть нечто посередине. — Так вот, как это действует, — твоя эта власть. Ты просто никогда не принимал чью-то сторону, будь то терроризм или бизнес. — Верность — наивная сказка, в конце которой тебя все равно предадут. — И поэтому ты предаешь сам. — Я лишь использую возможности. Система рынка универсальна, так почему бы не применить её к жизни. Мы делаем только то, что нам выгодно. Поэтому, когда мне выгодно будет убить Клемана и объединить наши активы, я сделаю это. — Разумно. — А теперь вернемся к подготовке. Нужные книги есть в твоем кабинете. — В моём? — Да. Соседняя дверь справа от твоей комнаты. Список, в каком порядке, что читать, тоже там. Начни сегодня. Я хочу, чтобы ты знала всё, что нужно об инкотермс. — Перевозки? Хорошо, что-то о них я точно знаю. Придётся восполнить пробелы. Но у меня один вопрос: что именно я буду предлагать Ларсу Труману? — В 2008-м, когда кризис повально рушил экономику, представители пятидесяти крупных мировых компаний решили начать разработку одного спорного проекта. Суть его заключалась в том, что путём незначительных изменений в законодательстве ключевых стран (что при наличии денег и связей вполне возможно) и полной монополизации возможно обеспечить себе зону свободной торговли на мировом рынке. Они решили косвенно объединиться в одну крупную глобальную компанию и торговать товарами по трансферным (то бишь, внутренним) ценам. Это вроде глобального теневого рынка, повалить который в то время не составляло особого труда. — К чему ты клонишь? — Ларс Труман хочет прибыль. Деньги — всё всегда упирается в то, чтобы заработать максимум денег и не тратить много усилий. Ты предложишь ему аналог этой схемы: более реальный и конструктивный в условиях современного рынка. — И ты думаешь, что человек, который буквально живёт этой чёртовой экономикой, клюнет на такой утопический бред. — Всё зависит от того, как ты это преподнесёшь. Любой бред можно с лёгкостью выдать за правду. — То есть, ты не отрицаешь, что эта затея — бред? — На то и расчёт. — Можешь объяснить? — Старина-Ларс не очень-то преуспевает в последнее время и держится за счёт старых связей и, что для нас более важно, авторитета. Когда в совете директоров пойдёт слух, что Труман решил положить всё на кон заведомо провальной идеи, ему конец. Ну, а когда ты добудешь то, что мне нужно — его банковские реквизиты, он фактически станет банкротом. — Ты хочешь уничтожить его? — Именно, — вдохновенно сказал Джеймс. — Знаешь, я даже представить не могу, какие должны быть причины, чтобы совершить такое. — Тебе достаточно знать, что они весьма весомые. — Любишь же ты говорить загадками… Ева в последний раз взглянула на Мориати и вышла из-за стола. Её кабинет оказался весьма уютной укромной комнатой, где было без лишних слов хорошо. Множество книг заполняло здесь пространство и создавало совершенно иную атмосферу, нежели та, что царила во всём доме. Большинство изданий на полках были на французском и итальянском языке. В основном — это художественная литература, мало интересовавшая Еву. Совсем иное дело — книги, что стояли стопками на столе. Из них, что удивительно, всего несколько было непосредственно посвящено экономике. Большая часть — общеобразовательная ересь, как её обозначила Ева. Психология, математика, философия, будто она — чёртов профан. В списке, что прилагался, книги чередовались по достаточно странной схеме. Рядом, порой, указывались главы и страницы, которые нужно прочесть. Отдельное место было отведено информации о самом Трумане, коей было весьма немало. — Что ж, начнём с первого пункта, — пробубнила Ева, хватая верхнюю книгу из стопки. Ева ещё со времен университета выработала для себя схему, по которой она учит материал. Помогала сосредоточенность и несколько простых визуализаций. Продуктивность работы определяло не то, сколько материала ты запомнишь, а то, сколько из этого тебе реально понадобится. Она не могла обучиться всему, но на необходимом для себя уровне знала программирование, психологию и владела несколькими языками. Восполняя для себя некоторые пробелы, Ева пыталась действовать так, как раньше. Это было не столь легко, ведь за несколько лет вынужденного аскетизма и сосредоточенности на одном роде занятий многое успело забыться, а старые навыки истрепались со временем. Начинать было тяжело. Несколько глав тянулись так долго, словно в её мозгу закончилось топливо и он пытается выжать из себя последние силы, чтобы обработать всю информацию. Она читала о машинах, отчего странные ассоциации всё чаще посещали ум Евы. Когда день подошёл к концу, она успела прочесть лишь половину из того, что планировала. Саднящее чувство неудовлетворенности собственной работой раздражало Еву настолько, что она решила обойтись этой ночью двумя часами сна (если повезет). На улице уже вовсю царила ночь, когда телефон на столе завибрировал, оповещая о новом сообщении. «Гостиная. Сейчас. Это важно. ДМ», — писал Мориарти. «Что за нелепая привычка подписывать сообщения? — подумалось Еве, когда она спускалась на первый этаж. — Будто кто-то кроме Джеймса и Морана мне ещё пишет». В прочем, общение СМС куда больше прельщало Еву, нежели личные разговоры, которые, в случае с Мориати, были сродни весьма изощрённой пытки для мозга и нервной системы. Именно поэтому любые претензии к странностям переписок с Мориарти сами по себе пропадали в глубине её мыслей. Миновав тёмный лестничный пролёт, Ева спустилась в холл, откуда прямиком пошла к той части этажа, что звалась гостиной. Там, позади низкой софы, стоял Мориарти, уставившись на экран настенной плазмы. Новостной канал показывал репортаж об открытии высотки на берегу Гудзона, которую журналисты называли вестсайдским Капитолием. Большой бетонный небоскреб с куполообразной крышей возвышался на левом берегу реки и представлял собой новую штаб-квартиру ведущей американской научно-исследовательской корпорации, чьё название Ева так и не услышала. Когда камера переместилась с репортера на сцену с трибуной, на первом плане показались двое мужчин: низкий коренастый старик Энтони Белл — владелец корпорации — и в противовес ему высокий и статный Ларс Труман. Ева узнала его с первой секунды. Его не зря называли мраморным королем — взгляд Трумана был холоден, а позиция тверда, как та самая пресловутая порода. Его речь так и не показали полностью, вставив всего несколько звучных реплик в репортаж. Когда на экране вновь замелькала заставка, Джеймс резко выключил телевизор. — Он ещё, как минимум, неделю будет в Штатах. Открытие того здания — лишь формальный повод, на самом деле, Ларсу нужно подчистить следы, чтобы начинать новую сделку. На последнем совете директоров в который раз поднялся вопрос убытков, что растут с каждым новым зданием. Труман ретроград, он берет качеством, но такая позиция вогнала его в не лучшее положение. Ещё одна причина, чтобы отстранить его от руководительства компанией. Это нам на руку. — То есть, мы дадим повод совету усомниться в компетентности Трумана, и они устранят его от должности, это ты имеешь в виду? — Да, Ева, — ответил Мориати. — Как обстоят дела с поставками? — Я почти закончила. — Уверена? — спросил Джеймс. — Хочешь проверить меня? — Нет, — усмехнулся он. — В конце концов, не моя же жизнь зависит от этого. Она закончила читать под утро. Одна ночь без сна не сильно сказалась на Еве, что привыкла не спать сутками. Двух часов почти хватило, чтобы восстановить силы. Кофе и очередная беседа с Джеймсом лишь подкрепили эффект. Сегодня она пыталась осилить психологический трактат, посвящённый депрессии, и всё время размышляла о том, зачем ей это нужно. Мориарти необходимого ответа ей так и не дал, а сама Ева предпочитала просто продолжать в былом темпе и запоминать основное. — Это касается Трумана? — спросила Ева у Джеймса, сидя на диване в гостиной с книгой на коленях. Она решила, что стоит, порой, менять обстановку, дабы не возненавидеть тот кабинет окончательно и бесповоротно. Чтения у камина при тусклом освещении было чревато для зрения, но служило неплохой отрадой. В какой-то момент Ева даже начала получать удовольствие от того чтива, что ей пришлось штудировать. Джеймс предпочитал отвечать на её вопросы молчанием, пока углублялся в чтение очередной швейцарской газеты. Откуда он их брал — неизвестно, но при нём частенько был свежий экземпляр «Schweiz am Sonntag» или её франкоязычного аналога. Сейчас он вновь читал, методично перебирая страницы, и Ева предпочла дальнейшим расспросам молчание, просто чтобы не спугнуть это странное чувство спокойствия и умиротворённости, что вдруг возникло в ней.

***

Прошла уже неделя с тех пор, как они с Мориарти прибыли в Монако, и за то время не случилось практически ничего, кроме, разве что одной новости, что ознаменовала седьмой день обучения Евы. В восемь часов утра на её планшете высветлилось напоминание о новой статье на сайте «Forbes» с громким заголовком «Новая совладелица „Анемон групп“ трагически погибла». В ней значилось, что Луиза Клеман, которая всего несколькими неделями ранее потеряла мужа, Джулса Клемана, умерла вследствие автокатастрофы на выезде из Парижа. Причиной стали неисправные тормоза. Её сын, Лоренс, остался сиротой и перешёл под опеку своего дяди Филипа Клемана. Ева с минуту молча смотрела на заголовок, пока не осознала: Луиза не была параноиком. Она оказалась права — Филип позаботился о том, чтобы убрать её, и теперь дело за малым — избавиться от потенциального претендента на долю в компании, то бишь, Лоренса Клемана. Ева ещё не забыла об обещании, данном Луизе. Среди вещей, на самом дне чемодана, нашелся тот самый конверт, который Клеман просила передать Джеймсу после своей смерти. Едва ли Мориарти будет влезать в чьи-то семейные распри. Судя по всему, ему откровенно плевать на то, что случится с Клеманами в будущем. Но попытка — не пытка, и стоит отдать ему тот конверт — именно так для себя решила Ева. Она нашла Джеймса в его комнате. Ожидая увидеть там очередную настенную инсталляцию, Ева сильно удивилась, осознав — это вполне заурядная спальня без излишеств и плодов маразма Мориарти. — Доброе утро, — поприветствовала она открывшего ей дверь Джеймса. — Нужно поговорить. — Это может подождать до обеда? У меня переговоры через полчаса. — Нет. Прости, что отвлекаю, но это важно. Он впустил её в комнату без лишних вопросов. Вопреки своему невыносимому нраву, Джеймс тонко понимал человеческую натуру и точно знал, когда стоит внять чьей-то просьбе. Он указал на небольшой диван у стены, и Ева присела, положив конверт на колени. — Это касается Луизы Клеман, — начала она. — Прошу, я знаю, что вы с ней не особо ладили, но просто выслушай меня. А потом уже говори то, что думаешь по этому поводу. После смерти Джулса Луиза позвала меня на встречу. Она попросила меня передать тебе этот конверт после её смерти. Честно говоря, я считала её параноиком. После почтения той книги по психологии, я лишь убедилась в этом. Но, как оказалось, слухи о вражде двух веток семьи Клеман — вовсе не слухи. Луиза погибла вчера вечером на выезде из Парижа. Тормоза отказали, и она влетела в бетонный столб. И тогда всё стало настолько очевидным, что убеждать себя в обратном было просто глупо. Филип Клеман очень оперативно избавился от одной из своих проблем. Теперь активы «Анемон групп» полностью в его руках. — Хм, быстрее, чем я предполагал… — задумчиво произнёс Джеймс. — Так ты знал? — пораженно спросила Ева. — О том, что Филип Клеман прикончит любого, кто помешает ему? По-моему, это достаточно очевидный факт. Остался только малыш-Лоренс, но убивать его сейчас рискованно и бессмысленно. — Луиза дала мне этот конверт, потому что боялась за сына. Я знаю, что ты не любишь вмешиваться в чужие семейные дела, но дело не только в Лоренсе Клемане. Здесь то, что должно быть важным для тебя. Не знаю, может, это компромат на Филипа или ещё что-то. Просто взгляни, что там, — Ева протянула Джеймсу конверт. Мориарти стоял неподвижно слишком долго. Ева была уверена, что вот сейчас он пошлёт её ко всем чертям и прогонит, но этого не случилось. Джеймс взял конверт. Он покрутил его в руках, взглянул против света и даже понюхал, что показалось странным. — Можешь идти, — сказал он Еве, продолжая рассматривать конверт. Она сделала то, что должна была, исполнила свою партию в их с Луизой договоре. Теперь ей оставалось лишь дочитать одну занятную книгу по маркетингу и пройтись по биографии Трумана. Совсем скоро это странное обучение закончится, и Еву ждёт встреча с Ларсом Труманом. Это волновало её куда больше, чем судьба одного осиротевшего мальчишки.

***

В день, когда Ева перечеркнула последний пункт из списка литературы, было на удивление холодно. Она проснулась утром от того, что озноб пробивал тело. Она выбежала из комнаты, укутавшись в тёплую кофту, когда услышала стук, что доносился с первого этажа. Источник шума обнаружился быстро — это был молодой паренек с корзиной дров, что шёл в гостиную. — Кто вы? — спросила Ева. — Я — Энзо, мадмуазель, — отозвался он на ломаном английском. — Ваш дворецкий. Месье Мориарти попросил меня остаться и растопить камин, пока у вас проблемы с отоплением. В гостиной оказалось куда теплее, чем в остальных комнатах. Камин был спасением от невыносимого холода, и Ева предпочитала листать последние страницы биографии Трумана поблизости к нему. Джеймс спустился позже обычного, что удивляло, ведь он всегда был слишком пунктуальным. — Кофе остыл, — сказала ему Ева. — Я могу сделать новый, если хочешь. — Не стоит. Я ненадолго. — В каком смысле? — Сегодня вечером у меня самолет. Мне нужно улететь на какое-то время в Швейцарию. Есть кое-какие дела, что нужно уладить. — И надолго ты туда? — Всё зависит от обстоятельств. Ева ощущала панику, что поглощает её. Она едва-едва смирилась с тем фактом, что ей придётся встретиться с Труманом, как вдруг единственный человек, кто мог бы ей помочь в этой ситуации, покидает её на неопределённый срок. До этого момента Ева не осознавала, насколько важно для неё присутствие Джеймса во всей этой катавасии. Наивно полагая, что он будет с ней только потому, что так правильно, так необходимо, Ева постепенно забывала о натуре Мориарти. Его не заботят чужие трудности — только собственная выгода. — Так тебя не будет здесь, а вся эта подготовка, — она глянула на стопку бумаг, — всё это для того, чтобы я могла справиться сама. Мило. Она сжала кулаки так сильно, что ощущала впивающиеся в ладонь ногти. Отвлечься от нарастающего бессилия не удалось. Ева ощущала, насколько жалка в одиночестве и как мало весит её персона против тех, с кем имеет дело Мориарти. Легкая паника преобразовалась в глубокую саднящую рану страха и бессилия. В свое время Еве пришлось работать с террористами, она пережила несколько допросов с пристрастием в подвалах MI-6, формально умерла, но так и не смирилась с собственной слабостью. И только страх напоминал ей о том факте, что она уязвима и, в сущности, бессильна против обстоятельств. Но Джеймсу не сдалась её слабость. Он давал ей последние установки, пока Ева стойко пыталась удержать уверенное выражение лица и не углубиться в собственные сомнения и страхи. Нечто из слов Мориарти проскользнуло мимо её ушей, но кое-какие факты Ева запомнила. Труман — педант и страдает нездоровым перфекционизмом. По части общения с людьми и переговоров он строг и прагматичен, отчего редко кто выдерживает больше часа с ним один на один. Стоит смириться с тем, что он всегда спешит и редко тратит больше пяти минут на беседу с кем-либо. Нужно говорить уверенно и конструктивно, хотя у Евы никогда не было проблем с переговорами. Джеймс оставил ей все нужные документы для Трумана вместе с большой черной коробкой, что лежала на столе в её кабинете. Там оказался деловой костюм от Westwood и записка. «Он ненавидит платья». Труман приезжает уже завтра, и в десять утра Ева должна быть у бизнес-центра в Монте-Карло. Человек Мориарти связался с Ларсом от её имени и договорился о встрече. Ева долго не могла уснуть, пока размышляла о том, каким же будет её разговор с Труманом. Отдельные фразы из его интервью всплывали в её голове, и она пыталась понять, как нужно на них реагировать. Сон сморил её в тот же миг, когда Ева устало прикрыла глаза.

***

Они сидели в одном из тех мест, что так ненавидят богатеи: шумная кофейня в самом сердце Монако. Эта маленькая крупица реального мира в долине лоска и богатства казалась чем-то чужим, слишком диким для всех этих деловитых персон. Ева смотрела на Трумана и в упор не понимала, какого чёрта он забыл среди этой толпы пропитанных кофе хипстеров. Труман покачивался на стуле напротив окна и смотрел вдаль, туда, где неспешно бродили прохожие. Он завёл её сюда только потому, что для разговора нужно подходящее место. Но, завидев на горизонте это странное кафе, Ева поняла, что переговоров не будет. — Что мы здесь делаем, мистер Труман? — Разговариваем, — отстранённо ответил Труман. — Ведём беседу, если угодно. — Почему вы выбрали именно это место? — Я здесь отдыхаю. Так легко пропасть на время для всех, сидя в обычном кафе. — У нас с вами переговоры, — напомнила Ева, краем глаза посмотрев на часы. Они уже минут десять бесцельно тратили драгоценное время. — Ну конечно… — протянул Ларс, переводя взгляд на Еву. — Что вы мне предложите, мисс «я так и не знаю, как вас зовут»? — Ева Доуз. Я представляю… — Заткнитесь, — он перебил её так резко и бесцеремонно, что Ева едва удержалась от гневного «Какого чёрта?». — Вы сказали, что выслушаете меня. — Я знаю, какую компанию вы представляете. И мне это чертовски не интересно. Мне не нужен безопасный бизнес и все эти завуалированные махинации с законом. Мне не интересно почти ничего из того, что вы можете мне предложить. — «Почти»? Что же вам тогда интересно? — Гольф, хоккей, я же, чёрт подери, канадец, музыку люблю… — Мистер Труман! — раздражённо воскликнула Ева. Её уже порядком вывел этот разговор. Человек, сидящий напротив, никак не походил на того педантичного сноба, которого так страстно описывали журналисты. Он казался обычной пустышкой — простым бизнесменом, который устал от рутины и решил разнообразить свои будни сидением в кафе, где средний возраст клиентов, как минимум, в три раза меньше его собственного. Кофе, к слову, там было неплохим, но Еву мало интересовало качество американо, когда на кону стоит её работа. — Спокойнее, Ева, — Труман словно издевался над ней, вальяжно протягивая эти слова. — В вашей жизни ещё будут поводы для нервов. — Что вы хотите от меня, мистер Труман? — Я хочу, чтобы вы на секунду забыли о том, кто вы есть, и представили, что вы — обычный человек. Заурядная девушка, что пришла выпить кофе перед работой в… — он взглянул через окно и указал на здание напротив кофейни, — том офисе. Представьте, что к вам подсел незнакомец, потому что возле вас единственное свободное место во всём кафе. И вы не против, потому что он не пытается с вами флиртовать. Ему нужно просто провести это утро в покое. Представили? — Да, — слегка сконфуженно ответила Ева. Теперь к сложившемуся образу хамоватого, ушлого предпринимателя, уставшего от жизни, прибавились ещё странные повадки, которые Ева, право, не понимала. Он говорил так тихо и размеренно, словно читал детскую сказку. Это могло завораживать, но, в случае с Евой, скорее вызывало беспокойство и тревогу. — А теперь станьте той девушкой из офиса. Она решила играть по его правилам, чтобы не вызвать лишней напряженности, а потому протянула руку через стол и вновь представилась: — Ева. — Ларс, — мужчина пожал протянутую руку. — Выглядите устало, — словно невзначай констатировала Ева. — Тяжелая работа? — Убивающая. — Понимаю. Вы не отсюда, верно? Американец? — Боже упаси. Канадец. — Почему вы здесь? — Через пятнадцать минут у меня встреча на другом конце города, но она бессмысленна. Я все равно откажусь. — Почему? — Потому что у меня есть мозги и я понимаю, когда люди меня обманывают. Подделать статистику не так тяжело, но вычислить это ещё проще. Захотите кого-то обмануть – подчищайте за собой документы, Ева. — Возьму на заметку, — именно сейчас Ева впервые увидела того самого хладнокровного, рассудительного Ларса Трумана, который был куда умнее своих потенциальных партнёров по бизнесу и не стеснялся в выражениях, чтобы донести свою правоту. За это его критиковали в СМИ и на различных форумах, именно поэтому общение с Труманом — небольшое превью ада для предпринимателей, которое в красках описывает все его круги. — Вам не нужна работа? — внезапно спросил Ларс. — У меня она уже есть. — Верно, вы должны мастерски пудрить мне мозги в ближайшие несколько дней, что я здесь. — Мой босс называет это переговорами. — Пусть называет, как хочет. Суть та же. — И что за работу вы мне предлагаете? — Приходите по этому адресу, — он взял салфетку и наспех записал там название улицы и номер дома. — Это в Монте-Карло. Буду ждать вас завтра в восемь утра у «Старого гитариста». — Зачем мне это? — она взглянула на надпись на салфетке, а затем перевела ошарашенный взгляд на Трумана. — Что вы… — Завтра, Ева, — перебил он её. — Я, конечно, тот ещё засранец, но не могу же я доводить бедняг из Берлина до белого каления, опоздав на целых, — он глянул на наручные часы, — сорок минут. Они уже через полчаса начнут проверять, не умер ли я по дороге. — И что мне сказать моему боссу? — Скажите, что я заболел и не пришёл. — Серьезно?! — Вы же профессиональная лгунья, — сказал он, поднимаясь со стула. — Придумайте что-то. –А-а! — она обхватила ладонями голову. — Что за… Если и был человек, который вёл себя более странно, чем Джеймс Мориарти, то Ева уж точно не могла вообразить, что им окажется Ларс Труман. Странная помесь убитого жизнью циника и инфантильного дурака только что мелькнула перед её глазами, и всё, что смогла она сделать, это лишь потакать чужим причудам. Раньше Ева считала себя человеком, неплохо адаптирующимся в неординарных ситуациях, но сейчас, сидя в одиночестве среди толпы молодых и слишком шумных посетителей кафе со звучным названием «Lost peace», она чувствовала себя глупой, совершенно глупой. Во время поисков парковки, на которой она оставила машину, Ева несколько раз попыталась дозвониться Мориарти, но механический голос из динамиков телефона всё повторял: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети. Позвоните позже или оставьте сообщение после…», и она всегда выключала на этом самом моменте, сгорая от злости. Как ей поступить? Всё идет не по плану. Труману глубоко плевать на то, что она хочет ему предложить. Вероятнее всего, он и слышать не захочет о сделке, и, как итог, Ева провалит свое второе задание, так его и не начав. «Что ей делать?» — столь тривиальный и очевидный вопрос беспокоил её весь оставшийся день. Метание от мысли к мысли сводило с ума, в один момент Еве хотелось бросить всё, а уже через секунду она готова была вновь встретиться с Труманом и, стоически выдержав весь поток маразматических мыслей, хотя бы попытаться сделать свою работу. Ближе к вечеру Ева попыталась детально прокрутить в голове весь их диалог с Труманом, чтобы понять, как ей стоит вести себя при следующей встрече. Странное ощущение двойственности пропало, когда она опустила последнюю часть из беседы. Труман выглядел уставшим, она не ошибалась, когда сказала это ему. В шумном кафе, по соседству с ней, он выглядел чертовски одиноко и отстранённо. Здешняя живая обстановка словно отторгала его, толкая в самый дальний угол, там, где лучше всего видно внешний мир и его беззаботную чистую красоту. Труман устал от жизни, но, в отличии от тех расточительных богатеев, что в поисках острых ощущений решаются на прыжок с парашюта или полёт в открытый космос, Ларс всего лишь покидал свою привычную среду и нырял в мир обыденности, лишённый лоска и шарма. Засыпая, Ева сравнивала ожидания от встречи с тем самым великим и ужасным Труманом с впечатлениями после неё, и ей хотелось истерически смеяться от абсурдности и противоречий. Утром она совершенно точно была уверена, что опоздает, ведь впервые за последние несколько лет ей пришлось выехать, не рассчитав времени поездки. Пробки были неминуемым спутником каждого утра, по крайней мере, так всегда казалось Еве. Вопреки ожиданиям, она добралась до Монте-Карло уже через полчаса, и, когда на часах было без десяти минут восемь, Ева уже стояла у двери дома номер 13 по бульвару Монтье. Это сооружение было весьма заурядным и выделялось среди других однотипных построек лишь блестящей металлической вывеской «Accademia Fine Art». Глупо было полагать, что здесь будет открыто в такую рань, но Ева таки решилась дёрнуть большую стеклянную дверь. И вновь она пришла в изумление, осознав, что эта галерея или какой-то арт-центр уже открыт. Старушка на входе одарила её задумчивым взглядом и, глянув в свой большой блокнот, сказала: — Мисс Доуз, верно? — Да, — ответила Ева. — Вам туда, — она указала в сторону коридора. — Идите прямо и никуда не сворачивайте. «Гитарист» будет в самом конце, рядом с другими картинами Пикассо. Ева миновала несколько огромных и совершенно незнакомых ей работ, отмечая для себя, что всё это место выглядит до боли пустынным. Её шаги громким эхом проносились по коридору, отчего пространство начинало казаться бесконечным. От белого цвета стен уже начинали болеть глаза, а запах сырости и недавнего ремонта вызывал лишь желание удрать оттуда в куда более уютное место. В конце коридора был длинный зал, который венчал большой стенд: «Пикассо. Выставка частной коллекции месье М. Д.». Если и был в этих картинах хоть малейший смысл, то Ева просто не хотела его понимать — искусство было для неё сродни ядерной физике: титаническая работа и на выходе впечатляющий результат, который едва ли понятен хоть десятой доле людей. Художники пусть остаются художниками, а шпионы — шпионами, у всех своё ремесло. Ева могла лишь расслаблено прогуливаться мимо картин и читать их незамысловатые названия. «Старый гитарист» был в самом конце зала, и Ева предпочла не гнать во весь опор, ведь Трумана все равно ещё не было, а возможность мирно пройтись мимо таких картин выпадает не так часто. Были весьма странные, на её вкус, полотна, а имелись и вовсе мрачные. На одном из таких были изображены силуэты людей, окутанные глубоким мраком. Название оказалось ещё страннее, чем картина: «Хоть ___________не осилишь тьму, Во мгле____________________ лучей Не уходи ______________во тьму». Нечто знакомое было в этих строчках. Ева все всматривалась в них и не могла понять, что это — причуда Пикассо или ошибка галереи. Название странное, слишком уж обрывчатое. Присмотревшись к надписи, Ева заметила, что, в отличие от других табличек, где надпись была выгравирована на металле, эта была приклеена, причём весьма неумело. Поддавшись мгновенному порыву, она дёрнула за уголок тонкой бумаги и отклеила её от таблички, на которой было написано: «Les Noces de Pierrette». Это было похоже на дежавю. Глядя на последнюю строчку, Ева вспомнила ту самую странную записку, что она подобрала на улице Парижа. «Не уходи во тьму», — вторило её сознание. Что это значило, оставалось для Евы загадкой. Тьма жизни, тьма, как тень, или что-то более фактическое — она об этом не знала. — Вы уже здесь, — констатировал Ларс Труман, шагая через зал. — Давно? — Несколько минут. — Чудесно. Как вам картины? — Никогда не любила Пикассо, — честно призналась Ева. — Я тоже. — Тогда, почему мы здесь? — Моя дочь любила Пикассо, а я никогда его не понимал. Мне нравилась всего одна его картина: печальный старик на закате лет играет свою, может быть, последнюю песню. Есть в ней что-то пророческое. Ева не поддерживала меланхолию Трумана. Это было раннее утро, и она точно шла в это место за конкретикой, а не за праздными философствованиями о пророческой стороне картин Пикассо. — Какую работу вы хотите предложить мне, Ларс? — прямой вопрос Евы весьма быстро разрушил возникшую атмосферу эстетизма, так хорошо подходящую для того места. — Так уж случилось, мисс Доуз, что это моя последняя поездка. Скоро, если не сразу, меня снимут с должности мои же люди. Но мне уже будет плевать на это. Я всегда знал, что только прикидываюсь живым, строя иллюзорные планы, достигая ненужных целей. Моя жизнь дано уже прекратилась. Осталось только закончить некоторые дела, отдать долги и «уйти бесповоротно во тьму». — Вы словно хороните себя раньше времени. — Имею право. Я устал, мисс Доуз. Мир утомляет, когда причин умереть куда больше, чем поводов жить. Мне нужно лишь ваше присутствие и внимание. Я расскажу вам две истории, а третью, Ева, вы поведаете мне сами. — Зачем мне это? — У мёртвых не так уж и много собеседников, мисс Брэдфорд. — Так вы знаете… Теперь Ева поняла, к чему была эта встреча: Труман должен был проверить её. Весьма разумно с его стороны. Похоже, её текущий статус совершенно не смущал Ларса, а от того Еве становилось немного спокойнее. Она не боялась быть раскрытой, ведь точно знала, что возможно найти её. Конечно же, Ева скрывалась всё то время, что была формально мёртвой, но в мире объективов она, как ходячая мишень с табличкой «Spotlight» в руках. Она и вправду была в центре внимания, хоть и не осознавала этого до конца в Британии. Выходя за хлебом или наслаждаясь свежим воздухом из окна машины Морана, Ева всегда была под прицелом тысяч видеокамер, к которым как MI-6, так и журналисты вполне легко могли получить доступ. То, что Труман нашёл её (по акценту, лицу или вымышленному имени) не было проблемой, ведь его, похоже, мало интересовало происхождение Евы, да и о Мориарти он ни черта не узнал. — Я не знаю, кто и зачем подослал вас ко мне. О вас удивительно мало известно. Но это не столь важно. Просто слушайте, Ева. — И какая же первая история? — А вы уверены, что готовы? — Поверьте, слушать мне куда проще, чем вести с вами переговоры. — У меня не так много времени, — он взглянул на часы. — Не сейчас. — А когда? — Я напишу вам. Ларс уже собрался уходить, когда на выходе из зала его окрикнула Ева: — Один вопрос: неужели вы мне настолько доверяете, мистер Труман? — Хороший вопрос, Ева. Я и сам не знаю. Эхо его быстрых шагов ещё несколько секунд доносилось до слуха Евы, пока она стояла перед картиной. Её беспокоило всего несколько вещей, от которых у неё возникало стойкое ощущение безысходности. Первой причиной был Джеймс Мориарти — временно недоступный и чертовски опасный даже на расстоянии в несколько тысяч километров. Она медленно, но верно подводила его, начиная это странное сотрудничество с Труманом. Он не даст ей то, что необходимо. Судя по его словам, он едва ли собирается традиционно уйти на пенсию. Ларс Труман в отчаянии. В его случае или уходят в аскетизм и умирают на одиноком острове или пускают пулю в висок и забывают о проблемах навечно. Это развилка всего с двумя путями, и выбор стоит только за Ларсом. Ева уже подписала себе приговор, осталось подождать его исполнения. Джеймс или уволит её или убьет, что, в сущности, одно и то же. Осталось довести дело до логического конца и дать Труману то, чего он хочет. Дома она порывалась набрать Мориати или Морана. Сидение перед сотовым закончилось истерическим «К чёрту!» и тремя выкуренными сигаретами. Только сейчас Ева смогла осознать, в какой ситуации она находится: она совершенно одна, у неё нет ни союзников, ни врагов — только задание, которое надо выполнить, и неугомонный Мориарти, который прикончит её за промашку. Замкнутая цепочка смерти, вдоль которой ей осталось пройти. И первым пунктом на её пути был разговор с Труманом. Последние два дня Ева провела, углубившись в изучение жизни Ларса. Она перебирала старые бумаги, искала слухи и статьи даже самых «грязных» изданий. Сотни таких слагались во времена его молодости и практически ничего сейчас — на закате его карьеры. В конечном итоге, она просто сдалась и стала ждать. Это не лучшая тактика, но, порой, терпение вознаграждается. Ева получила СМС от Трумана на третий день. Утром он написал, что будет ждать её ближе к десяти часам вечера на самом краю садов Святого Мартина. К сообщению прилагалось несколько вводных по расположению места встречи. Пересекая Монако, Ева боролась с совершенно странными мыслями. Она опять углублялась, ныряла в пучину проблем, забыв о том, что есть ещё и другой мир — помимо работы. Светлая полоска на безымянном пальце напоминала ей о том времени, которое она потеряла. Эта работа отняла у неё жизнь и не оставила ничего, кроме прямых обязанностей и постоянной опасности. Эд однажды сказал ей: — Я не знаю, что происходит в твоей жизни, кем ты работаешь и почему ты всегда вне зоны доступа, словно чёртов суперагент. Но я готов с этим мириться, если ты, наконец, вспомнишь, что где-то за экраном твоего ноута есть мир, люди, обязанности, ты… Ты же забыла, кем была. Кто ты сейчас, Эви? Тогда ей было, что ответить на тот вопрос, а теперь… Кто такая Ева Брэдфорд? — вопрос, что определил всю её жизнь. И только, когда ответ на него будет найден, Ева перестанет вспоминать прошлое. Было без пяти минут 10 вечера, когда её машина остановилась у небольшого сквера. Всё то время, что Ева пересекала рощу, её не отпускало навязчивое чувство тревоги. Она не была поклонницей ночных прогулок по парку в стиле стареньких криминальных триллеров, что заканчивались изуродованным трупом. Только когда на горизонте замелькала небольшая площадка, а вдалеке заиграли блики шумного моря, нарастающую тревогу удалось подавить. Ева сделала несколько шагов навстречу заветной свободы из давящих стен кустарников и высоких деревьев. Она почти ощутила чувство спокойствия, пока не узрела на одной из бетонных скамеек сидящего мужчину. Он смотрел вдаль, на море и, казалось бы, сливался в ночной тьме. Ларс Труман выглядел уставшим, когда Ева подсела к нему. Он был бледен, подобно мрамору, с которым его вечно сравнивали. Да только прочности былой уже не было. Осталась лишь горстка острых камней, что уже никогда не будут частью величественной породы. Таким он был тогда. — Здравствуйте, — Ева попыталась снять внутреннее напряжение и заговорила первой. — Мисс Доуз. Как добрались? — учтиво спросил Ларс. — Хорошо. — Это прекрасно, — тихо выдохнул Труман. — Как вам здесь? — он обвёл взглядом площадку. — Отстранённо, тихо, мирно — как в сказке. — Вы хотели рассказать мне что-то? — Историю, Ева. И даже несколько, но всё по порядку. Почему вы согласились прийти? — Это — моя работа. — Выслушивать мою рефлексию — не ваша работа, — возразил Труман. — Я — ваш проект, ваше задание. Всего лишь цель, которую нужно преодолеть. — Возможно, раньше я бы сама так сказала. Но не сейчас. В контексте нынешней ситуации это слишком устаревшее определение. — Так вы готовы слушать? — Да. — Что ж, тогда будьте внимательны, мисс Доуз, — Ева с интересом смотрела на Ларса, пытаясь понять, что же у него за мотивы, которые кроются за этой напускной учтивостью и откровенностью. Она не могла отойти от того образа, что описал ей Джеймс — жестокий и расчётливый убийца, что идёт по головам за своим светлым будущим. Видеть в Ларсе Трумане сломленную, а от того чересчур откровенную и, в какой-то степени, наивную личность было для Евы дикостью. Она вновь делила на чёрное и белое, забывая о промежуточных оттенках. — Это не моя история, — заговорил Ларс, — на самом деле, она никогда не была на все сто процентов моей. В этом, скорее всего, виновен я. Когда мне было немного за тридцать, я только-только начинал осознавать, что же такое деньги. На самом деле, я был глуп во многом: алкоголь, наркотики, политика — если я и смыслил что-то в этом, то мои познания были слишком поверхностными. Паренёк из Ванкувера вкусил пирог славы и чуть им не подавился в какой-то момент. Думаю, вы читали обо мне и знаете, что, спустя некоторое время, я ушёл из публичной жизни раз и навсегда. Это было связано с моей дочерью. Модеста родилась в 93-м году. Её мать была художницей или кем-то вроде того. Она много пила и курила, вечно слонялась с разномастными звёздами и умудрялась пробираться на большинство закрытых вечеринок Лос-Анджелеса. Мы виделись несколько раз. После последней встречи эта дамочка пропала на год, а уже в мае 93-го она стояла на пороге моего дома в надежде заработать на мне за счёт ребёнка. Ну, по крайней мере, я так думал. Она оставила мне дочь, взяв пятьдесят тысяч. В тот момент я впервые ощутил себя беспомощным и бедным в духовном смысле. Что я способен дать ребёнку — герой желтой прессы, мужчина без чувства меры и собственного достоинства? Я не мог платить ей, чтобы она не плакала, на ночь ей стоило читать сказки, а не «Экономикс». Эти абсурдные мелочи вместе с реальными проблемами стали толчком в ином направлении. Модеста любила Пикассо и Моне, мечтала поехать во Францию, но благодаря её матери-алкоголичке это было невозможно. У неё была параплегия — паралич ног. После долгих лет в больнице она стала жить в моём семейном доме в Ванкувере. Лечение не помогло. Она жила в инвалидной коляске и не могла ездить дальше, чем на побережье. Я считал, что внешний мир жесток и сломает её куда быстрее, чем одиночество, и поэтому с появлением Модесты моя личная жизнь утратила публичный статус. Я редко приезжал к ней. Куда реже, чем мог, на самом деле. С ней всё время была Белла — её гувернантка. Она рассказывала ей сказки о Париже и крутила старые фильмы, отчего я полагал, что присутствие угрюмого, извечно занятого меня нарушит эту идиллию. Я не считал себя отцом и даже не был уверен, что Модеста воспринимает меня, как такового. Она звала меня «папа» скорее потому, что имя Ларс ей попросту не нравилось. Всё время, что мы проводили вместе, она говорила о рисовании. Желание жить у неё появлялось лишь в те моменты, когда она брала в руки кисть, — она говорила так время от времени. А потом бизнес пошёл в гору, конкуренты стали наседать, и всё самообладание повалилось к черту. Я не знал, что у Модесты начались панические припадки. После уезда Беллы они только участились, и через какое-то время ситуация стала неконтролируемой. Модеста перестала спать, всю ночь она кричала и звала какое-то непонятное существо из кошмаров. Психологи констатировали у неё параноидальный психоз. Она умерла от разрыва сердца во время очередной панической атаки. Ева смотрела на Ларса и понимала, что она — первая, кто услышал ту историю из его уст. Текст был не заучен, он казался ей эмоциональным, но без излишеств. Ларс всё же умел контролировать внутренние порывы, а потому был сдержан. Его выдавали лишь руки, что подрагивали в треморе и всё время привлекали внимание Евы. Он то сжимал их в кулаки, то вцеплялся в ткань пиджака, пытаясь скрыть дрожь за поправлением несуществующих складок на одежде. Его история была правдивой в своей основе, и Ева ей верила. Она точно могла определить лгунов, и Ларс отнюдь не был одним из них… по крайней мере, сейчас. — Вы не вините себя в её смерти, не так ли Ларс? — спросила Ева. — Вы лишь хотите, чтобы я так подумала. — Я виню себя лишь в том, что лишил её жизни гораздо, гораздо раньше. — Одиночество не убивает людей. Убивают слабости, болезни, люди, но никак не одиночество. Пустота не причиняет боли. Она лишь не даёт ей уйти. В какой-то момент человек ломается, и желание жить в нём исчезает. Вам знакомо это чувство, мистер Труман. — Как и вам. До встречи с Ларсом Ева почти была уверена, что он навёл о ней справки. Многого он узнать не мог, но и нечто лишнее в тех данных было. Видимо, за время их «расставания» он копнул чуть глубже. Главное в такой ситуации для Евы — тот факт, что Ларса не беспокоит её прошлое. Он совершенно спокойно относится к криминалу, и это не удивительно с его репутацией. — Я мертва по определению, — спокойно ответила Ева. — Осталось только дожить тот остаток лет, что мне отведён. Вы же живы, как и любой на этой улице. Вам не нужен десяток поддельных имён и метание от одного угла к другому. — Только не говорите, что отдали бы всё за такую жизнь, как у меня, — с усмешкой сказал Труман. — Это жутко тривиально. — Меня не совсем устраивает моя жизнь, но другой я не хочу. Лучше уж навести порядок в своей. — Ещё минуту назад я думал, что вы готовы пустить себе пулю в висок. Откуда этот оптимизм? — Не знаю, он просто… порой, появляется. Неожиданно для себя иногда я осознаю, что мир не так уж плох. Но, думаю, так будет недолго. Пока у меня ещё есть работа и цель, поводов убивать себя нет. Она думала в тот момент о славных днях, что были между заданиями в Париже. Тогда всё казалось простым, потому что наихудшее оказалось позади, а всё, что было далее — лишь лёгкие порывы ветра после масштабного урагана. Такие моменты — цель, а работа — лишь путь к ним. Подобная жизнь кажется Еве не столь ужасной, а от того и куда более приемлемой и приятной. Даже Мориарти в моменты затишья походит на нормального человека, филигранно заталкивая свои странности в дальний угол сознания. Ларс ничего не ответил на слова Евы. Он молчал, глядя куда-то вдаль — туда, где огни ночного Монако разрезали тьму своим неоновым маревом. Всё, что смогла разглядеть Ева, — это небольшую вечеринку под открытым небом у самого берега. — Вы только гляньте на них. Натянутые улыбки, напускная любезность, «Ещё один танец, дорогая?» — это ли не мерзость? Только представьте, что творится в их умах. — Не хочу, — сказала Ева. — Почему? — Я их не знаю, а, значит, — поводов для разочарования у меня не будет. Мне легче думать, что эти люди счастливы и искренни. — Я полагал, вы — критичная личность. — О да. Большую часть времени. — Вы верите мне? — Процентов на семьдесят. — Тогда вы, скорее, наивная. — Если бы вы хотели соврать о своей жизни, то написали бы очередные штампованные мемуары, а не сидели бы здесь с почти незнакомой девушкой. Еве казалось это совершенным безумием — разводить откровенные разговоры с незнакомым человеком. Она не находила в этом должной доли романтики мимолётных встреч и почти искреннего сострадания, особенно когда твой собеседник почти точно собирается прикончить себя и пытается поставить точку в своей жизни. Ева ощущала этот стойкий дух разочарования и боли, что заполнял собой пространство вокруг Ларса. Он напоминал ей перегоревших рок-звёзд — такой же, по определению, пропащий человек. — Вы свободны в понедельник, ближе к десяти вечера? — спросил Ларс, вставая со скамьи. — Вы избавили меня от работы, мистер Труман. — Вы ведь не клерк, мисс Доуз? — Никогда не любила офисы. — Вам там нечего делать, — отстранённо бросил Ларс. — До свидания, мистер Труман. — До понедельника, Ева. Совсем скоро Ларса Трумана уже не было видно в густой роще, и Ева отчаянно повалилась на скамью. Всё было подобно сну: и тот вечер, и ночная езда по широкому шоссе, и дом, где оказалось чертовски холодно без горящего камина и исправного отопления. Странности её работы казались настолько неожиданными и непредсказуемыми, что Еве вдруг захотелось вернуться в свою укромную квартирку в Ричмонде и нырнуть с головой в ту самую убийственную, но понятную рутину. Она уже с трудом понимала, чего ожидать дальше (не столько от Трумана, сколько от приказов Мориарти). «Быть психологом для бизнесмена-суицидника — это просто предел мечтаний!.. Отличный рост по карьерной лестнице, Брэдфорд!» Помимо всего прочего, в голову Евы лезли совершенно непрощенные мысли о том, что, в конечном итоге, она не делает ни черта, кроме того, что усмиряет чужое отчаяние. Нужную информацию она ни за что не получит, ведь и формат общения не тот, да и со смертью Трумана она станет уже неактуальной. Мыслей о решении этой проблемы было не так много, а тех, что представляли какую-то пользу и были хоть на десятую долю рациональными, и вовсе не имелось в наличии. Джеймс Мориарти — тот, кто в данный момент представлял для Евы наиболее реальную угрозу, дал о себе знать настолько же внезапно, как и исчез. Он позвонил Еве в половине девятого в одно холодное утро за день до того, когда должна была состояться встреча с Труманом. — Джеймс? — При других обстоятельствах я бы мог подумать, что ты уже мертва. — С чего бы мне быть мёртвой? — непонимающе спросила Ева. — Твой телефон был вне зоны доступа последние несколько суток. Что бы это могло значить? — Я не… С моим телефоном всё отлично. — Чёрт. Ты уверена? Реплики Джеймса то и дело прерывались громким стуком, который больно бил по перепонкам Евы. Она не могла расслышать и половины того, что говорил Мориарти, а потому полагалась лишь на те обрывки фраз, что доносились до её слуха. — Да! — она пыталась перекричать помехи. — Какого чёрта? Что за шум у тебя на фоне? — Это не важно. Пока… — Ева вновь услышала громкий стук и голос Джеймса, что обращался к кому-то на той стороне провода.– Проверь его потом, — вновь стук. — Я сказал «потом»! — Ева сидела на диване и с трудом осознавала, что, похоже, не у неё одной всё идёт далеко не по плану. Она смиренно ждала, пока Мориарти не закончит давать приказы и вспомнит об их разговоре. — Ева, мне нужно точно знать, что делает Труман. Ты говорила с ним. Что он тебе… сказал? — Он, похоже, собирается убить себя. — Весьма разумно с его стороны. — Джеймс, я не могу сделать то, чего ты хотел. И, думаю, никто уже не сможет. Труман… всё, что он говорит, словно слова из прощальной записки суицидника. — Ты поддерживаешь с ним контакт? — Да, мы… — она попыталась подобрать подходящую формулировку, — разговариваем. Что-то вроде развивающих бесед с потенциальным самоубийцей. Звучит странно, знаю. Я пытаюсь понять, что он от меня хочет. — То, чего хочет Ларс, не так уж и сложно понять, — сказал Мориарти. — Ему нужна помощь. — Я не сильно похожа на психолога. — А ему и не нужен психолог. — А кто тогда? — Убийца. — Что? — шипение раздалось в тот самый момент, когда Ева задала свой вопрос. Она больше не могла расслышать ни слова, сколько бы не кричала в трубку. Она ещё несколько раз пыталась позвонить по тому номеру, с которого звонил Джеймс, но в ответ слышала лишь короткие гудки. Разговор с Мориарти не прибавил уверенности Еве. «Убийца», — это слово крутилось в её голове и не давало покоя. Что оно должно означать? Определений много, но суть всегда оставалась одной: убийца — человек, что разрушает и уничтожает, крушит и ломает. Убивать страшно, особенно, когда нет ни малейшей на то причины и мотивации, особенно, когда ты всего лишь коммивояжёр, что едва ли когда-нибудь стрелял в человека. После убийства Клемана мало что поменялось — Ева всё ещё не хотела примерять на себя эту роль вновь. Сейчас она не была уверена в том, насколько точны слова Мориарти и что они значат, однако было то, что Ева знала наверняка — она не убьет никого. Это не в её компетенции. Сомнения усугублял и сам Труман. Он не отзывался несколько дней, пока не прислал короткое, но содержательное СМС-сообщение: «Сегодня, 20:00, проспект Ситронье, дом 3. Планы поменялись. Думаю, это будет наша последняя встреча». В тот самый момент Ева разводила огонь в камине и едва не уронила раскалённую кочергу, когда прочла последнее предложение. Раньше мысли о том, что Труман был отчаявшимся сумасбродом, принимались ею куда проще, чем сейчас. Они не знали друг друга хорошо, а потому сложно было делать выводы, но Ева точно была уверена, что Труман способен сотворить нечто совершенно ужасное со своей жизнью. «Мир утомляет, когда причин умереть куда больше, чем поводов жить», — так он сказал ей тогда в галерее, и Ева точно была уверена, что это далеко не пустые слова. В день встречи с Труманом Ева чувствовала себя растерянной. Она в недоумении бродила по дому в поисках вещей, что сгодились бы для такого случая, и отстранённо слушала новости, что шли по BBC NEWS. В Британии обсуждали несколько политических скандалов, в Европе назревала новая волна кризиса, а бедолагу Берлускони всё не отпускали тени его бывших. Ева не вникала в слова ведущих и вовсе не имела желания смотреть на очередную «несчастную», что решила вкусить славы посредством сексуального скандала. Временами Ева включала электронную карту и проверяла выставленный маршрут. Это было ни к чему, но только так она могла успокоить себя: у неё ещё будет как минимум полчаса пути, чтобы собраться с мыслями и настроиться на нужный лад. Она вполне способна перебороть внутренние переживания, отключив небольшой условный тумблер, который в узких кругах британской разведки называли «режим девственницы». По правде говоря, такое определение принадлежало её боссу Марку Дауэлу, который обозначал им волнение во всех его различных проявлениях. Поначалу такое выражение вызывало лишь улыбку, пока Ева лицом к лицу не встретилась с необходимостью жертвовать чьими-то жизнями во имя рациональности и вопреки светлому гуманизму. Быть «девственницей» на должности координатора было строго запрещено. Это казалось таким же моветоном, как лишние вопросы или бойкий гонор. В работе Евы ценились точность и безукоризненное подчинение приказам. Спустя долгие два года, былые умения отключаться от мира сантиментов оказались крайне необходимыми. Уже по дороге к Труману, слушая на всю катушку «Depeche Мode», Ева думала только о том, как бы не попасть в километровую пробку на въезде в город, ведь к ночи Монако не просто оживлялся, он становился величественным неоновым ульем, переполненным пчёлами на их новеньких Феррари. Ева следила за этим пафосным роем и пыталась миновать все самые оживлённые улицы. Её старания привели Брэдфорд к дому номер 3 по проспекту Ситронье куда быстрее, чем она ожидала. На часах было без трёх минут восемь, когда Ева приблизилась к трёхэтажному светлому дому, что был прижат с обеих сторон ровно такими же невзрачными, но весьма изящными постройками. Ноябрьский холод больно бил по телу порывами ледяного ветра, пока Ева звонила в дверь. Ей открыли почти мгновенно. На пороге стоял никто иной, как сам Ларс Труман. Он выглядел весьма спокойно и даже слегка презентабельно, отчего Ева поначалу впала в лёгкую прострацию. Ларс Труман, а точнее то, каким она его запомнила, весьма отличался от того в меру учтивого и весёлого мужчины, что сейчас провожал её к столовой, попутно показывая свой дом. — Я купил его несколько лет назад. Не сказать, что горжусь этим приобретением, но что-то в нём всё-таки есть, — они повернули за угол и попали в длинную тёмную комнату с приятным, приглушенным освещением и большим обеденным столом прямо по её центру. — А вот и столовая. Я подумал, что неплохо бы нам действительно пообщаться, поэтому выбрал наиболее непринуждённую обстановку. «Я бы так не сказала», — подумалось Еве. Здешняя обстановка напоминала ей о тех временах, когда они с Эдом мыкались от одного семейного ужина к другому, чтобы наладить контакт между их семьями. Всё было почти так же: «непринуждённая» атмосфера совершенно чуждого Еве уюта и неизвестный, непредсказуемый человек напротив. Они сели за стол, что уже был накрыт на двоих, и, честно, Еве казалось, что она никогда не ощущала себя более неловко. Ни перед чинушами из министерства, ни («Господи!») перед Мориарти она не тушевалась так сильно, как перед Ларсом Труманом, который с улыбкой потягивал Кьянти из своего бокала. — Вам здесь не по душе? — спросил он. — Нет, что вы… — И всё же, — настаивал Труман. — …просто ощущение такое, словно я под микроскопом. — Вас смущает пристальное внимание? — Нет, — усмехнулась Ева. — Если бы. Это очень странное чувство. Я ощущаю, что всё куда сложнее, чем кажется на самом деле. — Не забивайте себе голову этими глупостями. Лучше ешьте, Ева. Дальше Труман весьма филигранно переключился на тему архитектуры, и тут уж ему не было равных. Ева лишь слушала, пытаясь к месту задавать вопросы, и вкушала весьма неплохое фрикасе. Ларс говорил о строении пирамид, что вдохновили его стать архитектором, о планах юности и о том, как познакомился с Трампом. Его истории завораживали своей простотой и комичностью, но ни одна из них не была и близко такой же откровенной, как та, что Ларс рассказал ей несколькими днями ранее. Мысли о той девочке, о Модесте Труман, всё никак не хотели складываться в целостную картину. Ева не видела её в жизни Ларса, это просто невозможно — вечно одинокий, жёсткий и непоколебимый максималист со специфическим видением мира. У таких не то, что детей, друзей хороших в избытке. — О чем-то задумались? — спросил внезапно Ларс. — Да, о вашей дочери, — честно ответила Ева, — а, точнее, об истории, которую вы мне хотите рассказать. — Полагаете, она как-то связана с Модестой? — Самым что ни на есть прямым образом. — Мне нравится ваша честность, Ева. Это большая редкость для девушки вроде вас. — Это, конечно мне льстит, но… Что же за вторая история, мистер Труман? — Вам так не терпится узнать? — Весь этот гнетущий саспенс мне не по душе, так что: «Да, ещё как». — Что же, хорошо, — вздохнул Труман и положил в сторону бокал с вином, что держал в руке. — На самом деле, моя вторая и последняя история едва ли должна была касаться моей семьи, но, так уж вышло, что в какой-то момент я просто утратил контроль над ситуацией. Но обо всём по порядку. Всё началось году эдак в 2008. Жуткое время, скажу я вам, Ева. Кризис был настолько безжалостным, что мне казалось: ещё день и весь бизнес к чертям перейдёт в руки кредиторов. Я бросался из крайности в крайность, искал самые радикальные методы, чтобы вытащить компанию со дна. Вы даже не можете представить, сколько я на этом потерял своих нервов и денег. И вот, почти как в сказке, в один прекрасный день ко мне наведался мистер Удача — такой себе Счастливчик Лепрекон с ирландским акцентом и дерзким нравом. Не сказать, что я уж больно был впечатлен, но когда этот (тогда еще) парень рассказал и показал, что он может, я понял, что это именно то, что мне нужно. Он не хотел мне помочь на прямую, всего лишь предложил войти в долю и быть третьим звеном в его деле, получая с этого неплохую прибыль. Всё, чем занимался этот парень, естественно, было вне закона: коррупция, торговля оружием и контрафактом, заказные убийства и махинации в самых крупных размерах. Поначалу я был напуган. Ну конечно! Этот ирландский пацан просто заявился ко мне в офис и начал рассказывать о таких диких вещах, от которых у меня волосы дыбом встали. Но дивиденды были огромными. Я получал столько денег, что мог спокойно купить ещё одну строительную компанию. Эта блажь длилась не так уж и долго. Спустя каких-то полтора года, пришло время отдавать долги. Он пришёл ко мне вновь и попросил сделать кое-что, что не входило в рамки моих принципов. Он попросил меня подставить своего близкого друга — Троя Бэлла. Ты спросишь: «Что такого в том, чтобы подставить кого-то для человека, который взрывал конкурентов направо и налево?». Вся проблема в том, что Трой был мне, как сын, а цена, которую он должен был заплатить, оказалась слишком большой. Трой связался с наркокартелем и задолжал им знатную сумму. За такое те ребятки были готовы буквально порубить его на куски, и Счастливчик Лепрекон стал их коммивояжером. Как ты понимаешь, я не смог подставить своего друга, и это весьма разозлило моего ирландского партнёра. Чтоб ты понимала, он не угрожал мне. Даже не набирал меня после нашего последнего разговора ни разу. Просто однажды я пришёл в дом в Ванкувере и нашёл там труп своей дочери. Ты же поняла, Ева, о ком я говорю, не так ли? Этот Счастливчик Лепрекон — твой босс, великий и ужасный Джеймс Мориарти. — Как вы узнали? — вопрос был лишь попыткой сдержать в себе напряжение. Ева не знала, чего сейчас ожидать от Трумана: пули в лоб или ещё одного откровенного диалога. Выхода у неё не было, а потому пришлось продолжить эту зашедшую в тупик беседу. — Я узнал его стиль: у человека проблемы, да притом такие, что хоть в петлю, и тут вдруг, накануне какой-то поездки, он просто умирает — ни свидетелей, ни следов убийцы, лишь литры крови и подставное тело, обезображенное до неузнаваемости. Но, спустя какое-то время, этот человек вновь появляется где-то на другом конце света с новой фамилией и историей. Ева Брэдфорд, я знаю тебя куда лучше, чем ты могла полагать. — Люблю, когда мне так говорят, — фарс, каким бы откровенным он не был, хорошо скрывал искренние эмоции. Как бы Ева не волновалась, она понимала, что ей нельзя сейчас терять марку. — Это значит, что вы ни черта обо мне не знаете, Ларс. То, что я мертва, не секрет, да и если логически подумать, то можно легко понять, как и при каких обстоятельствах я «умерла». Вот только вы забываете, что между мной и теми, кто заказывает у Мориарти смерть, чтобы свалить из страны из-за долгов или назойливых бывших, есть одна большая разница. Я умирать не хотела. — Ну да, тебя ведь подставили в МI-6, вроде как, — нарочито низким тоном произнёс Ларс, совершенно не скрывая издёвки. — Ты не виновата, все сволочи, а ты одна святая и всё в таком духе. — Да никто меня не подставлял. Просто в МI-6, наконец, начали думать головой, а не одним местом. То, что эти ребята копают под меня, было известно о-очень давно. Они копали под всех, кто побывал в пыточной и вышел оттуда. К сожалению, я оказалась в числе этих «счастливчиков». Мою халтурку на стороне весьма быстро вычислили, и уж тогда — или фиктивная смерть (чего я никак не хотела) или настоящая. Вот и всё. — Скажи-ка мне Ева, а почему ты осталась с ним? Почему ты сейчас не где-то на Сейшелах живешь новой жизнью и вкушаешь прелести свободы, а здесь копошишься в этом чертовски противном дерьме? — Я же говорила вам, что не хотела подстраивать смерть. Жить изгоем у черта на куличках? Уж увольте, лучше подохнуть в подвалах МI-6, чем доживать остаток дней, как кусок дерьма. Был вариант укатить со страны, но я слишком люблю Британию, а потому осталась там и продолжила работать на человека, который меня фактически угробил. — Трудоголизм — убийственная вещь, — протянул Труман, отпивая из своего бокала. — Это не трудоголизм. Мне просто незачем больше жить, кроме этой чёртовой работы. Поверьте, я сама не в восторге от этого. — Ты называешь работой убийство людей в угоду желаниям такого психа, как Мориарти? — Я не всегда убиваю людей. Но вам ведь это не так важно. А теперь позвольте мне спросить вас кое-что, Ларс, — Ева сделала небольшую паузу. — Почему вы хотите убить себя? В глазах Трумана было полнейшее безразличие. Он не показал ни единой лишней эмоции, лишь легко усмехнулся и отпил из своего бокала, не отрывая взгляда от Евы. Ощущение напряженности давило на Брэдфорд, она ощущала, что Труману не по душе её любознательность и прямолинейность, хоть он и не подавал виду. — Потому же, почему и ты желала себе смерти когда-то, — ответил спокойным, размеренным тоном Ларс. — Мне просто не за чем больше жить: моя дочь давно мертва, а другой семьи у меня нет, работа утомила, а люди просто достали. Всё откровенно и искренне заебало. Какая-то инфернальная пустота, которую нечем заполнить. Ах, и ещё я тут деньги свои теряю: мои швейцарские счета взламывают, как самые дешёвые дверные замки, и опустошают. И угадай, чьих это рук дело? Твой босс сейчас, кажется, решил наведаться в Швейцарию? Интересно, зачем ему ты. В качестве приманки? Нет, ты, скорее, отвлекающий маневр. Ну конечно! А Джеймс Мориарти всё не меняется. Ева с отвращением и злобой осознавала, что Труман прав, и ей чертовски хотелось заехать Мориарти как можно сильнее по лицу. Ему не нужны были счета Трумана, Джеймсу Мориарти необходимо было переключить внимание Ларса, и он подкинул ему Еву, как пушечное мясо. Тут же вспомнились слова Морана в аэропорту о том, что она тут, в сущности, лишь красивый придаток или приманка для таких психов, как Ларс. Пушечное мясо высокой пробы. «Как мило, он в который раз использовал меня», — мысленно упрекнула себя Ева. — И что дальше? — этот вопрос крутился в её голове последние несколько минут пламенной тирады Трумана. — Сперва десерт, а потом я кое-что тебе покажу. Всё то время, что они с Труманом оставались за столом, Ева мельком осматривала комнату и прикидывала возможные пути отступления. Этот дом был типичной эклектической постройкой с в меру вычурным фасадом и богатым убранством. Учитывая специфику расположения, выход в нём всего один. Весь первый этаж Ева успела осмотреть за время их с Ларсом небольшого променада. Там не было ни дверей, ни даже ширм — все выходы были арочного типа, что упрощало побег из этого очага безумия. Ева не была уверена, что входило в планы Ларса, но она хотела быть готовой к худшему, а потому продолжала размышлять о том, насколько реальным и безопасным будет побег. Когда тишину столовой нарушил звук отодвигающегося стула, Ева оторвала взгляд от тарелки с десертом и взглянула на Трумана. Тот уже стоял на своих двух и учтиво ждал Еву. — Я обещал показать тебе кое-что. — Да, конечно, — вздохнула Ева, вставая из-за стола. — Иди за мной. Они прошли несколько поворотов узкого прохода, пока не вышли к лестнице. Поднявшись на второй этаж, Ларс повёл Еву через длинный коридор. На серых стенах отбивались две дребезжащие тени — они то мелькали, то пропадали во тьме колонн. Под ногами скрипел паркет, и Ева ощущала себя героиней старой сказки, которая вот-вот поплатится за свое любопытство забредать в не те места в совершенно неподходящее время. Когда они с Ларсом дошли до предпоследней двери, он резко остановился и принялся искать что-то в карманах брюк. Когда до Евы донёсся тихий звон, в свете мелькнула связка ключей. Щелкнул замок, заскрипела дверь, и пред Евой предстала окутанная мраком комната. Вскоре её озарил слабый свет одинокой лампы, что свисала с потолка. Комната была похожа на небольшую коробку песочного цвета. Её пространство было заставлено коробками, книгами и разобранной мебелью. Некоторые предметы оказались накрыты белыми ширмами, и, судя по очертаниям, это были картины. — Здесь всё, что осталось от моего канадского поместья, — сказал Ларс, обводя взглядом комнату. Вскоре Ева заметила, что на некоторых коробках есть надписи, и большинство из них гласило: «Модеста». Это были вещи его покойной дочери. Из коробок проглядывали пустые холсты, деревянные палитры и стопки бумаг с набросками. Это всё напоминало Еве один крохотный уголок скорби, от которого ей было немного не по себе. — Но это ещё не всё, — говорил Труман, перебирая вещи в одной из коробок. — Есть ещё кое-что, чего я так и не смог понять, — в какой-то момент Ларс выудил из кипы вещей большой альбом в кожаном переплёте и облегченно выдохнул. — Вот он, — сказал он, оборачиваясь к Брэдфорд. — Понимаешь ли, Ева, я не привык мешать работу с семьей. И потому я пытался закрывать свою личную жизнь и ограждал дочь от всех эти светских кулуаров. О канадской усадьбе знали немногие: только я, мой юрист и гувернантки, которых я нанимал для ухода за Модестой. После смерти дочери я не заглядывал в канадский дом. Мой секретарь занимался его продажей, а рабочие должны были вычистить там всё и привести его в порядок. Я попросил их переслать все вещи сюда перед тем, как там должны были сделать ремонт. Этот альбом я нашёл, когда разбирал старые рисунки Модесты. Взгляни на него. Ева взяла в руки увесистый альбом и стала просматривать его. Там были, по большей части, зарисовки, сделанные углём или карандашом. Иногда на страницах мелькали пейзажи и рисунки дома с разных ракурсов. Но, примерно, на середине перед Евой предстал портрет — практический идеальный, если говорить о точности и детализации. И она точно знала человека, который смотрел на неё с рисунка своими угольно-чёрными глазами. Чем дальше Ева пролистывала альбом, тем чаще она замечала изображение одного и того же мужчины: в анфас и в профиль, издалека и вблизи, цветное и черно-белое. — Это… — ей не хватило духу договорить. — Это он, Ева. Джеймс Мориарти. — Он убил её? — Думаю, да. Спроси у него при удобном случае. — Вы так просто об этом говорите, — негодовала Ева. — Словно вам все равно. Вы просто… Решили прикончить себя и оставить в живых человека, что убил вашу дочь? — Месть Джеймсу Мориарти — больше не моя проблема. Теперь об этом есть кому позаботиться. — О чём вы? — Не я один желаю ему смерти. Ева, у нас осталось не так много времени, но я всё же должен тебе кое-что сказать. У Мориарти, безусловно, много секретов, но есть один, от которого он никогда не сможет избавиться. Его скелет в шкафу очень и очень опасен. А особенно сейчас. Я советую тебе убираться от Мориарти как можно подальше прямо сейчас. А лучше прикончи его и живи спокойной жизнью. — Что это за секрет, Ларс? — Тот, кто говорит стихами. — Он… тот человек охотится за Мориарти? — Он его ищет. И, не дай бог, тебе оказаться возле Мориарти, когда он его найдёт. — Скажите имя этого человека! — Ева была в ярости. Она хотела знать больше, но Труман едва ли собирался ей что-то рассказывать. Он говорил общими фразами и не объяснял ни черта. — Не могу, — Труман отрицательно замотал головой. — Но почему? Вам нечего терять. — Слишком большой риск. Я хочу смерти Мориарти, но этого едва ли хочешь ты. — Я не… — Ева хотела возразить, но Труман не стал её слушать. Его словно не интересовал этот разговор. Мысленно он был далёк от Евы и её проблем. — Ева, забудь сейчас о том человеке. Мне нужна твоя помощь. — Какая помощь? — спросила всё ещё взбудораженная Ева. — Возьми со стола пистолет. — Что?.. — она обернулась к столу, на который ей указал Труман, и увидела там Магнум с полной обоймой. — Нет. Нет, Ларс, даже не… — Я сказал: «Возьми пистолет!», — взревел Труман, и она подчинилась ему. — Если ты не убьёшь меня, то я сделаю это сам. И остатки моих денег разгребут по своим норам подонки из совета директоров. Таково завещание. Дурацкий пункт о самоубийствах, что аннулирует всё. Просто направь ствол на меня и выстрели. Весь квартал пуст. Я ручаюсь за то, что никто не вызовет полицию. — Я не могу это сделать, Ларс, — Ева смотрела на пистолет, и к ней постепенно приходило осознание слов Джеймса. Труману нужен был убийца, но Ева не была готова им стать. — Можешь, — настаивал Труман. — Вы хоть понимаете, о чём просите? — кричала она. — Думаете, это так просто: нажать на курок и лишить кого-то жизни? — Не смотри на это с такой стороны, — ответы Трумана — спокойные и тихие — сильно резонировали с той бурей эмоций, что бушевала внутри Евы. — Ты не убиваешь, лишь избавляешь меня от проблем и страданий. Мне плохо, Ева, и у меня совершенно не осталось времени. — Наймите кого-нибудь. Я не смогу это сделать. Она уже хотела отложить пистолет, но её остановил тихий, уставший голос Трумана. В нём была слышна боль — столь же искренняя, как и желание Ларса умереть. — Ева, взгляни на тот альбом, — и она взглянула. – Ты видишь, насколько, оказывается, просто убивать людей. Для некоторых достаточно лишь повода и задетых амбиций, и они готовы лишить кого-то жизни. Здесь же всё по-другому. Ты не убиваешь, ты освобождаешь меня от проблем. Я хочу помочь тем детям, что мечтают о Париже или Венеции, но видят лишь стены медицинских палат, но теперь у меня почти не осталось шансов это сделать. Завтра заседание совета директоров: меня признают недееспособным и лишат всего. Подумай, чем смерть хуже того, что меня ждёт. — Боже, хватит! — закричала Ева, ощущая, как грудь сдавливает от боли. — Хватит говорить! — Прошу, Ева. — Почему я? — спросила она, всё ещё держа в руках пистолет. — Считай это глупым стечением обстоятельств. — Я вас убить должна! — отчаянно бросила Ева, пытаясь достучаться до Трумана. — Какое, нахрен, стечение обстоятельств?! Внезапно Ева ощутила мощный удар в скулу, отчего на миг потеряла равновесие и повалилась на кипу разобранной мебели. Лицо жгло от удара, а голова гудела от столкновения с деревянной столешницей. Ева весьма быстро поднялась на ноги и поражённо смотрела на Ларса. С её лба стекала тонкая струйка крови, и Брэдфорд ощущала, как горячая капля дюйм за дюймом движется вниз по её лицу. Пистолет так и остался в её руках, и она, как можно крепче, его сжала. — Какого чёрта? — Ева прижала ладонь ко лбу, пытаясь остановить кровь. — Стреляй, Ева! — кричал Труман, приближаясь к ней. — А то, что? Прикончите меня? — Вполне возможно, — он сказал это без единой нотки сарказма или неуверенности. Труман на все сто процентов был готов её убить. — Идите к дьяволу, Ларс. — Только с твоей помощью. И вновь голова Евы встретилась с чужим кулаком, но на этот раз удар был куда слабее, ведь она успела сгруппироваться и, в конечном счёте, умудрилась устоять на ногах. Следующий удар и вовсе прошёл мимо неё так же, как и несколько других. Ева не отвечала, но и не позволяла себя ударить. Она крепко сжимала в руках пистолет и готовилась к тому, что такие догонялки придётся прекратить или мощным джебом в челюсть или пулей. Труман бил весьма сильно и ловко, он не давал Еве даже доли секунды на то, чтобы продумать реакцию. Когда её спина встретилась со стеной, а сама Брэдфорд была зажата Ларсом, Труман смотрел ей в лицо с искренней злостью и говорил так яростно, словно спорил с самим богом: — Стреляй или ты отсюда не выйдешь. Даже если сбежишь — выход всего один, и тебе его не открыть, — на этих словах Труман крепко сжал плечи Евы и со всей возможной силы швырнул её на гору коробок. Брэдфорд смотрела на безумца, что возвышался над ней, и даже не пыталась внять его словам. Она поняла: Ларс сошёл с ума и готов себя убить во что бы то ни стало. Холодный пот стекал по лицу, минуя кровавые царапины и пульсирующие гематомы. Ева начала внутренний отсчёт — не для пафоса, а для себя, чтобы быть готовой, чтобы выстрелить максимально точно. Она больше не слушала то, что там кричал Труман. Сквозь пелену из пота и проступающих слёз она взглянула на него и, выставив перед собой пистолет, нажала на курок. Ева закрыла глаза и отбросила пистолет в тот момент, когда тело Трумана повалилось на пол. Она попала в голову. У Евы не было времени, чтобы приходить в себя, а потому она стерла с лица кровавые подтёки, попыталась унять бушующие нервы и, не глядя на лежащее на полу тело, направилась к выходу. По пути она забрала альбом в кожаном переплёте и с чувством абсолютного морального опустошения покинула дом Трумана. Только сидя в машине, она ощутила, как дрожат руки, а сердце отбивает барабанный ритм, разгоняя по телу кровь. На её костяшках остались следы драки, а лицо превратилось в кроваво-красное полотно, на котором художник-садист творил свое искусство. Кровь со временем подсохла, отчего лицо на ощупь стало казаться наждачной бумагой. От Евы пахло металлом и потом. Она ехала и чувствовала, как этот мерзкий смрад въедается в неё, проникает под кожу и оседает там навсегда. Правая рука дрожала в треморе, а глаза то и дело метались к лежащему на сиденье пистолету. Когда машина остановилась на скалистом перевале у самого моря, Ева резко выскочила, прихватив с собой пистолет. Она стояла на краю обрыва и смотрела вдаль, на горизонт. На часах была полночь. Огни Монако дребезжали на морской глади, а запоздалые корабли своим тихим гулом разрезали мёртвую тишину пригорода. Ветер обдувал сухое наждачное лицо, умытое кровью, и Ева думала о том, что её принципам пришёл конец. Она замахнулась, как можно сильнее, и бросила пистолет в глубокие морские воды. До дома оставалось всего ничего, и Брэдфорд искренне надеялась, что сейчас там нет никого. Ей необходимо несколько часов уединения. Всё равно, что она сможет за это время здорово сойти с ума, плевать, что ей однозначно нужна первая медицинская помощь. Ева припарковала машину у дома и побрела на негнущихся ногах ко входу. Первое, что она заметила — это горящий свет в одном из окон. Это был её кабинет, тот самый, с видом на море. Она машинально проверила дверную ручку и та легко поддалась, открывая дверь. Уже за порогом Ева поняла, кто именно решил проведать её в такое позднее время: тёмное пальто на вешалке у входа и запах лёгкого безумия, что витал в воздухе вместе с мужскими духами. Возможно, это всего лишь галлюцинации после неслабого сотрясения, а, может, и нет — для Евы сейчас вымысел и реальность сплелись воедино, словно нити одного большого полотна. Она бы ни за что не сказала, сон это или реальность, разве что боль, она была реальной, и только она давала понять, что Ева пока ещё жива. В горле пересохло, а привкус крови вызывал рвотные позывы. От этого Еве становилось ещё более противно. Вспышка боли заставила Брэдфорд опереться о стену и тихо сползти вниз по ней, сев на холодный пол. — Джеймс, — тихо позвала она в надежде, что её будет слышно. — Джеймс! — уже громче, но этого явно было недостаточно. Ева тихо опустила голову на колени и обхватила её ладонями. Она пыталась собрать остаток сил, чтобы окрикнуть Мориарти, когда услышала приближающиеся шаги по винтовой лестнице. Она подняла голову куда проще, чем полагала, и опёрлась о стену в ожидании Мориарти. — Что с тобой? — вопрос прозвучал практически безразлично, и был задан, скорее всего, для проформы, нежели из интереса и большого беспокойства. — Встретилась с чужим безумием, — Ева обернулась к Мориарти и взглянула на него с безумной улыбкой на лице. — Ты этого хотел, отправляя меня к нему? Ты хотел, чтобы я убила его? — Я мыслю куда шире, чем ты и Труман, а потому — да, безусловно. И ты справилась со своим заданием на «отлично». — Он меня чуть не прикончил. — Небольшая встряска помогла осознать тебе всю специфику своей работы. — Правда?! — Ева не понимала, откуда в ней силы на крик, но останавливаться она не собиралась. — Слушай, я получала и похуже. В конце концов, я прошла допрос с Дауэлом. Но даже после такого у меня язык не повернётся назвать то, что было с Труманом, «небольшой встряской», — Ева словно сорвала клапан и говорила абсолютно всё, что накипело в ней за эти дни. Она чувствовала, как мозг пульсирует внутри её головы от каждого нового крика, но, черт подери, ей стоило выговориться. — Скажи, Джеймс, а убийство Модесты тоже было для тебя «небольшой встряской»? — О, как мило, что Труман ещё вспоминал о моих былых заслугах, — усмехнулся Мориарти. — Вот, — она бросила ему под ноги альбом. — Художества Модесты Труман. Угадай, чей портрет там мелькает чаще всего? Ты же понимал, что нравился той девчонке? Ты понимал, ещё как. И даже это не повлияло на твоё желание убить её? — Похоже, у тебя сотрясение, Ева, — Джеймс присел рядом с ней и взглянул на её раны. — Не трогай меня, — Ева отдёрнула его руку и попыталась отодвинуться, но боль в голове не позволила ей это сделать. — Ты сама хотела, чтобы я помог тебе. — Я… — Что, Ева? Только не говори, что лучше сдохнешь здесь, чем примешь мою помощь?! Это, как минимум, глупо, — Джеймс протянул ей руку, и Ева, оценив свои возможности в передвижении, приняла его жест. Он поднял её на ноги и помог взобраться по лестнице. Ева лишь крепко вцепилась в руку Джеймса и думала о том, что от вспышек боли она едва ли не слепнет. На втором этаже было куда светлее: там горели люстры, и их свет больно ранил сетчатку. Они прошли коридор куда быстрее, чем стоило, ведь уже в комнате Ева ощутила, как от резких движений её голова взрывается адской болью. Джеймс положил её на ковать, и, когда он уже стоял у порога, Ева окрикнула его. — Я убила его, Мориарти. Я убила опять. Почему ты заставляешь меня это делать? — Потому что это — твоя работа, — спокойно ответил Джеймс. — Убивать твоих врагов? — Помогать мне. Ты себя сильно недооцениваешь, считая обычной приманкой или пушечным мясом, Ева. Ты мне полезна. — Да, — усмехнулась Ева. — Как приманка или пушечное мясо. — Как та, кто будет исполнять мои приказы беспрекословно и точно, — возразил Джеймс. — Всё-таки есть что-то полезное в МI-6, они научили тебя подчиняться. А теперь замолчи и попытайся уснуть. Мне ещё предстоит придумать, что делать дальше. Ева нашла в себе ещё много слов, которые бы хотела сказать Мориарти в тот момент, но боль ослабила её, а потому она почти мгновенно отключилась и забылась в глубоком крепком сне.

***

Дни после смерти Трумана были для Евы чем-то сродни периоду реабилитации. Она пила тонны болеутоляющих, училась ходить максимально плавно и без резких движений, а также отказалась от ранних подъемов. Теперь она спала до неприличия долго, но всё же пыталась вставать до 8 часов утра, чтобы успеть приготовить утренний кофе и обсудить с вечно занятым Джеймсом их планы. Её обида прошла с моментом осознания простой истины: Мориарти был прав. Это всё — её работа, на которую она без раздумий подписалась. Истерить и теряться в сомнениях глупо, когда ничего уже невозможно вернуть обратно. Но это была лишь часть проблемы. С другой стороны, был сам Мориарти и его призрачный враг, что посылает Еве записки. Он был «Тем, кто говорит стихами» — человеком, о котором рассказывал Труман. Одному лишь Богу (и, вероятно, Мориарти) известна его личность. В тот день, когда Еве окончательно полегчало, она решилась отыскать в своих вещах те самые короткие записки, что она находила вот уже второй раз. Когда Мориарти спустился за кофе, она поставила их перед ним. — Нужно кое-что обсудить. — Что это? — спросил Джеймс, глядя на клочки полупрозрачной бумаги. — Откуда это у тебя? — Первую мне подбросили в Париже, когда я говорила с Луизой, а вторую я нашла на художественной выставке в Монте-Карло. Я не показывала это тебе, потому что полагала, что это какая-то случайность или ничего не значащий бред. Но мне кажется, что это похоже на какой-то шифр. Я поняла это, когда Труман сказал мне о твоём «секрете» — о человеке, который прямо сейчас ищет тебя. Он назвал его «Тем, кто говорит стихами». На последней фразе Джеймс, что до этого был всецело поглощён изучением странных посланий, резко перевел свой взгляд на Еву. — Повтори. — Что? — Повтори, как он назвал его. — «Тот, кто говорит стихами», — растерянно повторила Ева. — Кто он, Джеймс? Мориарти ещё какое-то время рассматривал клочки бумаги, перебирая их в руках, после чего, наконец, ответил: — Необходимое зло. Большего тебе знать не надо. Мне нужно позвонить, а ты пока собирай вещи. Мы летим в Рим вечерним рейсом.