Сквозь замочную скважину

Блики света мелькали на бесконечно большом панорамном окне. Ева стояла у стекла и смотрела из окна на утреннюю Женеву. Ей казалось, что она уже помнит каждый миллиметр того вида, что открывался с этой стороны зала. Их вылет задержался на целых двенадцать часов из-за сильного снегопада, и Ева предпочитала скоротать это время за чем-то более спокойным и статичным, чем общение с раздражённым Мориарти. Волшебное зрелище за окном напоминало ей о славных временах на севере Англии, в доме её дяди, где она проводила зиму. Мокрый снег стелился густым белым маревом, и, почти точно, на следующий день он должен был растаять. Еве нравились те дни вдали от суровой школы и домашних забот — колорит английской глубинки с её небольшими каменными городишками и мощёными улочками, дух зимы и приближающегося Рождества. Всё это растворилось во времени — дядя улетел в Австралию, городишка обветшал, а Ева выросла, и волшебство внешнего мира больше не прельщало её. Хотя ей всё ещё нравилось смотреть на то, как снег окутывает белой мглой округу и тянет мысли в далёкое прошлое. В отражении окна Ева время от времени созерцала бегущих на посадку пассажиров и безрадостных работников аэропорта. Никто из них не останавливался и не мог заметить её силуэт на фоне бушующего снегопада. — Долго ещё? — спросила Ева, увидев в отражении приближающегося Мориарти. — Самолёт готов. — А что с погодой? — Диспетчер дал разрешение на вылет. — Не без твоего содействия, конечно, — усмехнулась Ева. Погода не улучшилась ни на йоту, и половина частных рейсов всё ещё была отменена или переведена в режим ожидания. Никого не беспокоили чужие тяготы, и Ева это понимала так же хорошо, как и Джеймс. То, что Мориарти решил рискнуть и надавил на руководство аэропорта, чтобы вылететь в срок, было неоспоримым фактом. Еву это нисколько не удивляло. Единственное, что её волновало всё то время, это то, каким ветром их с Мориарти занесло в Женеву. Она спрашивала Джеймса об этом, кажется, бессчётное количество раз, и ответ всегда был одним и тем же. Это казалось похожим на изощрённую пытку: оставить человека в неведении и заставить его ждать двенадцать часов без единого объяснения происходящего. — У нас нет больше времени. — Так почему мы делали такой крюк и летели через Женеву? — она спросила это без единой надежды на то, что Джеймс ответит хоть немного конкретнее. Нет, Мориарти превосходно умел гнуть свою линию, и Ева это знала. Куда более важным был исход, который тянет за собой этот вопрос. — Я уже говорил — стоит быть осторожней. Особенно с учётом последних новостей. — Ты же знаешь, кто за нами следит? — вопрос был риторическим. — Знаешь, конечно! Иначе бы не устраивал всё это. — А ты в который раз задаешь глупые вопросы. — Можешь считать это моим последним глупым вопросом. Просто скажи, Джеймс, кто тот человек? — Почему ты думаешь, что это один человек. — Да ни черта я не думаю! — Ева произнесла это куда громче, чем рассчитывала, отчего несколько человек поблизости удивлённо покосились на неё. Глаза болели от яркого света в зале. Ева на миг зажмурилась и громко вздохнула. — Я просто предполагаю, исходя из того, что я уже знаю. А знаю я одно большое «ни хрена». — Прошу, заткнись, Ева, — устало попросил Джеймс. — Нет, тебе придётся рассказать мне о нём… — Ты будешь знать столько, сколько тебе положено знать, — даже сквозь изнеможённость было слышно то лютое раздражение, что копилось в Мориарти во время споров с Евой. — Не больше и не меньше. Кажется, я давно не напоминал тебе об условиях нашей сделки. — Я их прекрасно знаю. — Тогда замолчи и дай мне несколько часов тишины. — Да… — Ева хотела возразить, но сумела подавить в себе волну негодования, — хорошо. — Чудно, а теперь пойдём. Самолёт уже на взлётной полосе. Они прошли несколько этажей, минуя толпы негодующих пассажиров и несколько постов охраны. Ева лишь сжимала в руке свой поддельный паспорт и размышляла о том, что ей всё тяжелее общаться с Мориарти. Это бы не являлось столь большой проблемой, если бы ей не нужно было провести с ним ещё, как минимум, полгода, в то время, как над их головами дамокловым мечом нависла настоящая угроза. Джима не беспокоили Евины нервы, а потому он молча бросал на неё скептические взгляды с немым подтекстом: «Да успокойся ты уже!». Миновав паспортный контроль, Ева едва ли не сразу ощутила дуновение холодного восточного ветра. Трап находился в нескольких десятках ярдов от выхода, и в любой другой день это было пустяковым расстоянием, но только не тогда, когда ранняя зима разошлась не на шутку, одарив Женеву самым сильным снегопадом за последние несколько лет. Ева вошла в тёплый салон джета с мокрыми от снега волосами, прикрываясь воротником пальто. Сейчас как никогда уместно звучали бы слова Морана о том, что для человека её профессии длинная шевелюра — приговор к постоянному неудобству. Если тогда, два года назад, эти слова Еву не на шутку рассмешили, то сейчас она всерьез задумалась о том, чтобы обкорнать тот остаток женственности к отметке «каре» и забыть об этой небольшой проблеме. Полёт проходил куда спокойнее, чем предполагала Ева. Джеймс углубился в чтение новостных сводок, порой делая некоторые заметки в своем блокноте. Время от времени Ева тоже заглядывала в свой смартфон в надежде найти что-то по Труману или Клеманам — про себя она называла это порывами совести, но в мыслях Евы было лишь эгоистическое желание утолить свой интерес. Всё это время в наушниках женщина-диктор манерно читала «Грозовой перевал», что обеспечивало для Евы абсолютное отдаление от внешнего мира. Такое блаженное умиротворение длилось добрых полчаса, Брэдфорд успела расслабиться и отвлечь себя от праздных размышлений. Под размашистое описание долины наушники слетели на землю одним рывком — в тот самый миг, когда Джеймс решил ненавязчиво и весьма культурно, как для человека подобного характера и манер, привлечь внимание своей спутницы. — Что случилось? — спросила Ева, откладывая в сторону сотовый. — У нас не будет времени побеседовать в Риме. Если только ты не решишь отказаться от сна, конечно. — Введешь меня в курс дела? — Не совсем. Твоя помощь в Риме мне практически не понадобится. Общаться с религиозными фанатиками — не твоя прерогатива. — Не знаю, — пожала плечами Ева, — звучит, как что-то интересное. Что за фанатики? Это какая-то секта? — Я бы сказал, это влиятельная и не в меру пафосная секта. От слов Мориарти Ева едва не засмеялась. Из уст любого другого человека подобное сочетание слов звучит не просто странно, а, как минимум, дико. Но Джеймс Мориарти всегда «умел» находить партнёров по бизнесу, особенно среди маниакальных фриков и больных фанатиков. От одного слова «секта» у Евы рождались нездоровые ассоциации, связанные со старыми новостными сводками о массовых самоубийствах в Штатах, о которых им изредка рассказывали в воскресной школе. Тогда ей казалось, что психи с библией наперевес и неплохими познаниями в психологии — самое страшное, что могло породить это общество. И только в далёком будущем, когда ей довелось видеть своими глазами сердце афганской войны и её глубокое подполье, Ева осознала, что сектанты с библией куда лучше, чем сектанты с АК-47 и тройкой ручных гранат в кармане. Примерно в то самое время она точно определилась в своих взглядах на религию и мир в целом. — Тотальная маниакальная жажда власти, алчность, порывы к просветительству и всё в таком духе? — простой набор из клише, которые лезли ей в голову параллельно с картинами войны, казался Еве вполне уместным по отношению к тем людям, с которыми им с Джеймсом предстоит встретиться. — Власть у них уже есть, а всё остальное — практически верно, — ответил Мориарти. — Зачем тебе работать с этими людьми? — А зачем я нанимал тебя? — вопрос, что задал Мориарти, казался столь же простым, если его рассматривать на поверхности, сколь же сложным он был в своей основе. Ева давно определилась с ответом на него, ещё в то время, когда она сидела в своём кабинете в МІ-6 и пыталась незаметно копировать информацию по первому поручению Морана. — Тебе нужен был человек в MI-6, — ответила она без тени сомнения. — «Зри в корень», помнишь, Ева? — слова Мориарти заставили Еву напрячься. Для неё всё в их прошлой сделке было вполне прозрачно. «Ну и на что ты намекаешь?», — мысленно спросила она. — Дело во влиянии. — «О, понятно. Очередная пафосная речь», — Ева слишком устала и если раньше разглагольствования Мориарти она слушала со всем возможным вниманием, то сейчас лишь отрешенно ловила кое-какие слова из его речи. –Так уж сложилось, что сейчас только две вещи имеют вес: власть и деньги. Банальный набор, но, подумай, на что ты способна без него? — А что насчёт ума? — она спросила это лишь потому, что была отчасти не согласна с Мориарти и ощущала, что ещё немного, и его речь её убаюкает скорее, чем очередной пейзаж из книги Бронте. — Саморазвитие, интеллект — зачем тогда это всё? — Это лишь обязательная опция, наличие которой берётся, как аксиома. Не отрицай, ты едва ли назовёшь богатого и влиятельного человека глупым, как бы вызывающе он себя не вёл. Навязчивая сонливость отпустила Еву так же быстро, как и желание дослушать ту аудиокнигу. В конце концов, она чуть не забыла, зачем начался этот разговор. — Хорошо, — капитулировала Брэдфорд, потирая глаза. — Так эти «сектанты»… Кто они вообще? — Двести лет назад это сборище религиозных политиков и бизнесменов можно было назвать орденом «Исход». Всё как в милых старых сказках о тамплиерах: тайны, узкий круг членов, которые решали исход большинства региональных распрей, и покровительство со стороны Святого Престола. В сущности, это были кардиналы, которые вовремя поняли всю силу власти над религиозным народом и отлично научились ею пользоваться. Через какое-то время, примерно после начала реформации церкви в 16 веке, они стали приглашать к себе политиков, охватив самым простым образом пол-Европы под флагом своего ордена. После развала Священной Римской империи, с приходом Наполеона, они прекратили свою деятельность. Вплоть до конца Второй мировой. Эти и другие пафосные истины, далёкие от реальности, члены ордена будут внушать тебе всё то время, что мы проведем там. Критичность и лёгкий налёт сарказма, с которыми Джеймс рассказывал историю ордена, позабавили Еву. Ей нравилась эта черта Мориарти — каким бы психопатом он не казался, этот человек не забывал про наличие ума. Он неплохо просчитывал чужие ходы и не лез на поле боя, прежде чем досконально изучит своего врага. — Как мило, — сказала Ева. — И как ты связался с этим орденом? — Я услышал о нём достаточно давно, в то время, когда курировал раскопки в окрестностях Акрополя. Впрочем, я не спешил связываться с ними на прямую. — Почему? — Мне не совсем были понятны методы, которыми они действовали. Взрывы, саботажи, ограбления — это то, за чем можно легко проследить. Так действует большинство террористических группировок. — Но не они. — Они редко что-то взрывали, — продолжил Мориарти. — Чаще устаивали показательные казни, подставляли некоторые религиозные общины, меняли под себя законы. За подобными вещами никто не следит, а если и делает это, то едва ли может уловить связь между ними. Мне нужен был человек в их ордене, так же, как и в МI-6. Я долго искал того, кто мог бы справиться с этой работой. До тех пор, пока меня не нашла некая Беатрис Лэнг. Её муж был богатым садистом — избивал её, когда у него было подходящее настроение, после чего просто бросал ей пару сотен тысяч за молчание. Конец у их брака вышел слегка ядовитым. Спустя несколько дней после иска в суд, Беатрис плеснули серной кислотой в лицо в подворотне. После этого она пришла ко мне. Беатрис хотела скрыться — пропасть для всех, включая её мужа. Я предложил ей место в приходе собора Святого Петра — там крутилась большая часть членов ордена. Она согласилась. — А что случилось с её мужем? — спросила Ева. — Ты убил его? — Это крайне нерационально, — ответил Джеймс. — У меня было достаточно забот в то время и решение чьих-либо семейных проблем не входило в их число. Муж Беатрис жив, хоть и обанкротился несколько лет назад. Меня меньше всего заботит его судьба. Они беседовали об убийстве человека так легко и непринуждённо, словно это была ничего не значащая мелочь вроде прогноза погоды или списка покупок. На периферии сознания Ева понимала, что это не совсем нормально, но с такой работой, как у неё, подобные беседы — наименьшая из тех странностей, что могут повстречаться на её пути. — Так эта Беатрис была твоим человеком в ордене? — поинтересовалась Ева. — И долго? — Три года. — Так долго? — ей показалось, что она ослышалась, но слух редко подводил Еву. В тот миг она подумала, что у Мориарти чертовски хорошее терпение, если он готов был ждать целых три года до этого самого момента. — За всё время, что Беатрис была в ордене, они не сделали ничего, кроме пары религиозных скандалов в США и незначительных махинаций, что на фоне их ранней деятельности было ни чем, — по тону Джеймса было понятно, что подобное ожидание было для него не в радость. — В последние несколько месяцев деятельность «Исхода» набрала динамики, и, похоже, это связано с самим Папой. — То есть? — непонимающе спросила Ева. — Грядут перемены, — сказал Джеймс без доли напускного пафоса, — в церкви и политике — и на руку они только тем, кто их и начал. Орден хочет сменить Папу. И, судя по прогнозам, у них есть все шансы это сделать. В этот момент даже Еве слова Джеймса показались немыслимой дикостью. Папа, кардиналы, Ватикан — всё это всегда было чем-то далёким и покрытым тремя слоями тайн. Работая в МІ-6, Еве доводилось сотрудничать с многими людьми. По слухам, её тогдашний босс лично каждое воскресенье пил чай в Букингемском дворце и, как минимум, раз в месяц наведывался в Пентагон, чтобы наладить связь с Западом. Но Ватикан и Святой Престол — это казалось ей чем-то высшим и далёким от грязной шпионской рутины. «Убить Папу Римского? — мысленно воскликнула Ева. — Если у этого человека и существует грань безумия, то мы, похоже, смело к ней подступаем». — О господи, и ты… — Ева попыталась собраться с мыслями и сформулировать свой вопрос. — Ты хочешь помочь им? — Это неплохое вложение. Согласись, мало у кого есть влияние на миллиард человек, — Джеймс говорил, как бизнесмен, руководясь лишь личной выгодой. Для Евы это было в высшей мере безрассудно. — Ты же понимаешь, Джеймс, насколько опасно соваться в то место одному — без охраны и гарантии того, что тебя не решат убрать, как очередную помеху? — Для этого у меня есть ты, — просто ответил Мориарти. — Я? — то выражение, что застыло на лице у Евы, можно было охарактеризовать лишь, как «искреннее и неподдельное охренение». По крайней мере, именно так это однажды назвал Моран, когда рассказывал Брэдфорд о своих былых подвигах. — Предлагаешь мне потягаться с людьми, которые способны убить Папу Римского только потому, что он им мешал? Может, тебе такое доставляет какой-то особый кайф, но мне, скорее, страшно. — Страшно? — переспросил Мориарти. Ева даже не заметила, насколько резко сменилось его настроение. Ещё несколько секунд назад он вальяжно и немного устало повествовал ей о своих планах, и вот перед Брэдфорд сидит практически бомба с замедленным действием, которая явно не довольна её реакцией. — Да, Джеймс. — И почему же? — его тон мог показаться лёгким, обыденным и спокойным, в каком-то смысле, но только не для человека, который провёл с ним уже больше двух месяцев. Ева ощущала тот холод, что излучал Мориарти. Он часто так делал, когда был чем-то недоволен — в такие моменты Джеймс напоминал питона, что кольцами обвивается вокруг вашей шеи, с каждым мигом усиливая свою хватку. В какой-то момент он или отпустит вас или прикончит, насытившись вдоволь вашим страхом. — Боишься, что повторится история с MI-6? Что местный Марк Дауэл решит проверить тебя на прочность и параллельно с тем, как будет крошить твои кости, станет в красках описывать убийство твоих родных? В такие моменты особенно важен самоконтроль. Джеймс чертовски хорошо умел давить на больные точки, отчего у многих его сотрудников частенько не выдерживали нервы. Когда Ева ещё не была знакома с Мориарти, все эти рассказы о сложностях общения с Джеймсом казались ни чем иным, как раздутым слухом. В то время и сам Мориарти казался проще — загадочнее, но проще. Еве не нравилось выстраивать воображаемые образы людей, наделяя их мифическими качествами. Это было бы пустой тратой времени, которого у неё всегда было в избытке. Сейчас же, спустя долгие два месяца, она точно знала — в моменты особого напряжения с Джеймсом стоит действовать его же методами. — Я боюсь не за себя, Джеймс, — уверенно ответила Ева, — а за них. Ты мог взорвать страны НАТО в алфавитном порядке, так какова вероятность того, что ты не решишь просто прикончить тех людей, запустив тем самым цепную реакцию. Я видела, как распадаются такие сборища — ты убиваешь их лидера, и остальные начинают игру под названием «анархия». И чёрт его знает, чем это кончится. — Думаешь, я не просчитываю все возможные варианты? — Джеймс усмехался. Он мог бы сотню раз опровергнуть слова Евы, но не стал бы этого делать. Ему было откровенно плевать на её волнения, главное — она не должна бояться, ведь тогда любые приказы пойдут насмарку. Пугливые люди рушат все планы, а особенно в таких неоднозначных ситуациях. — Я думаю, ты импульсивный, — короткий ответ, как удар в их с Джеймсом незримом ментальном бою. — Ты здесь не для того, чтобы сдерживать меня, Ева. — Я никогда не воспринимала себя в таком ключе, — она отрицательно замотала головой. — Я не сдерживаю тебя, Джеймс. Я не могу это сделать, как бы не пыталась. Наверное, именно это меня доводило последние несколько месяцев — я не могла ничего изменить. Так что выбора у меня особого нет — нужно просто не дать тебе умереть и, знаешь, — Ева безрадостно улыбнулась, — не уничтожить здесь всё своим безумием. — Как благородно, — театрально вздохнул Мориарти. — Ничуть. Между их репликами была всего лишь мгновенная пауза, но она сделала своё дело — Ева поняла, что в этом бою она, пусть и с минимальными потерями, но всё же проиграла. — Не стоит беспокоиться о том, что от тебя не зависит, Ева, — сказал Джеймс без единой эмоции. — Я не убью их, если не буду уверен в том, что это хоть немного оправданный риск. «Хотелось бы в это верить», — подумала Ева, глядя на то, как Мориарти в очередной раз углубился в свою рабочую рутину. До Рима оставалось меньше получаса, и Брэдфорд в очередной раз попыталась сосредоточиться на том, что говорит менторский тон женщины-диктора в наушниках. Реплики проносились нескончаемым потоком мимо неё, и всё, что улавливалось, — лишь меняющийся тон приятного женского голоса. Смысл сказанных ею слов оставался вне понимания Евы. До конца поездки лишь одна фраза из книги запомнилась, она напоминала ей о их разговорах с Джеймсом, и от этого хотелось смеяться. Ева перемотала на несколько секунд назад и женский голос с чувством произнёс: «…С таким утешительным напутствием мы забились каждый в свой угол, ожидая, когда явится за нами черт». Ева взглянула через иллюминатор и увидела то, от чего так давно отвыкла, — солнце освещало холодными лучами бесконечные просторы полей и виноградников, что ещё не сокрыл под собой суровый снежный покров. В Италии зима была куда мягче, чем на севере континента. Вспоминалась Женева с её снегопадами — волшебная, но непривычно холодная. К такому местные просторы были не готовы, здесь не было места снегу, он бы смотрелся слишком инородно и дико на этих вечнозелёных холмах. Их самолёт приземлился в аэропорту Фьюмичино ещё до полудня. На улице стояла влажная прохладная погода, от которой так и веяло преддверием зимы. Солнце оказалось весьма обманчивым и от того первое, что сделала Ева, сойдя с самолета, — это укуталась в тёплый шарф и попыталась сокрыться от сильных порывов ветра. У центрального входа их встретил водитель, который и доставил на диво молчаливого Мориарти и замёрзшую, но уже куда более спокойную, нежели в салоне самолета, Еву в самое сердце Рима. Мужчина был итальянцем, и, казалось, что для него эта поездка представлялась истинной пыткой — местные отличались бойким, но добродушным нравом и не упускали лишней возможности потрепать языком. В компании Мориарти болтливость, даже из гостеприимства, была пороком, от чего водитель как можно меньше пытался озвучивать свои мысли и только мельком поглядывал в зеркало заднего вида, чтобы убедиться в том, что атмосфера гнетущего немого спокойствия не нарушена. Отель, в котором они поселились, был своеобразной данью античной культуре: грандиозные колонны и балюстрады, изобилие приятных блеклых тонов и дух возвышенности, которым пропитался каждый уголок этого здания. Шагая вдоль большого смежного номера, Ева пыталась свыкнуться с этим местом. Ей ещё немало времени предстояло провести в этом античном храме роскоши, стоит привыкнуть к его атмосфере. Она глянула в сторону балкона и почти точно была уверена, что ей показалось. Ева медленно подошла к приоткрытой балконной двери и переступила небольшой порог, отодвигая тонкую занавеску. Её взгляд остановился на совершенно невообразимом зрелище — на расстоянии нескольких сотен ярдов от их отеля находилось сердце Ватикана и всего Рима — собор Святого Петра. Он был, как на ладони, и Ева на миг застыла, глядя на вид, что открывался из балкона. — Через час нас будут ждать в ресторане «La Pergola» в Рионе — это недалеко отсюда, — донеслось из гостиной. — Кто будет ждать? — спросила Ева, зайдя обратно в номер. — Беатрис Лэнг. Она захотела увидеться со мной до того, как я встречусь с членами «Исхода». Твоё присутствие было инициативой Беатрис, так что готовься к небольшой беседе по душам. — С чего бы Беатрис говорила со мной «по душам»? — У меня пока только две версии: согласно первой она видит в тебе угрозу и будет пытаться любым образом заставить тебя укатить отсюда; вторая версия более реалистична — она хочет задобрить тебя, пустить пыль в глаза напускной важностью, россказнями про тайны ордена и прочим бредом, который они вливают в уши. Какой фанатичкой тебе не покажется Беатрис, стоит помнить, что у этой женщины всегда имеются собственные мотивы, далёкие от чьих-либо интересов и, уж тем более, от планов ордена. Относись к ней с долей скептицизма. — О’кей, — ответила Ева. На миг Джеймс будто застыл, глядя на неё. Он был в замешательстве и показывал это всем своим видом. Ответ Евы слегка обескуражил его, но самой Брэдфорд было все равно. — У тебя больше нет вопросов? — Ни одного. — Ты должна понимать… — Я понимаю. Не стоит объяснять мне всё, как ребенку. Эта твоя Беатрис — ненадёжный элемент — фанатичка, побитая жизнью, в кругу таких же фанатиков. За ней надо следить — за этим ты меня сюда и притащил. Всё просто. — Не делай поспешных выводов. — Это всего лишь предположения, что появились после твоего рассказа. Не факт, что они верные. В конце концов, до этого я анализировала психологию террористов, а не религиозных фанатиков. А теперь, если ты не возражаешь, мне надо собираться. С ощущением взаимного непонимания они разошлись по разным комнатам. Мысленно Ева уже успела проклясть себя за попытки дерзить с Мориарти, ведь она помнила тот взгляд, с которым он проводил её до двери. Ему было, что ей сказать, и, наверняка, те слова попали бы в самую точку, но теперь они остались несказанными — застыли между мыслями и действием. Безумная усталость вкупе с расшатанными нервами превращали Еву в невообразимо раздражительную личность. Она чувствовала, что Джеймс изрядно приврал ей, рассказывая об ордене и о той самой Беатрис. Он, как минимум, не сообщил ей всей правды, скрывая детали за позёрством и напутственными речами психопата. Таков уж он, Джеймс Мориарти, и Еву это чертовски раздражало в этот самый момент. Через час раздражение сменилось предвкушением и лёгким волнением от встречи с Беатрис Лэнг. Они подъехали к ресторану практически вовремя, когда над Римом сгустились тучи, а неприятная морось била в лицо вместе с порывами холодного северного ветра. Город становился мрачным урбанистическим адом — именно так показалось Еве. Этому месту совершенно не шла столь английская погода. В большом зале, что был первым после входа в ресторан, горел яркий свет, и играла совсем тихая мелодия саксофона. Все до единого столы там оказались пустыми, и это показалось Еве странным, учитывая, что прямо над рестораном находился одноимённый отель, да и само место было достаточно видным. Она так и не решилась спросить о своих сомнениях по поводу того места у Джеймса, когда они пересекли небольшой проход и оказались в маленьком зале с тусклым неоновым освещением и тёмными, как ночь, стенами. В дальнем углу показалась женская фигура, что склонилась над столом. Одним резким движением она выпрямилась и встала из-за стола. Её лицо — первое, что Ева успела заметить до того, как они подошли к столу — оно было, по меньшей мере, странным, словно что-то скрывало львиную его часть. — Здравствуй, Джеймс, — поприветствовала Беатрис. — А это, — она посмотрела на Еву, — мисс Ева Брэдфорд, как я понимаю. Беатрис Лэнг. — Рада познакомиться, мисс Лэнг, — в тот момент, когда Ева пожала протянутую ладонь и с натянутой улыбкой взглянула в глаза Беатрис, она едва не осеклась. Половину её лица покрывала белая маска, сильно похожая на часть какой-то античной гипсовой статуи. За слоем пластика крылась обожжённая кислотой кожа, а по контуру тянулись лишь блёклые следы от ожогов, что невозможно скрыть. Её можно было назвать красивой: пышные русые волосы с серебряным отливом, точёная фигура и миловидное, пусть и отчасти искалеченное, вытянутое лицо, высокие скулы и большие карие глаза — эта женщина выглядела куда моложе своего возраста. Но все приятные черты затмевал взгляд — холодный и надменный. — Присаживайтесь, — сказала Беатрис, занимая свое прежнее место, — наш разговор немного затянется. Ева и Джеймс сели прямо напротив неё, отчего первой было слегка не по себе. Она время от времени поглядывала в сторону Мориарти, который всецело посвятил своё внимание Беатрис, пытаясь уловить хоть тень эмоций на его лице. — Был ли резон снимать весь ресторан? — спросил он, окинув взглядом зал. — И ты туда же, Джеймс, — усмехнулась Беатрис. — Моя паранойя оправдана, уж поверь. Эти американские психи следят за всеми нами, особенно после того, как они на последнем собрании огласили о своих планах. — У них есть идеи, как воплотить в жизнь задуманное? — Ты про адекватные идеи, или про те, о которых они нам рассказали? Если про адекватные, то их нет. Эти янки думают, что если камерарий[1] и Штаты за них, то остальные тоже подтянутся и помогут им устроить этот цирк. — Так ты не на их стороне? — в голосе Джеймса было отчётливо слышно удивление, и это насторожило Еву. Вся эта беседа понемногу напоминала театр одного актёра, в котором Мориарти искусно изображал интерес, а Беатрис всеми силами пыталась привлечь его внимание, не стесняясь в выражениях. — Джеймс, там нет сторон. У каждого из тех, кто сейчас сидит в ордене, свои убеждения, и именно поэтому они так долго ни черта не делали — они просто не могли договориться друг с другом. То, как они беседовали — Джеймс и Беатрис — резко отличалось от разговоров с Евой. Мориарти не пытался давить на свою собеседницу, он слушал и принимал её ответы, пытаясь найти в них всё, что ему было необходимо, но ни разу не упрекнул Беатрис за её излишне дерзкий тон и резкие выражения. Еве показалось, что у этой женщины что-то вроде карт-бланша перед Джеймсом. — А что изменилось сейчас? — Ева следила за тем, как меняется тон Мориарти, и даже со своими скудными познаниями в психологии она могла понять, что только сейчас он был действительно заинтересован в беседе. — У нескольких новеньких появилась пара-тройка дельных идей, и среди них выделился один нахальный и убедительный лидер, который сплотил нас и направил на прежний путь. Его зовут Ленни, он — бывший архиепископ Нью-Йорка, и, даю слово, ты убьешь его после третей минуты разговора. Но дело сейчас не только в нём. Ева, — обратилась она к Брэдфорд. — Да, — Еву словно выдернули из тихого угла, откуда ей можно было наблюдать за происходящим, от чего она немного стушевалась. — Джеймс рассказал тебе об ордене? — В общих чертах. — Я рассказал ей достаточно… — заговорил Мориарти, но был резко перебит Беатрис. — Заткнись, Джеймс, — в этот момент Ева почти точно была уверена, что Беатрис имеет особые привилегии в присутствии Мориарти, ведь тот и бровью не повёл от такого обращения. Это уже на все сто процентов напоминало очередную игру, в которой Еве досталась не менее важная роль, чем самому Джеймсу. — Дорогуша, ты хоть на десятую долю осознаешь, с кем вы решили связаться? — Тебе интересно, — заговорила Ева с безрадостной усмешкой на лице, — осознаю ли я всю опасность от психов, которые пользуются религией, как самым действенным способом манипуляции? Я таких уже видела. — Правда? Беатрис ощущала себя на голову выше Евы, она с лёгким презрением вслушивалась в её речь, полагая, что общается с обычной зарвавшейся девочкой из Сити. В какой-то момент Брэдфорд подумала, что не хотела бы рушить иллюзии этой женщины, ведь на миг она сама начала в них верить. Но задетая гордость развязала ей язык: — Они поджигали больницы, полные людей, и отправляли детей, обвешанных взрывчаткой, на смерть. Лицо Беатрис переменилось в тот миг, когда Ева замолчала. Она смотрела на неё без жалости или страха, скорее, с пониманием. Всё это было более, чем мерзко. Ева редко говорила о войне, ещё реже она бы хотела о ней вспоминать. Не столь уж большая была её роль в том месте. Она не держала в руках автомат, не взрывала здания, лишь сидела в подполье и прорабатывала маршруты для министерских отрядов. Но даже этого хватило, чтобы вкусить все «прелести» войны. — Афганистан? — короткий вопрос был ещё одним признаком понимания. — Кабул, — ответила Ева. — Я была в составе одного из министерских отрядов. — В очередной раз убеждаюсь, что ты, Джеймс, умеешь подбирать кадры. Но, боюсь, Ева, то, что ты увидишь, весьма отличается от того, что было в Афганистане. Тут другая война. Психи, вроде Лени, оккупировали орден со всех сторон и превратили его в машину для достижения цели. — А разве раньше всё было не так? — Раньше орден боролся против войны, голода, терроризма. Мы искали мирные пути решения проблем, шли на компромиссы с властями и параллельно с этим, конечно, защищали свои интересы. «Так вот о каких сказках говорил Джеймс. Что ж, эта дамочка весьма убедительно вешает лапшу на уши», — мысленно заключила Ева, после чего задала тот самый вопрос, что, по её мнению, слегка поломал сказочную картину действительности, которую нарисовала своим рассказом Беатрис: — Кажется, вы в свое время спонсировали террористов? — Это необходимое зло. У Евы случилось дежавю — она покосилась на Мориарти, но тот, словно, не заметил, как резко переменилось настроение беседы. — Где-то я уже это слышала, — отрешенно сказала она. — Достаточно, — резко встрял Мориарти. — Беатрис, всё это и так понятно. Ты можешь сказать что-то новое? — Да, конечно. Насчёт сотрудничества… — она прочистила горло, — на вчерашнем собрании ордена мы поднимали вопрос спонсоров и поддержки. В связи с изменениями в планах нам необходима помощь со стороны, так что они готовы пойти на переговоры. — Я полагал, в вопросах денег вы не переборчивы. — Ленни не хочет принимать людей со стороны. — Так он против переговоров? — Да, но на него тоже давят, — сказала Беатрис. — Думаю, к концу недели он сломается. Мы должны действовать быстро. До Рождества осталось меньше месяца, а главное действие будет приурочено именно к нему. Сейчас столько всего происходит, я просто не успеваю замечать, как меняются планы ордена. Кое-что грядет, и это будет весьма масштабным действием. — Вам нужны деньги, — констатировал Мориарти. — Да. Но орден больше не намерен прогибаться под кого-то. — Всё решает нужная сумма. Странная мысль посетила Еву в тот самый миг, совершенно странная, как показалось ей. В этой короткой, сказанной, вероятно, невзначай, фразе и крылся весь план Мориарти. Он не хотел давить или убеждать кого-то в своей важности — есть цель и есть средства — и только, когда между этими двумя вещами можно будет поставить «равно», план будет исполнен. После встреч с принципиальными и в меру гордыми людьми Ева уже и забыла, насколько алчна человеческая натура. Ни для Клемана, ни для Трумана деньги бы не решили всех проблем. Для них они не значили ничего в сравнении с собственной гордостью. «Исход» же, сколь бы святым его не выставляли, был обычным сборищем влиятельных политиканов, которые живут собственным карманом. — А ты всё такой же, — Беатрис с укором взглянула на Мориарти. — Подкуп, убийства, стремление к власти — старый-добрый Джеймс Мориарти. Сложно представить, что каких-то пару месяцев назад ты застрелился. — Я бы назвал это моментом переосмысления, — парировал Джеймс. — Моя репутация пошатнулась после того, что было в Лондоне. Теперь нужно строить её с нуля проверенными методами. — Ты не думал поменять свои методы? Ты бы мог начать совершенно новую жизнь… — Беатрис, — перебил он её. Еве, как и самой Лэнг, хватило секунды, чтобы понять — поучительные речи — это не то, что сейчас хочет услышать Мориарти. — Да, прости. Их беседа продолжалась ещё какое-то время. Беатрис рассказывала о том, что происходило в ордене и, в основном, эти рассказы сводились к тому, насколько прочно Ленни и его соратники укоренились со своими идеями в «Исходе». Ева не ощущала былого напряжения, но и желания быть участницей этой беседы у неё не было. Она время от времени спрашивала что-то у Беатрис, но понимала, что это — лишь формальные вопросы, чтобы окончательно не выпасть из разговора. Время неумолимо шло к вечеру. Их беседа и вправду затянулась. Была ли в ней нужда — Ева не могла сказать наверняка. Ей казалось, что всё было бы куда проще, исчезни она из этого зала обратно в их с Джеймсом номер. Всё, что могла делать Ева, — это присматриваться к Беатрис, ловить её эмоции, мимику и анализировать их, пытаясь составить целостный образ этой женщины. К тому моменту, когда они с Джеймсом всецело перешли на тему денег, Ева окончательно потерялась в беседе. Она слышала лишь конечную цифру — около 500 миллионов. Но, зачем нужны эти деньги, и куда они пойдут — это всё прошло мимо неё. Вероятнее всего, Еву одолела усталость. Впрочем, она достаточно быстро взбодрилась в тот самый момент, когда Мориарти кто-то позвонил, и он вышел из зала. Проводив его взглядом, Ева взглянула на Беатрис. Она явно была довольна таким исходом и не собиралась терять драгоценное время впустую, а потому заговорила: — Слушай, Ева… Я знаю, что не вызываю доверия, и эта штука, — она указала на маску, — явно не добавляет мне очков. Но я вам не враг. Не стоит смотреть на меня так, словно я вот-вот должна вытащить ствол и пристрелить твоего босса. Я бы не поступила так никогда. Джеймс многое сделал для меня — он, можно сказать, спас мне жизнь, хоть я и потеряла половину лица. Мой бывший муж — психопат, и, даю слово, он бы точно убил меня, проведи я ещё хоть день в Лос-Анджелесе. Я многим обязана Джеймсу и, уж поверь, не стала бы пренебрегать этим. — К чему ты ведёшь? — этот вопрос, как и вся беседа, был формальностью. Как Беатрис, так и Ева хорошо понимали, к чему ведет этот разговор. — Я это к тому, что ты не должна видеть во мне опасность. Я хочу вам помочь. «Безусловно», — про себя Ева уже готова была аплодировать Мориарти за его проницательность. Он разглядел натуру Беатрис куда быстрее, чем она, и это в очередной раз подтверждало догадки Евы о том, что вся та встреча — хорошо продуманный спектакль. — Пока я не вижу в тебе угрозы, Беатрис, — сказала Ева. — Что ж, спасибо, — Беатрис громко выдохнула и, неожиданно для Евы, улыбнулась. –Утешила ты меня. Так ты не собираешься пристрелить меня в темном переулке? — Н-нет, — слегка дрогнувшим от удивления голосом ответила Брэдфорд. — Расслабься, Ева, — Беатрис, похоже, позабавило то, как напряглась её собеседница от внезапной смены её настроения. — Я просто страхуюсь, потому и говорю тебе всё это. Джеймс… ты же спасаешь его шкуру всё то время, что вы колесите по Европе, верно? Я понимаю, что, какой бы занозой он ни был, ты будешь прикрывать его спину. Это нормально присматриваться к людям. В твоей ситуации я бы делала то же самое. Особенно с учётом того, сколько у твоего босса врагов. Сложно было понять, что же это всё было — очередной фарс и попытка пустить пыль в глаза или реальное понимание. Образ Беатрис, который сложился в голове Евы, резко обнулился. Как бы ни хотелось Брэдфорд узнать реальные мотивы этой женщины, она не могла упустить свою возможность, а потому спросила: — Давно ты его знаешь? — Года четыре, наверное. — И хорошо ты знаешь Джеймса? — Я… — Беатрис на миг задумалась, — не знаю, Ева. Никто, наверное, не знает его достаточно хорошо. А что… Её перебили шаги, что донеслись с другой стороны зала. Джеймс шёл к ним, держа в руках сотовый. Он даже не сел, лишь подошёл к столику и спросил у Беатрис: — У тебя есть ещё какая-то информация? — Нет… — она встала из-за стола, — нет, пока это всё. Орден ещё не в курсе, что ты в Риме, так что никаких новостей пока нет. Я сообщу тебе, когда совет назначит дату переговоров. — Хорошо, — сказал он Беатрис, после чего взглянул на Еву. — Машина уже здесь. Нам пора. — Тогда до встречи, Джеймс, Ева. Они вышли из ресторана, когда Рим уже окутали сумерки, а лёгкая морось превратилась в настоящий ливень. Было холодно и сыро, прохожие скрывались от дождя под козырьками домов и в небольших арках меж зданиями. Когда первые капли упали на лицо Евы, она улыбнулась уголками губ и, казалось, ощутила запах родной Англии. В отеле они с Джеймсом оказались уже ближе к вечеру, когда дождь слегка поутих, а безумное обилие зонтиков сменилось обычной мельтешащей толпой, что по привычке куда-то отчаянно спешила. Ева наблюдала за городом из окна своей комнаты и думала о том, как бы поскорее уснуть и забыть этот невыносимо долгий день. В её голове перемешалась целая прорва невозможно разных мыслей: от «Так что же за человек хочет прикончить Мориарти?» до «Какого чёрта нужно от меня этой Беатрис?». Ева выглянула из-за двери всего на миг, когда услышала какой-то стук. Она увидела лобби-боя, что принёс Джеймсу несколько газет. Когда Мориарти с ним расплатился, то закрыл дверь и обернулся к Еве с немым вопросом. — Я думала, нам стоит обсудить кое-что. — Завтра, — сказал Джеймс, и Ева не стала ему перечить. — О’кей. Спокойной ночи, — ответом был лишь тихий хлопок двери. Ева отключилась практически в тот же момент, когда её голова коснулась подушки. Эта ночь запомнилась ей лишь странным сном, детали которого Брэдфорд с трудом могла вспомнить. Кажется, ей снился очередной день в воскресной школе, когда все пытались показать себя немного лучше, чтобы их отпустили пораньше. Всё было сумбурно, и Ева помнит лишь то, что кончился её сон грандиозным пожаром. Она проснулась в полвосьмого и со стоном отключила автоматический будильник. Ей некуда больше спешить — в ближайшие несколько дней у них с Джеймсом нет срочной работы. Ева поняла, что не сможет уснуть, почти сразу, а потому решила выйти в гостиную, заказать кофе и подождать там Мориарти. На столике у дивана, там, где лежал стационарный телефон, она нашла небольшую стопку газет: в основной своей массе это были нью-йоркские издания, вроде «The New York Times» и «The Wall Street Journal». Все до единой первые страницы изданий пестрели яркими пометками — в основном отмечались аннотации на какие-то статьи в самой газете. Ева развернула старенький выпуск «Таймс» — тот, что лежал ближе всего к ней и казался наименее изувеченным, — и нашла ту самую статью, что была отмечена на первой полосе тонким красным маркером. Сам текст остался нетронутым, однако солидный кусок станицы был наглым образом вырезан, а на его месте красовалась большая квадратная дыра. В заголовке статьи значилось: «Скандально известный архиепископ Нью-Йорка был уличен в растлении малолетних», а рядом с ним красовалась пометка «П». Ева перебрала ещё с десяток газет и увидела в них ровно то же самое: в каждом издании были отмечены статьи о Ленни Марино** — том человеке, о котором говорила Беатрис. Он попадал в такое количество сексуальных скандалов и судебных разбирательств по части мошенничества, что Ева успела утратить им счёт. Этот Ленни казался ей откровенным идиотом, который изрядно подпортил себе репутацию. Такие люди не способны руководить, — подумалось Еве. Он слишком прост и глуп, если позволял себе творить подобное на столь высоком посту. Похоже, Мориарти тоже так думал, и это доказывали несколько лаконичных пометок, что выделялись на фоне блёклого печатного текста. Ева забыла о том, что хотела заказать кофе, уйдя глубоко в свои размышления о личности Ленни Марино. Её отвлёк лишь слабый стук, что донёсся из комнаты Мориарти. С каждой секундой он становился всё громче, и Брэдфорд уже точно знала, что было источником шума. — Чё-ерт, — тихо выругалась она и, отбросив в сторону июльский выпуск «USA Today», пошагала к комнате Джеймса. Короткий стук, лаконичное «Входи» — и вот Ева уже распахивает дверь в, по её скромному мнению, обитель безумия и ад для здравого смысла. Она увидела то, что и ожидала, — на противоположной от двери стене красовалась весьма немаленькая инсталляция из газетных вырезок, стикеров и фотографий, которые были соединены тонкой красной нитью. — И зачем на этот раз тебе этот «коллаж психопата»? Ева прислонилась к стене у входа, решив издалека понаблюдать за лёгким безумием своего босса. Мориарти тем временем усердно вглядывался в собственную схему, словно не замечая стоящую позади Брэдфорд. — Ты же прочитала газеты в гостиной? — спросил он. — Так тебя волнует этот полоумный? Только всмотревшись в схему, что скрывалась за витиеватыми переплетениями связующей всё красной нити, Ева разглядела имя Ленни Марино, что мелькало в заголовках статей и заметках Джеймса, разбросанных по инсталляции. На фото и вырезках газет этот мужчина был в низменной черной мантии — высокий светловолосый загорелый и слишком не похожий на типичного священника. В толпе других служителей церкви он казался рок-звездой, что внезапно забрела на службу и решила слиться с окружением. — Ленни Марино не такой идиот, каким он бы хотел казаться, — сказал Мориарти, прикрепляя очередную фотографию между двумя урывками из газетных статей. — Серьезно? — Еве казалось, что он шутит. — С чего ты взял? — С того, что идиот не способен продумать столько деталей, — Джеймс отошёл на шаг назад и окинул взглядом схему. — Он не смог бы убедить целый орден самовлюблённых эгоистов действовать для его собственной выгоды. — И кто он, этот Ленни? — Ева всё же решила подойти ближе, чтобы не вещать в спину Мориарти. — Тайный гений или что-то вроде Гамлета? — Он точно не идиот, — задумчиво изрёк Джеймс. — Исчерпывающий ответ. Тогда ради чего ты долбил несчастную стену? — Я хочу понять, чего он хочет и на что способен. — Ты считаешь его угрозой? — Ева покосилась на Мориарти, оторвав взгляд от впечатляющей схемы. — Пока — да, — ответил Джеймс. — Всё это как-то больно уж наиграно. Он показывает себя заурядным недалёким дураком, играя на нервах Ватикана. Алкоголь, наркотики, педофилия — какой-то набор стандартных клише. — Ну… — хмыкнула Ева, — почти стандартных. В её голове слова «педофил» и «стандарт» не состыковывались. То, что говорил Джеймс, было отчасти правдой, но сквозь призму собственных моральных устоев это звучало весьма дико. — По статистике, 2% католических священников — педофилы, — отвлеченно произнёс Мориарти. — В Америке этот процент куда больше. Ты же читала «The Boston Globe»[2]? Еву всё ещё не отпускало ощущение липкого и навязчивого омерзения, и, когда она вспомнила о той самой статье в небольшой американской газетёнке, что наделала такого шуму в своё время, оно только усилилось. — Да, — ответила Ева. — Так «П» в твоих заметках значит «педофил»? — Нет, «П» значит — «придурок». На короткий миг Ева даже позволила себе улыбнуться. Мориарти казался ей всё страннее, и от этого его общество становилось всё более интересным для неё. Было нечто до невозможного странное в их общении: резкие скачки, что так или иначе меняли общую атмосферу от напряжённой до, по-настоящему, абсурдной или занятной и наоборот. Мориарти в такие моменты казался искусным психологом, который точно знал, чего он хочет от беседы. Он не пытался быть излишне милым или приторно учтивым, чтобы манипулировать кем-либо — для того образа, который выстроил этот человек, подобное поведение было бы неуместным. — Ладно, — выдохнула Ева. — Но, если с Ленни всё более понятно, то что насчёт Беатрис. Джеймс, до этого перебиравший в руках несколько фотографий, которые только что снял со схемы, на миг замер. — А что с ней? — Я не могу никак понять, чего она хочет. — Она разговаривала с тобой вчера, когда я уходил? — он впервые за весь разговор взглянул ей в глаза, и от этого Еве стало не по себе. — Да, пыталась убедить меня в том, что она нам не враг. Но, если честно, я слабо верю в это. Думаю, ты прав, и у неё однозначно есть какой-то личный мотив во всём этом. Уж больно рьяно она навязывала мне мысль о своей верности тебе. — И что ты думаешь по этому поводу? — вопрос был для Евы неожиданностью. Она ощущала, что её сомнения по поводу Беатрис не беспочвенны, и, каких бы принципов по поводу этой дамочки не придерживался Джеймс, он слушал её аргументы. Но что-то очень странное и непостижимое для Евы было между этими двумя, а потому, сколько бы Мориарти не прикрывался своей циничной и хладнокровной натурой, он всё же доверял Лэнг, и это немного усмиряло Евины внутренние смятения. — Я думаю, что если её интерес не расходится с твоими планами — всё более, чем хорошо. В ответ Джеймс лишь многозначительно хмыкнул и продолжил доделывать свою странную схему. Ева молча наблюдала за этим со стороны, порой, спрашивая у Мориарти что-то о прошлом Ленни. Она искренне пыталась анализировать всю ту кучу информации, которая всё прибавлялась по мере того, как Джеймс доделывал свою инсталляцию. В какой-то момент его телефон завибрировал от нового сообщения. Мориарти взглянул на экран сотового и тут же отбросил его, сказав: — Собрание ордена через три дня. — Это странно как-то, — недоумевала Ева. — Почему они так затягивают? — Им нужно убедить Марино в том, что ему нужны мои деньги. — Словно он сам этого не понимает?! — Он принципиальный, — лицо Мориарти скривилось, словно от отвращения, — чтит старые традиции ордена. — Тогда он точно идиот, и вся эта инсталляция, — Ева махнула рукой на стену, — ни черта нам не дала. — Это только визуализация, что стимулирует работу мозга. — Так нас выселят отсюда из-за визуализации? — этот риторический вопрос прошёл мимо Мориарти, который теперь молча созерцал своё творение. — Подойди сюда, — попросил он немного внезапно для самой Евы. — Зачем? — Взгляни на схему и скажи мне, что ты видишь. Непонимание угнетало Еву, но она всё же подошла к самой схеме и, окинув взглядом все странные хитросплетения, больше похожие на паучью сетку, нежели на «визуализацию», как выражался Мориарти, с недоумением спросила: — Ты хочешь, чтобы я попыталась разобраться в том, в чём не смог разобраться даже ты? — Упустим ту часть, в которой я напоминаю тебе о твоих обязанностях. Взгляни на схему, Ева. — Ну это… странно. — Ева начала следить за красной нитью от самого начала, продвигаясь, минуя статьи о Марино, заметки Мориарти и бесчисленные фото самого Ленни. Она цеплялась за ключевые слова, выделенные красным маркером, и постепенно составляла для себя весьма неоднозначную картину. Чем ближе Ева подходила к концу схемы, тем больше замечала несостыковок. — Все эти иски — от отца той девчонки, с которой спал Ленни, и от самой епархии — были отклонены. Его оправдали? Но там же были видео. Почему его оправдали? — Хорошо, — протянул с нескрываемым удовольствием Мориарти. — Словно, кто-то помогал ему. Кто-то вроде… — Ева прервала себя на полуслове и взглянула на Джеймса, — тебя. — Не смотри на меня так, я не вытаскивал его из тюрьмы. До этого я даже не слышал об этом Ленни. — Тогда, кто его вытаскивал? Какой-то гениальный адвокат или ещё один злодей-консультант? — Второго такого нет, а версия с адвокатом отпала почти сразу. — Почему? — с недоумением спросила Ева. — У Марино его никогда не было, — Мориарти указал на отрывок из статьи в самом центре схемы. — «Мой единственный адвокат — я сам и святой дух, что благословляет меня во всех моих деяниях», — прочитала Ева. — Вау! А он бесстрашный. — Скорее, самоуверенный. — Так ты убьёшь его? — этот вопрос назрел достаточно быстро и был закономерным в контексте этой беседы. Ева была на все сто процентов уверена в том, что за ночь копаний в биографии Марино Джеймс не раз рассматривал такой исход событий. — Нет, скорее всего. За ним забавно наблюдать. Ева могла лишь пожать плечами и принять не совсем понятную ей мотивацию Мориарти. Она ещё раз взглянула на схему и подумала, что «забавно» — это последнее из всех возможных прилагательных, которыми она могла окрестить жизнь Ленни Марино. — Ты продолжишь дополнять эту… — ей хотелось сказать «стену безумия», но она всё же сдержалась, — визуализацию? — Возможно. — Тогда я пойду, — Ева развернулась и пошагала к гостиной, спросив напоследок: — Заказать тебе кофе или, может, завтрак? — Только кофе, — отрешенно бросил Мориарти. — Джеймс, — Ева отчаянно пыталась сдержаться, но ни громкий вздох, ни мысленное «А не все ли мне равно?» не помогли ей это сделать. — Ты не спал всю ночь и, как минимум, сутки ничего не ел. — Кофе, Ева, — повторил куда боле настойчиво Джеймс. — Что такого в том, чтобы поесть? — отчаянно спросила Брэдфорд. — Один мой оппонент говорил, что сытость отупляет. — А голод — убивает, — ей хватило одного лишь раздражённого взгляда Мориарти, чтобы осознать нелепость своих благих порывов. — Ладно, как хочешь. Закажу тебе кофе. Долгие три дня Ева думала о том странном утреннем разговоре: о Ленни Марино и его секретах, о Беатрис Лэнг и мотивах, что ею движут. Каждое утро, словно для подпитки своих сомнений и праздных мысленных диалогов с логикой, Ева забредала в комнату Мориарти и наблюдала за тем, как наполняется его стена безумия, именуемая «Тайной жизнью Ленни Марино». Когда прошло собрание ордена, Ева едва ли ощутила хоть какие-то изменения. Она сидела на диване и листала книгу, пока за соседней стеной Мориарти проводил очередные переговоры со своими людьми на других континентах. Отвлечь себя получалось скверно, ведь Ева прекрасно помнила, что именно должно произойти прямо сейчас. В этот момент на другом конце Рима орден «Исход» собрался в своём привычном составе, дабы обсудить сотрудничество с одним из самых опасных людей всей Европы. Джеймс вышел из своей комнаты поздно, он устал, и это было понятно безо всякой дедукции. Но, впрочем, выглядел он при этом весьма довольным. — Тебе звонила Беатрис? — спросила Ева, откладывая книгу в сторону. — Да. Завтра вечером у нас состоится небольшое рандеву с Ленни Марино и другими членами совета ордена. — И где оно произойдёт? — В клубе «Felice», где-то в окрестностях Риона. — Это, явно, будут не обычные деловые переговоры, — заключила Ева. — Что они хотят узнать? — Возможно, они хотят понять, оправдан ли риск. — Прости за нескромный вопрос, но: сколько денег ты готов им отдать сейчас? Любопытство толкнуло Еву задать этот вопрос. Она не привыкла считать деньги Мориарти, но, в данном случае, счёт шёл на миллионы, и ей чертовски хотелось знать детали сделки. — Стартовый взнос — сто миллионов, — услышав сумму, Ева слегка опешила. Сперва ей показалось, что она отвлеклась и не расслышала точной цифры, но всё было верно. — И ты вот так просто отдашь сто миллионов религиозным фанатикам? — Они, в первую очередь, политики, — сказал Джеймс. — В составе ордена — министр иностранных дел Катара, который сейчас тормозит две мои сделки, что окупают в пятикратном размере этот взнос. — Тебе никогда не казалось, что ты берешь на себя слишком много? Невозможно решать столько проблем в одиночку. Соваться в тот орден лично… — сейчас в ней говорил простой человек — отчасти сентиментальный, но, в большей степени, рациональный. Ева откровенно не понимала Джеймса и его глупой жажды риска — именно жажды, ведь что ещё могло всё время тянуть его в око шторма. — Я бы мог быть похожим на старушку-королеву, не делая, в сущности, ничего, но это бы значило наблюдать за тем, как кучка заурядных идиотов ломает хорошо налаженную систему. Не так сложно найти людей, которые готовы работать. Сложнее найти тех, которые будут делать это хорошо и не станут задавать слишком много глупых вопросов. Обычно я держу свой персонал на расстоянии. — Тебя хоть раз предавали твои же люди? — спросила Ева после окончания его монолога. — Даже больше, чем ты можешь себе представить. — И где они сейчас? — Там же, где могла оказаться ты, если бы сделала неправильный выбор. Он ушёл к себе, забрав привычную вечернюю порцию кофе, и оставил Еву в одиночестве с её навязчивыми мыслями. Холод из приоткрытой балконной двери ударил в спину вместе с лёгким порывом ветра. Ева обернулась к окну и увидела освещённый светом десятков фонарей собор Святого Петра и Рим, что скрылся от взора во тьме поздней зимней ночи. Она прикрыла балконную дверь и, в последний раз взглянув на город, ушла к себе. Утро прошло суматошно: сперва был небольшой напутственный разговор с Мориарти, затем небольшой казус с вентиляцией в их номере, который был успешно устранен. А затем Джеймс укатил на встречу с кем-то из ордена, оставив Еву готовиться к тому, что ждало их этим вечером. После нескольких дней ожиданий подобный ритм захватил её быстрее, чем она ожидала — ей стоило кое-что купить, привести себя в достаточно презентабельный вид и в который раз морально настроить себя на общество странных и в меру опасных религиозных политиканов и бизнесменов. Всё это, впрочем, не заняло так много времени, как рассчитывала Ева, а потому ближе к обеду она уже была в номере, попивала чай и смотрела какую-то, по истине, абсурдную итальянскую передачу, освежая свои познания в местном языке. Рим был объят вечерними сумерками, когда Джеймс Мориарти вошёл в их номер. Он почти не разговаривал с Евой, лишь сообщил, что собрание ордена и их переговоры будут проходить в несколько нестандартной атмосфере. — «Нестандартной»? — переспросила Ева. — Там будет много американцев, а, соответственно, алкоголя, наркотиков и нелепых шуток, — сказал Джеймс. — Эти люди теперь занимаются финансовой стороной работы «Исхода». В политику они не лезут. Они выехали спустя час — молча и весьма спокойно. Ева то и дело перебирала в руках свой сотовый, вспоминая то, что уже знает о Ленни Марино. Судя по словам Мориарти, они изрядно опаздывали, а, потому, времени настроиться у неё не будет — придётся пристально, но ненавязчиво присматриваться к нему, параллельно оценив общую атмосферу этих переговоров. Место для встречи, что выбрал орден, показалось Еве странным — большой закрытый клуб в самом центре Рима, где уже год как проводят частные вечеринки для местных сливок общества. Нет, не так — оно было неправильным, абсолютно неподходящим для чего-то столь таинственного и высокого, как «Исход». Клуб «Felice» словно сошёл с обложки «Ночного звонка» Кавински[3]. Он был объят приглушённым градиентным освещением, что сочетало в себе лишь два цвета: синий и красный. На серых стенах отпечатались витиеватые чёрные узоры в виде бесформенных мазков и силуэтов, а потолок мерцал, словно маяк в непогоду, ярким белым светом. В совокупности с ненавязчивой музыкой, малым количеством посетителей и персонала, снующего по залу, всё это создавало картину странную и, по-своему, необычную. Тёмные коридоры, которыми шли Ева и Джеймс, были сокрыты за большими неоновыми колоннами. Они поглощали свет зала и вели вглубь клуба — туда, где расположились члены «Исхода». В тот вечер Еве запомнилось великое множество вещей, из которых наиболее странным и неоднозначным воспоминанием оказался Ленни Марино. Он встретил их на входе в широкий зал, когда разговаривал с каким-то американцем. В свете ламп этот мужчина казался куда выше и худее, чем на фото годичной давности. Он был молод, улыбчив и до невозможности красноречив. Короткие светлые волосы, уложенные на бок, открывали высокий загорелый лоб, а глубоко посаженные серые глаза горели азартом. На коже не было ни единой морщины — лишь глубокая складка меж бровями, что создавала впечатление, будто этот человек то и дело о чём-то усердно размышлял. На самом деле, Ленни было далеко за сорок, но развязная жизнь в Штатах оставила после себя след из неугасаемой молодости как внешней, так и душевной. — Джеймс Мориарти, — воскликнул с улыбкой Марино, завидев их с Евой. — Я боялся, что уже не увижу вас сегодня. Ленни Марино, — он протянул руку и Джеймс, немного помедлив, пожал её. — Рад знакомству. — А это мисс… — он вопросительно взглянул на Еву. — Ева Доуз. — Прекрасное имя, Ева, — Ленни улыбнулся ещё шире, и Брэдфорд почти точно захотела избавиться от его общества, ощущая волну лицемерия и гордости, что источал Марино. — Проходите. Всё в самом разгаре. Поначалу собрание ордена напомнило Еве посиделки в элитном клубе по интересам, где собирались столбы мира сего и обсуждали упаднические тенденции в развитии человечества на фоне тотальной стагнации. Женщин в этом обществе было невозможно мало, и, в основном, это были статные дамы под пятьдесят с грубоватым голосом, костюмами от кутюр и собственным взглядом на все без исключения проблемы. Большинство присутствующих были американцами — губернаторы штатов, послы в Европе и несколько крупных бизнесменов, которые поддерживали Ленни Марино. Люди в широком зале сидели на резных креслах вокруг одного большого стола и говорили, казалось бы, обо всём одновременно. Темы разговора сменяли друг друга быстрее, чем успевали наполняться бокалы с выпивкой, и охватывали огромное множество вопросов касаемо работы ордена, политики США в Ираке, скачков на фондовой бирже, кризиса на ближнем востоке и даже Бога. Всем этим балом заправлял Марино. Он не казался глупцом или пешкой в чьей-либо игре — скорее, сильной ладьёй, что ревностно защищает свои идеи от внешнего вмешательства. — Мне жаль, друзья мои, — сказал он, глядя на тех, кто сидел за столом. — Жаль, что это всё — лишь повод. Мы — общество консерваторов, когда дело касается традиций. Это не всем по душе. Мне, честно вам признаюсь, тоже, поэтому я решил кое-что изменить — привнести свежий взгляд в «Исход». Джеймс, — обратился он к Мориарти, — пусть это прозвучит немного глупо, учитывая тот статус, что у вас уже есть, но вы заинтересовали меня. Ваш взгляд на вещи отличается от привычного, и это впечатляет. Мы рассмотрели ваше предложение, и, по правде сказать, оно вызвало много споров у моих коллег, но Беатрис настояла на личной встрече, и я поддержал её в этом. «Исход» не может работать с посредниками, — «Звучит, как кредо этого сборища», — подумала Ева. — Мне понравилось то, что я услышал от вас. Ещё больше мне понравилось то, что я увидел. Думаю, мы с вами неплохо сработаемся. — Я надеюсь на это. — За это стоит выпить. Спустя несколько порций виски, что сменялись в бокалах членов ордена, все уже порядком охмелели — все, кроме Мориарти и Ленни, которые, похоже, не были настроены на то, чтобы хорошенько выпить. Джеймс и Ева сидели рядом с Марино и, не смотря на то, что большую часть своего внимания негласный глава «Исхода» уделял Мориарти, он нередко обращался к Брэдфорд по какому-либо вопросу. «А что вы считаете по этому поводу, Ева?» или «Мисс Доуз, каково ваше мнение?» — эти вопросы казались Еве необходимыми жестами внимания, которые делались лишь для того, чтобы притупить её бдительность. Марино был искусным оратором, но его выдавал взгляд. Он то и дело поглядывал на Еву, когда она отвлекалась на беседу с сидящей напротив дамой — американским послом в Дании. Брэдфорд находила этот жест пусть и закономерным, но достаточно компрометирующим фактом, который был так некстати для сложившейся репутации Ленни. С течением времени этот мужчина стал казаться Еве ещё более наигранным и жеманным, чем раньше. — Так вы из Брайтона? — спросил он Еву во время их небольшой беседы, что завязалась, когда Марино рассказывал о своей молодости в Бостоне. — Чудное, наверно, местечко. — Как и вся британская глубинка. — Вы бывали в Америке, Ева? — Всего раз. — И как вам? — Суматошно и немного грязно. — Вы, наверняка, были в Нью-Йорке? — с лукавой усмешкой поинтересовался Марино. — Да. — Мне довелось работать в том месте. Родители эмигрировали из Италии, когда мне было семь. Я рос в Бостоне, но работать пришлось именно в Нью-Йоркском приходе. Место жуткое, как и всякий американский приход, но я нахожу опыт работы там весьма полезным. Множество проблем свалилось на мои плечи в Нью-Йорке: судебные иски, скандалы и порочащие достоинство статьи в разнообразных изданиях. Именно тогда я научился бороться со всей этой чумой современного общества, с «хищниками», как называл их один мой старый друг. — Не поделитесь опытом? — А вам интересно? — ответ вопросом на вопрос немного обескуражил Еву, но она быстро нашла, что сказать: — Вдруг кому-нибудь захочется очернить моё достоинство. Они словно играли в ментальный пинг-понг с Ленни Марино, целью которого было попасть точно в своего оппонента. Джеймс Мориарти в этот самый момент беседовал с каким-то испанским политиком, отвлеченно поглядывая на Еву и Марино. — Что ж, хорошо, — Ленни подался немного назад и начал свой рассказ. — Вы любите фильмы ужасов, Ева? — это был один из тех вопросов, которые она готова была услышать где угодно, но только не здесь — в кругу странных религиозных фанатиков. — В них слишком много наигранности, — ответила она. — Но вы ведь смотрели их когда-то? — Безусловно. — Так вот, — продолжил Марино, — вы никогда не задумывались, почему в те моменты, когда мы точно уверены — происходит что-то неладное — а жертва находится в непосредственной близости от убийцы (будь то маньяк с изрезанным лицом или призрак, не суть) — он не нападает? Он наблюдает за ней, доводя до морального истощения от напряжения и тревоги. Почему он не сделает своё дело быстро? Может, потому что Голливуду нужна красочная смерть, нужен саспенс? Вы правы, Ева, в таких фильмах много фальши, но и своеобразная философия в них имеется. И она неплохо применяется в реальном мире. — Так почему убийца не нападает? — спросила Ева. — Ему нравится страх — он, как долбанный Фредди Крюгер, подпитывается им, он наслаждается каждым его флюидом. В этот самый момент убийца наиболее уязвим. «Хищники», вроде тех, кто забрасывал меня самыми нелепыми обвинениями ещё в Нью-Йорке, были такими же, — он сделал небольшую паузу, чтобы отпить немного виски из своего стакана, и Ева подумала, что на этом рассказ Марино закончен. Но Ленни заговорил вновь: — Знаете, за что я люблю Рим? В этом городе я — хищник. Всё дальнейшее время Ева разговаривала с Даян — той самой дамочкой, что сидела напротив неё. Постепенно стол опустел, и все гости разбрелись по залу, беседуя между собой и наполняя свой организм огромным количеством отборного алкоголя и закусок, которыми были уставлены столики у стены. Женщина, с которой познакомилась Ева, была сдержанной, но искренней в меру своего характера. Она заинтересовалась личностью Брэдфорд после разговора о работе американских спец-служб. Их разговор завязался непринуждённо и слишком неожиданно для самой Евы. После странных бесед с Ленни Марино, с которым она всё время чувствовала себя, словно на минном поле, компания Даян казалась Еве лучшим из того, что она могла получить в подобном обществе. — Ленни любит наводить праведный ужас своей гостеприимностью, — говорила она Еве, стоя поодаль от компании, что собрал вокруг себя Марино. — Такой уж он человек. — Да, я это поняла. Даян была немногим младше Ленни, однако её точёное лицо уже было усеяно мелкими морщинами, а кожа обрела лёгкую серость, что приходит с возрастом. Сама женщина была статной и высокой, с широкими плечами и тонкой талией. Её тёмные волосы собраны в строгую тугую укладку вроде тех, что обычно предпочитают дамочки из офисов, из-за чего открытое лицо даже под слоем макияжа выдавало её возраст. — Слушай, Ева, — заговорила тихо Даян, ухватив Брэдфорд за предплечье. — Нужно выйти и поговорить. — Зачем? Даян осмотрелась по сторонам и, лишь спустя несколько секунд, пока мимо них не прошёл какой-то подвыпивший парень, она ответила: — Я должна кое-что тебе рассказать. О Ленни. Ты — славная девчонка, и, чтобы ты осталась сегодня жива, тебе стоит выйти. Ты меня поняла? — с нажимом спросила она. — И почему я должна тебе верить? — Ева старалась выглядеть как можно менее сконфуженно, изредка показательно улыбаясь, чтобы никто из присутствующих ничего не заподозрил. — Ты ему, как кость в горле, думаешь, он тебе это всё просто так говорил? Мне кажется, даже твой Джеймс уже понял, в чём соль этого вечера. — И в чём же? — Не здесь, дорогуша. Подожди меня у барной стойки. Закажи что-нибудь, чтобы не вызывать подозрения. А теперь давай, иди. Ева смотрела на Даян и пыталась увидеть в ней хоть долю лицемерия и вранья. Но она не увидела… Или просто не хотела увидеть. Глянув в сторону Джеймса, который, похоже, подзабыл о её существовании на этом собрании, Ева сказала: — Я на секунду. Она развернулась и вышла, ощущая, как холод коридора гонит её вперёд. Ева смотрела по сторонам, пытаясь найти какую-то потайную дверь или ширму, которую она ранее не заметила, но в темноте не было видно практически ничего. Она думала о том, что, в конечном итоге, поступает глупо. Её тянуло любопытство и тревога — да, что угодно, но никак не рациональное мышление. Личность Ленни, его планы и тайны — вот, что она сейчас ставила во главе угла. Ева ускорилась, услышав позади себя какой-то шум. В основном зале уже вовсю играла громкая ритмичная музыка, а большой танцпол заполонили подвыпившие парни и девушки. Прежде, чем войти в это царство хауса и тотального угара Ева осмотрелась. Всё, что её пока интересовало, — это наличие странных личностей (которых она пока не заметила) и барной стойки, что находилась в паре ярдов от коридора. Сев на высокий стул, Ева покосилась на коридор, откуда должна была выйти Даян. Пальцы застучали по столешнице, и она мигом одёрнула себя за этот рефлекс. Ожидание было напряжённым и странным — с каждой минутой становилось всё тяжелее сидеть на стуле, хотелось сорваться и метнуться обратно. К слову, единственная странность, которую приметила Ева, — это полное отсутствие обслуживающего персонала в зале — не было ни бармена, ни официантов, ни даже охранников у выхода. Спустя десять минут ожиданий, Брэдфорд решилась на то, чтобы плюнуть на своё любопытство и пойти обратно. Её охватила тревога, но она быстро пропала. Все мысли словно увязли в голове в тот самый момент, когда в зал пустили искусственный дым. Во рту остался привкус серы, а глаза начало жечь от ярких вспышек светомузыки. Толпа продолжала танцевать, а музыка отдалённо звучала в голове тяжёлыми басами. Ева ощутила, как ноги и руки сковала лёгкая судорога. Попытавшись встать со стула, Брэдфорд едва не повалилась на пол с высоты трёх футов, что в её случае было бы весьма травмоопасно. Руками она ухватилась за барную стойку, а ногами мягко проскользила к полу, пытаясь не терять равновесие. В конечном итоге, Ева всё же смогла выпрямиться и не упасть, но какой от этого прок, когда ощущение реальности ускользало от неё, а внешний мир исчезал в едком дыму. Сознание пробудил громкий стук неподалёку от Евы. Это была молоденькая девушка, что повалилась замертво на пол. Другие танцующие этого словно не замечали, продолжая глупо смеяться и двигаться в такт гипнотической мелодии. Ева попыталась присесть и взглянуть на тело девушки, но поняла, что тогда точно не сможет уже встать на свои две. Поэтому она сконцентрировала своё внимание на входной двери, что располагалась на солидном расстоянии от неё, и, отпустив единственную опору в виде барной стойки, пошагала к ней. Позади было слышно уже более тихую, но всё ещё раздражающую мелодию и громкий шум, с которым на пол валились тела. Ева ощущала, как её лёгкие наполняет дым. Она пыталась не дышать, а в те редкие моменты, когда воздух в лёгких иссякал, прикрывала рот ладонью и делала неглубокий вдох. Сил не хватало, приходилось останавливаться. Ева понимала, что с ней сыграли в очень глупую шутку, но сейчас она не хотела об этом думать — нужно было добраться до двери. Шаг — и чьё-то тело повалилось на пол, но Еве постепенно становилось плевать, она думала лишь о выходе, о двери, к которой нужно дойти. Ещё шаг — и мир сузился до невозможного, пропали тревоги и страхи, захотелось остановиться и танцевать. Ноги болели от судороги, сердце стучало в груди с неимоверной скоростью. Её слух больше не ловил музыку или звук, с которым опьянённые дымом тела валились на пол. Ева ощущала, как слепнет — дым жёг глаза хуже самого яркого света. Ей оставалось всего несколько ярдов — пара шагов, и она будет на свободе. Редкая мысль о внешнем мире пробивалась сквозь пелену дыма и заставляла Еву идти вперёд. Когда её рука коснулась огромной ручки, Брэдфорд со всей возможной силой дёрнула её на себя и тут же потеряла равновесие. Дверь была заперта. Последним, что увидела Ева, до того, как сделала глубокий вдох и провалилась в забвение, — был зал, усыпанный телами десятков людей. Самое страшное, что могло случиться с человеком, вроде Евы Бредфорд — это потеря контроля над собственным телом. Смерть в такой ситуации была бы куда более гуманной, нежели обычная кома, в которой она находилась всё то время, что была без сознания. Боль в предплечье была первым ярким ощущением, которое прошлось по телу Евы. Затем было короткое затишье, после которого мощный удар пришёлся по скуле — это была пощечина. Ева всё ещё не до конца ощущала своё собственное тело: яркие и мощные вспышки вроде боли пробивались сквозь стену, за которой находилось её сознание. Но больше не было ничего. Подобные пытки на грани сна и реальности — а именно там сейчас находилась Ева — продолжались до тех пор, пока по её телу не прошёлся небольшой импульс, словно её нервная система пробудилась ото сна, и Брэдфорд, наконец, смогла открыть глаза. Перед ней замелькал яркий свет, что лился прямо на неё, и чей-то силуэт, который отдалённо напоминал человека. Вскоре до Евы начали доноситься звуки разговора, она даже смогла расслышать своё собственное имя. Голос был женским и подозрительно ей знакомым. Когда взгляд удалось сфокусировать, Ева заметила, нависшую над ней Беатрис. Сама она, похоже, лежала на земле, упёршись в холодную стену. — Ну слава Всевышнему, ты соизволила очнуться! — воскликнула Беатрис. — А то я уже грешным делом подумала, что ты основательно надышалась тем дымом. — Бе…атрис, — голос был хриплым то ли от холода, то ли от остатков дыма, что ещё ощущались в горле. Ева хотела встать, но у неё получилось лишь оторвать голову от холодной стены. Спина болела и никак не поддавалась на Евины попытки разогнуться. — Спокойнее, тигр, — Беатрис придержала Еву, пока та ложилась на прежнее место. — Куда так разогналась? Подожди немного, пока лекарство разойдётся по телу. Через пару минут уже сможешь встать на ноги. — Что это было? — Смесь нескольких газов, что создаёт лёгкий наркотический эффект, после которого люди проваливаются в глубокий бессознательный сон. При больших концентрациях может вызывать разрыв сердца и мгновенную смерть. Нечто подобное использовали в газовых камерах. Можешь считать это всё — представлением имени Ленни Марино. Еве вспомнились все те люди, что молча валились на пол у неё на глазах. Возможно, тогда они ещё были живы. Она могла оказаться среди них, если бы не Беатрис. — Он хотел… — Ева прочистила горло, — убить всех, кто был в клубе? — Он хотел взорвать его, — сказала Беатрис, после чего взглянула куда-то в сторону. — И, вообще-то, он его взорвал. Еву словно прошибло током. Она с ужасом смотрела на спокойную, как глыба, Беатрис и недоумевала от происходящего. — Что? — кричала она охрипшим голосом. — Как? А все те люди — они были там? Беатрис взглянула на Еву холодным, лишённым единой эмоции взглядом и коротко ответила: — Да, к сожалению. — А орден… — Ева на миг замолчала, ощутив сильную вспышку боли в голове. Она совсем забыла, что была в клубе не одна. — Джеймс… что с ним? — С ним всё в порядке, — Беатрис присела рядом с Евой и вытащила из кармана её пальто вибрирующий телефон. — А, кстати, вот и он. Звонит тебе, видишь? — она показала Еве экран сотового, на котором высветлилось «Мориарти». — Дай мне трубку… — она потянулась за телефоном, но Беатрис быстро встала и выставила перед собой руку, бросив: — Секунду, — она подняла трубку и приставила сотовый к уху, посматривая на обессиленную Еву. — Да, дорогой, чего тебе?.. — затем была небольшая пауза, после которой Беатрис театрально вскинула брови на лоб и нарочито громко спросила: — Ева? Твоя ненаглядная чуть не подохла в том дыму, так что, прости, что я не ответила на твои десять пропущенных вызовов — нужно было привести её в чувства и сделать это оперативно… — в голосе Беатрис сквозило раздражение, и за то время, что говорил Джеймс, оно лишь возросло в геометрической прогрессии. — Да, да, всё это мы уже проходили. А теперь послушай, пока я не передала ей трубку. Я дала тебе один лишь совет: следи за ней! Я тебя просила только об этом, и что ты сделал? Отпустил её в тот зал одну. Я говорила тебе, кто такой тот Ленни, Джеймс… — Беатрис резко замолчала. Похоже, Джеймс не собирался слушать её пререкания. — Лучше б ты слушал меня хоть иногда, — изрекла Лэнг, подходя к Еве. — Держи, — она вложила трубку ей в руку. — Джеймс? — усталость не давала ей возможности говорить громко, а потому любые слова казались шепотом из её уст. — Ева, с тобой всё в порядке? Услышать Мориарти — его сухой и прагматичный голос, в котором сейчас не было ни единой доли сарказма — казалось для Евы своеобразным, пусть и приятным чудом. В конце концов, она могла умереть, так почему бы ей не порадоваться от таких простых вещей, как возможность слышать того, о ком она в здравом уме и знать бы не хотела. — Да… — она прокашлялась, ощущая, как остатки яда выходят из организма, — я не совсем чувствую свои конечности, но я в порядке. По крайней мере, лучше, чем несколько минут назад. А ты? — Что я? — всё же было что-то в удивлённом Мориарти — это казалось сказкой, а потому Ева подумала, что не совсем уместный вопрос внезапно стал самым правильным из тех, что она могла задать. — Ты в порядке? — Глупый вопрос, я же был с Марино… — на секунду Мориарти замолчал, а в трубке послышалось шипение. Когда он заговорил вновь, на фоне были слышны чьи-то громкие возгласы. — На самом деле, я до сих пор с ними и пока не могу уйти. — Так ты не заберёшь меня? — Я бы хотел, но тогда будет ещё хуже. Они могут понять, что ты жива. Теперь его люди почти на каждом шагу следят за нами, точнее, уже за мной. Думаю, Беатрис сможет отвести тебя в отель. — Да, конечно. Всё было закономерно и безукоризненно верно, как и всегда. На мгновение Ева ощутила обиду, но это было глупо — обижаться на человека, который пытался сохранить тебе жизнь, пусть и поступал, как последний кретин по меркам обычного общества. — Скажи мне кое-что, Ева, — вдруг заговорил Мориарти. — Что? — Почему ты вышла в зал? — Это… — Ева помнила, как разговаривала с Даян, словно это было несколько минут назад, и ей от чего-то стало до жути стыдно. — Это было глупо — моя вина на все сто процентов… — Кто тебя туда отправил? — оборвал её на полуслове Джеймс. — Даян. — Ясно, — сказал Мориарти. — Напиши мне, когда будешь в отеле. — Хорошо, — спустя мгновение, звонок был прерван. Возникло желание бросить сотовый о стену, но Ева подавила в себе этот внезапный приступ ярости к самой себе и положила телефон в карман пальто. Она попыталась пошевелить ногами, и это получилось весьма неплохо. Тело постепенно приходило в норму, и она уже могла встать. Ева молча протянула руку Беатрис, и та помогла ей подняться на ноги. — Я так понимаю, твой босс не собирается тебя забирать, так что напутствий давать не буду. Пошли. Они пошагали вдаль от грязного римского проулка, выходя на небольшую мощеную улицу в глубине жилого квартала. — Отведёшь меня в отель? — спросила Ева, когда они свернули на перекрёстке. — Сначала приведу тебя в чувства. Когда они пересекали очередную улицу, Ева заметила красное зарево и тёмный дым, что струился клубами, поднимаясь в небо. На дорожном указателе, что стоял на другой стороне дороги, гласило: «Улица П. Сорентино, Рион І». Это значило, что они всё ещё недалеко от «Felice», а, соответственно… На этом Ева мгновенно оборвала размышления и громко окликнула Беатрис. — Тот пожар, — она указала вдаль. — Это ведь клуб? — Да. Не беспокойся, Ленни со своими прихвостнями уже на другом конце города. — Так близко, — отрешенно прошептала Ева, глядя на горящее здание. — Уж, прости, дальше, чем на пару сотен метров я тебя без сознания не смогла утащить, — возмущённо бросила Беатрис. — Поблагодарила бы хоть за то, что я достала твоё пальто. Рим охватила томная длинная ночь. Улицами гулял холодный зимний ветер, а небо над городом в кои-то веки было безоблачным — да так, что было видно все до единого звёзды. Беатрис вела Еву небольшими улочками тихих жилых кварталов, минуя широкие людные дороги. Она говорила, что, пусть за Евой уже не следят, но, вполне вероятно, могут заметить её саму, так что стоит быть осторожнее. Когда они дошли до небольшой круглосуточной закусочной, Брэдфорд остановилась у входа и с удивлением покосилась на Беатрис. — Ты же говорила, стоит быть осторожнее. — Да ладно, — Беатрис махнула рукой и открыла перед Евой дверь, — здесь нас никто не найдёт. Этому кафе, как минимум, лет сто, и бывают тут только местные старики, чтобы молодость вспомнить. — Ну да, — скептически протянула Ева, осматриваясь по сторонам. — И идиоты вроде меня с химическим отравлением. — Так, ты садись, а я пойду, закажу тебе кофе. — Два сахара и… — Никакого сахара, — перебила её стоящая у стойки Беатрис. — Чистый двойной американо, пожалуйста, — сказала она, протягивая деньги. Через несколько минут Беатрис поставила перед Евой большую чашку кофе и села напротив. — Моё сердце не готово к такому, — Ева покосилась на чёрное варево, которое она должна была выпить. — Ты сейчас на грани двадцатичасового сна, дорогуша, — Беатрис придвинула к ней чашку. — Думаю, твоё сердце потерпит. Сделав несколько глотков, Ева немного обожглась, явно не рассчитывая, что кофе будет настолько горячим. Впрочем, к чести этого заведения, оно было очень даже сносным. Немного помедлив, Ева продолжила потягивать своё лекарство ото сна, параллельно пытаясь разговорить Беатрис. — Так ты можешь рассказать мне, что это всё значило? — Если ты про клуб, то я уже говорила тебе и повторяться не буду. Ленни Марино решил впечатлить твоего босса — только и всего. Ну и ещё, конечно же, он захотел подпортить настроение Святому Престолу. Среди тех ребят, что погибли в клубе, был сын одного из приближённых к Папе кардиналов и ещё несколько детей значимых в Ватикане персон. Тут же вспомнился длинный красноречивый монолог Ленни, в котором он рассказывал о «хищниках» и жертвах. Это была не просто аллегория. В тот момент Марино практически рассказал Еве свою цель. Возможно, тогда он хотел её запугать, и, отчасти, у него это получилось. Сейчас же Ева доподлинно поняла его идею, и ей больше не было страшно. — Он хотел посеять страх, — озвучила Ева свои мысли. — Да, дорогуша. Именно это он и сделал. И, могу поклясться, это только начало. Ева смотрела на Беатрис и размышляла о том, что эта женщина слишком много знает о планах Ленни и слишком мало о них рассказывает. Она красиво играла неведение, но, на самом деле, сама была непосредственной частью того представления, что развернулось в «Felice». — А что ты делала в клубе? — Ева подумала, что будет уместно спросить это здесь, без лишних свидетелей вроде Мориарти. — Меня очень оперативно вызвали и попросили проконтролировать всё, что будет происходить в «Felice». Я вошла в зал, чтобы проверить, всё ли идёт по плану, и заметила там тебя. Ты лежала у самой двери. Сперва я протащила тебя в гардероб, а потом вынесла через один из запасных выходов… — рассказ Беатрис прервала тихая мелодия звонка. Она вынула телефон из кармана и, глянув на номер звонившего, резко встала из-за стола. — Подожди здесь. — Это Марино? — встревожено спросила Ева. — Нет, — ответила Беатрис. — Это точно не он. Пей кофе, — сказала она, кивнув на почти полную чашку, прежде, чем выйти из закусочной. Из окна, где сидела Ева, было видно, как Беатрис нервно переступает с ноги на ногу, разговаривая по телефону. Когда-то она практиковала умение читать по губам, но у неё это никогда не получалось, а потому Брэдфорд лишь всматривалась в жесты и мимику Лэнг, пытаясь понять, раздражена она или просто слишком эмоциональна. Кофе уже немного остыл, а потому Ева прислушалась к совету Беатрис и решила поскорее выпить его и убраться из этого места. Ей было не по себе в кафе, пусть и таком крохотном и старом, ведь она прекрасно осознавала, что значит — фактически быть мёртвой. Это сковывает в любом передвижении, определяя для неё лишь одно время суток — глубокую ночь. В Британии был целый штат людей, которые параллельно со своей основной работой боролись за её «инкогнито» для всех спецслужб и психов вроде Дауэла. Здесь же нет никого, кроме Мориарти, которому до этого почти нет дела, и Беатрис, что всё ещё не внушала Еве особого доверия. «Я в конкретном дерьме», — подумала она, когда услышала звук открывающейся двери. Беатрис вернулась повеселевшая и воодушевленная на то, чтобы заставить Еву допить весь кофе. — Допивай, нам стоит поскорее уйти отсюда. Как ты, кстати? — Неплохо. Правда, мне куда лучше, — Ева взглянула на опустевшую чашку и поставила её со стуком на стол. — Пошли отсюда. Окольными путями и самыми тёмными Римскими проулками Ева всё же добралась в отель, где обессиленно рухнула на диван, не в состоянии дойти до своей комнаты. Она выпила ударную дозу кофе, но даже не ощущала вполне закономерной бодрости. Ночная прогулка по Риму сказалась не меньше, чем недавнее отравление, от чего Ева едва ли не сразу отключилась. Она ещё успела отправить СМС Мориарти с простым текстом «Я в отеле», прежде чем провалиться в сон. Наутро было легче — Ева ощущала себя бодрой и готовой к тому, чтобы опять ввязаться в нечто несусветно глупое. «Это кофеин», — так говорила Беатрис. Он в совокупности с несколькими не самыми легальными и безопасными веществами нейтрализует действие газа. Из побочных эффектов: чрезмерная бодрость и гиперактивность. Ева подумала, что никогда ещё не чувствовала себя так легко. Единственное, что омрачало её мысли, — воспоминания, что тонкой струёй дыма просачивались через стену забвения. Хотелось бы ей забыть то, что случилось в клубе, но прошло всего несколько часов… или суток, Ева утратила счёт времени. Она не помнила, как долго проспала и почему оказалась в своей кровати, а не на диване, где отключилась в тот вечер. Часы показывали десять утра, было светло и прохладно — самое время для того, чтобы встать с кровати и начать очередной безумный день. С мыслями о том, что ей непременно стоит поговорить с Мориарти, Ева привела себя в порядок и вышла из комнаты. Она не ожидала встретить Джеймса в отеле в такое время — после вчерашнего вечера у него, наверняка, навалилось работы. Ева столкнулась с ним в гостиной, когда Мориарти уже собирался уходить. — Доброе утро, — в ответ она получила лишь скептический оценивающий взгляд. — Что? — Выглядишь куда лучше, чем я ожидал, — изрёк Мориарти. — Если это был комплимент, то спасибо. — Это не комплимент, — возразил Джеймс. — Вчера ты выглядела, как оживший труп. — Откуда ты… — Ева оборвала себя на полуслове, ведь прояснила для себя то, что волновало её с самого пробуждения. — А, так вот кто донёс меня до кровати. — Это было сделано из рациональных побуждений. Ты мешала мне работать. — Безусловно, — ухмыльнулась Ева, садясь на диван. — Так мы можем поговорить, или ты куда-то спешишь? Джеймс бросил ключ от номера, который всё это время держал в руке, на столик у двери, после чего изрёк: — Смотря, что тебя интересует. — Я хотела спросить… — Ева помедлила, собираясь с мыслями. — Что дальше? Что мы будем делать после всего этого? Её вопросы вызвали у Джеймса лишь едва заметную усмешку. — Тебя утруждает тот факт, что ты опять формально мертва? — спросил он. — Да, знаешь, немного. — Не учитывая твою «смерть», всё идёт по плану, — невозмутимо ответил Мориарти. — А почему они… — она запнулась на полуслове, но Джеймс уже знал, что интересовало Еву. — Ты хочешь знать, почему Ленни решил убить тебя? — Да. — Это было ценой сделки. Такой простой ответ окончательно поверг Еву в непонимание. Она не до конца осознавала, послышалось ли ей сказанное Мориарти, или это было правдой. — Что? — спросила Ева, сконфуженно глядя на спокойного, как глыба, Джеймса. — Твоя смерть была той ценой, которую необходимо было заплатить за вступление в орден. Для них это стандартная процедура: хочешь власти — научись жертвовать. От объяснений Джеймса ей не стало легче — даже наоборот. Прибавилась, как минимум, сотня вопросов, большинство из которых сводилось к одному: если Мориарти так спокойно рассказывает всё это, то он, наверняка, давно уже был осведомлён о такой специфической детали уговора с «Исходом», и это изрядно разозлило Еву. Она устала от полуправды и очередных недомолвок, а потому спросила напрямую: — Ты знал об этом? — Нет. Ленни рассказал мне об этом уже после того, как взорвал клуб. Если Джеймс и врал, то делал это чертовски хорошо, потому что Ева не увидела и доли лукавства в его ответе. Не было былого уставшего раздражённого Мориарти, что бросался ответами лишь для того, чтобы оградить себя от излишнего любопытства. Он говорил спокойно и размеренно, ведь наверняка понимал, что сейчас происходит в голове у Евы. Там боролись здравый скептицизм и доверие — они водили её по кругу, заставляя прокручивать раз за разом то, что сказал Мориарти, вспоминать все детали того вечера, составляя совершенно новую картину действительности, в которой Ева оказалась пешкой в жестокой игре двух психопатов. Из всех возможных вопросов она задала всего один — самый простой и важный: — Ты подписал с ним уговор? — Да, — мгновенно ответил Джеймс. — Ясно… — протянула Ева. Всё это — чистый бизнес и никак иначе. Выгода — вот, что было сейчас основной целью для Мориарти. Его мало интересовало то, что произошло с Евой. «В конце концов, — подумала Брэдфорд, — процентов на сто это всё — моя вина, нужно было просчитать такой исход…». — Это всё? — вопрос Мориарти оборвал её размышления. — Мне нужно идти. — Да… — Ева потёрла переносицу, — то есть, нет. Ещё один вопрос… Если бы я, действительно, погибла в том клубе, ты бы продолжил работать с Марино? — Глупо сейчас рассуждать о том, что могло бы случиться. Расплывчатый ответ был далёк от того, что хотела услышать Ева. — И всё же, Джеймс, — настаивала она. Мориарти молча набросил на себя пальто, пока Ева молча ожидала его ответа. Он словно оттягивал момент, наслаждаясь напряжением, что повисло в гостиной. Только стоя у двери с ключами в руках и привычной ухмылкой на лице Джеймс, наконец, сказал: — Если тебе так интересно, что могло бы произойти в случае твоей смерти, советую следить за криминальными сводками в ближайшие несколько дней. Ищи там имя Даян Никсон, — сказав это, он захлопнул за собой дверь, оставляя Еву в одиночестве. Она закрыла глаза и с отчаянным стоном откинулась на спинку дивана. Происходящее казалось одной большой нелепостью — сюрреалистичным сном, который сковывает в движениях и мыслях. Решительность Евы сменилась отчаянием. Реальность опять ударила под дых. «Как обычно…», — подумала Ева. В тот момент ей почему-то вспомнился последний день, что она провела дома, до того, как «умереть». Они с Эдом только-только вернулись с ужина у её родителей. Вечер был продуктивным: Ева с матерью обсудили детали предстоящей свадьбы, пока мужчины смотрели футбольный матч, телефон всё время лежал на дне сумки, а настроение было как никогда прекрасным. Они сидели на террасе их небольшого дома в Труро, пили Кьянти и разговаривали о планах на будущее. Всё шло прекрасно, и Ева почти успела проникнуться атмосферой спокойствия, когда все до единого её гаджеты стали показывать одно и тоже — чёрный экран с большой красной надписью: «Аппарат заблокирован службой безопасности. Просим Вас оставаться на месте и сохранять спокойствие». Была паника, крики, истерика Эда, что лишь усложняло дело. Ева перебирала комбинации из клавиш, пытаясь вывести из блокировки ноутбук, копалась во внутренностях телефона, но это не дало никакого результата. Параллельно с этим она сбрасывала не до конца распакованные вещи обратно в чемодан, игнорируя крики Эда. Только, когда жених выбил из её рук телефон и одним рывком припечатал к стене, Ева обратила на него внимание. — Что, чёрт подери, происходит? — яростно спросил он. — Я уезжаю. — Опять? — взревел Эд. — Ты здесь всего несколько часов! — Отстань, — она вырвалась из его хватки и продолжила собираться. — У меня работа, я же говорила. Это важно, Эд. — Для кого важно? Для чинуш, которые вырывают тебя из реальности и запихивают в это дерьмо? — Слушай, Эд… — Меня достало слушать, — он подошёл к ноутбуку и одним резким ударом разбил его о стену. — Хватит. — Спасибо, что сделал это за меня, — сказала Ева, бросая на плечо дорожную сумку. — А теперь слушай меня, Эд, — она подошла к нему настолько близко, что ощущала на своём лице его тяжелое дыхание. — Я облажалась. Я сделала очень и очень большую глупость, за что теперь должна расплатиться. Мне нужно бежать, чтобы они не пришли сюда… — Кто «они»? — вспышка ярости отступила, но Эд всё ещё был зол. Он так сильно хотел узнать всё, что упускал главное из слов Евы. — Не перебивай! — рыкнула Ева, после чего громко вздохнула и продолжила уже куда более спокойно. — Я работаю на правительство. Ты это знаешь. — Да, — смиренно ответил Эд. — Минус этой работы в том, что меня могут убрать так же легко, как сдуть пылинку со шкафа. Я точно знаю, что нужна им, но я не хочу, чтобы пострадал ты или кто-то ещё, а потому мне надо уйти. Скажешь родителям, что я уехала в командировку или ещё куда-то. Соври что-то, они не должны знать, что я в бегах. Эдвард молча смотрел на свою невесту и до него медленно, но верно доходила одна простая истина — Ева Брэдфорд больше не та, кем он её знал. Это выбивало из сил, искажало каждое воспоминание, каждое чёртово мгновение, проведённое в её компании. Ему так хотелось узнать правду, но, приоткрыв для себя ширму истинной жизни Евы Брэдфорд, Эд остался лишь в большем смятении. — Это какой-то абсурд, Ева! — отчаянно сказал он. — Это же не чертов шпионский боевик. — Нет, Эд, это жизнь. И, к сожалению, в ней не бывает красивых концовок. «Это жизнь…», — вторило сознание Евы. Она была в моральной коме вот уже пару дней с того самого утреннего разговора с Мориарти. После нескольких часов истинной прострации начались долгие дни раздумий. Ева не выходила из номера, по меньшей мере, четверо суток. Она занимала себя тем, что читала бесполезные книги, смотрела новости и усердно искала хоть какую-то информацию по ордену, а конкретнее — по Ленни Марино и Беатрис. За это время Ева поняла несколько весьма разочаровывающих вещей: во-первых, Джеймс Мориарти, по всей видимости, пытается умело её избегать, уходя слишком рано и возвращаясь поздней ночью — очевидно, он не хотел больше отвечать на вопросы, которые возникали у неё; во-вторых, и это, наверное, главное — уже завтра, за неделю до Рождества, должно произойти нечто по истине грандиозное. Ева действительно следила за новостными сводками, последовав совету Мориарти, но кроме заметки о сгоревшей в собственной машине Даян Никсон, она видела десяток статей о взрывах в разных уголках Италии. Сообщество было разобщено и напугано, множество знатных членов Святого Престола понесли потери в эти дни — гибли их жёны, дети и внуки. Всё это вынудило Ватикан не просто сделать ответное заявление — сам Папа Римский решился выйти к людям и дать публичный комментарий по поводу случившегося. Затем должна была состояться закрытая служба в соборе Святого Петра. Каждый телеканал сообщил эту новость, как минимум, трижды за последний уик-энд, и вот сейчас, когда до момента «Икс» оставалось каких-то четыре часа, Ева в который раз увидела фото Папы Римского на экране телевизора. На часах было всего восемь утра, и она уже по привычке вышла из своей комнаты, чтобы выпить кофе и глянуть свежий выпуск новостей. Репортаж ещё не закончился, но Ева уже не слушала диктора — из комнаты Джеймса донёсся какой-то стук, и Брэдфорд убавила громкость телевизора, прислушиваясь к тому, что там происходило. Это было настолько по-детски, что она уже несколько раз успела мысленно послать себя за то, что делает. В тот момент, когда стук прекратился и послышались тихие шаги, Ева напряглась. Мориарти вышел из комнаты, спустя несколько секунд. Он коротко поздоровался с Евой и пошёл к входной двери. — Не хочешь ничего мне рассказать? — вопрос Евы догнал его на выходе из номера. — Ева, — в его голосе чётко прослеживалась лишь одна эмоция — раздражение. Ева ощущала, что прямо сейчас ходит по краю, толкая себя подобными вопросами в глубокую пропасть. Но, спустя четыре дня тотального непонимания, ей было плевать. — Да, Джеймс? — невозмутимо спросила она. — У меня слишком много работы сегодня. Не стоит портить этот день с самого утра. Он говорил тихо, с напускным спокойствием, и Еву передёрнуло от этого. Когда-то давно она уже слышала это — тот же тон, та же интонация и те же нотки нарастающей злости в голосе. Так говорил её бывший босс — Марк Дауэл — прежде, чем начать восьмичасовой допрос с пристрастием в одном из подвалов МІ-6. — Мои расспросы тебя напрягают? — Ева театрально удивилась. — Прости, я как-то не заметила, ведь, с тех пор, как Ленни Марино взорвал тот чётов клуб, ты разговаривал со мной… — она задумалась. — Сколько? Три минуты? Мориарти молча стоял у двери и слушал всю Евину тираду так, словно это были возмущения ребёнка, которому уделяли слишком мало внимания. Он не позволил себе даже надменно усмехнуться, как делал это повсеместно во время подобных пустых бесед — лишь скупо, без единой эмоции изрёк: — Ты — не слепая, а я не обязан объяснять тебе абсолютно всё. Ты и сама прекрасно понимаешь, что сейчас происходит, Ева. — Я знаю лишь то, что орден готовит что-то на сегодняшнем выступлении Папы Римского, — сказала она. — Ты ведь будешь там? — За подобным действием лучше всего наблюдать с близкого расстояния, — ответил Джеймс. — Ты можешь сказать мне, что они собираются сделать? Ева не надеялась получить ответ, она вспоминала четыре дня абсолютного игнорирования её существования со стороны Джеймса и понимала, что он вряд ли скажет ей хоть что-то, что посчитает лишним. Но Мориарти умел удивлять — он выдержал короткую паузу для пущего драматизма, после чего усмехнулся и сказал: — О, а я уже подумал, что ты и вправду следишь за событиями. Ты разочаровываешь меня, Ева. — Чем же? — негодовала Брэдфорд. — Я не телепат и всего знать не могу. — «Зри в корень», помнишь, дорогуша? — он сказал это практически на автомате — как будто уже устал повторять одно и то же нравоучение. — Они устроят что-то на подобии показательной казни. — И кого они казнят? — Этого я не знаю. Марино называет это «возвращением долга». — Он не рассказал о том, кого собирается убить, даже тебе? — скептически спросила Ева. Это был слишком прозрачный намёк, и Джеймс его понял: — Он не отчитывается передо мной. — Жаль, — наиграно вздохнула Ева. — Это бы всё упростило. — Тебя что-то не устраивает? — Мориарти явно устал от её «намёков». — Знаешь… — Ева хотела бы сказать, что её не устраивает практически всё в сложившейся ситуации, начиная от странного и не в меру сумасшедшего Марино и заканчивая её ролью в этой затянувшейся пьесе. Но она лишь натянуто улыбнулась. — Нет, Джеймс. Всё в порядке. Не бери в голову. Мориарти с недоверием окинул взглядом Еву, и, наверняка, он мог бы с ней поспорить об искренности её последних слов, но не стал этого делать. У него было слишком много забот в этот день. — Попытайся не высовываться сегодня из номера. — Хорошо… «Словно у меня есть выбор», — шепнула Ева, когда за Мориарти захлопнулась дверь. Следующие два часа она решила посвятить тому, чем занималась до их с Джеймсом разговора — искать информацию о Беатрис Лэнг. На самом деле, Ева начала углубляться в историю этой личности уже достаточно давно и за время своих поисков она узнала много того, что от неё скрыл Мориарти. Раньше женщина по имени Беатрис Лэнг жила в Нью-Йорке, родилась и выросла в Квинсе. Её родители были актёрами на Бродвее и, явно, мнили себе, что их дочурка в будущем будет великой актрисой. Но Беатрис бросила колледж и укатила в Лос-Анджелес, где уже через год вышла замуж за местного медиа-магната и отвязанного садиста Билла Фоули. После весьма трагического расторжения брака она пропала из поля видимости, и личность Беатрис Лэнг-Фоули медленно исчезла. Впрочем, не было в этом ничего удивительного — Ева лишь дополнила деталями рассказ Джеймса. Однако что-то подсказало ей не останавливаться на том, что лежит на поверхности, и копать глубже. Именно поэтому она стала исследовать биографию самого Билла Фоули, начиная с момента их развода. Бывший муж Беатрис достаточно быстро обанкротился после того, как рейтинги его канала резко упали и пришлось снять его с эфира. Сейчас он занимается радио и скачет от одной пассии к другой. В его истории Еву заинтересовал лишь тот факт, что буквально семь дней назад этот самый Билл Фоули укатил вместе со своей новой подругой на уик-энд в Тоскану, и с тех пор о нём ничего не слышно. Покопавшись в Твиттере девушки Фоули, Ева нашла место, где они остановились. Это был небольшой элитный гостиный двор в самом центре бескрайних виноградников. Судя по последним новостным сводкам, это заведение сгорело вследствие короткого замыкания, однако полиция предполагает, что в связи с участившимися подобными случаями, происходящими по всей стране, это вполне мог быть поджог. Тела погибших опознали — среди них была Миранда Льюис — подруга Фоули — вот только его самого в том списке не было. Глядя на некролог в «Messaggero»[4], Ева вспомнила о том, что ей говорил Джеймс: «Марино назвал это возвращением долга». Странные догадки касательно Беатрис крутились в её голове. Что-то подсказывало Еве, что она уже точно знает, кто будет жертвой для сегодняшнего представления. Часы показывали без десяти минут двенадцать, когда Ева заметила на улице толпу людей, что шагали к площади Святого Петра. Она накинула на себя серую куртку, скрыв лицо под капюшоном, прихватила сотовый и выбежала из отеля. Стояла пасмурная холодная погода, и поток людей смешался в одной длинной серой массе, шагающей к месту, где с минуты на минуту должна была начаться речь Папы Римского. Придя на площадь, толпа разбрелась небольшими потоками по всему её периметру, присоединяясь к тем, кто уже был там до них. Ева юркнула за одну из больших колонн, что полукругом тянулись от самого собора Святого Петра. В десятке ярдов от неё бродили патрули полиции, что низменно сопровождали подобные мероприятия. Стоило быть осторожной и не вызывать у них лишних подозрений. В полдень прозвучал торжественный звон колокола, и к народу на балкон собора вышел сперва Камерарий и несколько служителей порядка, а затем и сам понтифик. Ева едва видела его, ведь оказалась в самом конце площади, но большие колонки и усилители давали отличный звук. Папа говорил о мире и правах, которыми Господь наделил человека. — Мы можем быть праведниками и прожить жизнь в созидании, а можем прослыть иудой, но действовать смело. Эти люди — все, кто сеял страх в наших сердцах и убивал невинных, — были не созидателями. Они действовали, и мы тоже не должны молчать. «Ибо трудящийся достоин награды за труды свои», — говорится в Святом Писании. Мы с вами — дети Отца нашего, и, когда среди нас сеют страх и раздор, мы должны сплотиться и дать отпор. Но не болью и страхом мы даём отпор, а любовью и честью. Поддержка — вот, что сейчас есть наибольшая ценность. Будьте милостивы к ближнему своему и берегите тех, кто вам дорог. Люди молча внимали тому, что им говорил Папа, кто-то рыдал, а кто-то прижимал к себе своих родных, боясь потерять их в толпе. Тысячи глаз устремились к тому месту, откуда вещал понтифик, и это было как никогда на руку Еве, ведь она могла незаметно шагать вдали от толпы, пытаясь найти что-то странное, инородное. Она не знала, когда точно должна произойти та показательная казнь, а потому всё то время, что говорил Папа, ей приходилось осматривать невероятно большую площадь. В какой-то миг, когда Ева уже была предельно близко к собору, её практически оглушил громкий звук колокола. Толпа зааплодировала и медленно начала отступать от храма. Ева взглянула на балкон собора, но не увидела там никого, кроме нескольких охранников. Когда людей на площади почти не осталось, Ева ощутила себя в каком-то смысле голой — без надёжного прикрытия с подозрительным видом она стала привлекать куда больше внимания теперь. Пришлось проскользнуть мимо двух карабинеров[5] и скрыться в тени собора. Место было не совсем надёжным, но куда лучше того, где она была минутой ранее. Какое-то время Ева лишь наблюдала. Она понимала, что представление, скорее всего, произойдёт на службе, но попасть сейчас в собор было практически невозможно. У парадного входа стояли несколько полисменов и людей из ордена, которых Ева запомнила ещё в клубе. Нужно было найти другой вход. Церкви, в принципе, мало чем отличались от других зданий по части планировки: большой зал и куда меньшая площадь для служебных помещений. Здесь, в любом случае, должен был быть аварийный выход или что-то на подобии него. Сложности создавали и туристы, слонявшиеся то тут, то там — лёгкая паранойя, что овладела Евой, всё время пририсовывала этим людям лишний пистолет в кармане и автоматически заставляла её прятаться за массивными колоннами. Перед тем как начать медленный и максимально незаметный обход здания собора, Ева ещё раз выглянула на парадный вход, где уже собралась небольшая компания из членов ордена и кардиналов, которые что-то тихо обсуждали. Она уже хотела развернуться и пошагать подальше от них, когда увидела приближающихся Беатрис и Мориарти. Судьба оказаться в руках полиции сейчас показалась для неё более приятным исходом, нежели то, что могло случиться, найди её здесь Мориарти. Прижавшись как можно ближе к стене собора, Ева шла в его тени, пытаясь отогнать подступившую панику. Она миновала от силы пятнадцать ярдов, когда услышала богомерзкую трель своего собственного телефона. Трясущимися руками она вытащила его из кармана и, взглянув на номер звонившего, резко нажала «сбросить». Это был Мориарти, и Ева очень сильно надеялась на то, что никто и уж, тем более, он сам не услышал звонка. Идти дальше было ещё сложнее из-за так некстати обострившейся паники. Сделав всего несколько шагов от того места, где зазвонил её телефон, Ева услышала шуршание гравия позади себя. Она знала, что попала в чертовски плохую ситуацию, и если это будет полисмен или кто-то из ордена, её или упекут на несколько суток или прикончат. За большой выступающей колонной её не было видно, но Брэдфорд понимала — это спасает её лишь до той поры, пока тот, кто решил проследить за ней, не пройдёт ещё пять ярдов. Когда шаги стали громче, и Ева буквально ощущала, как тот, кто шёл за ней, стоит в футе от неё, в кармане вновь зазвонил телефон. Брэдфорд прокляла всё, на чём свет стоит, сбрасывая очередной вызов Мориарти. Она уже приготовилась к тому, что ей придётся вырубить её преследователя, когда из-за угла вышел никто иной, как сам Джеймс, держа в руках сотовый. — Не хочешь ничего мне сказать? — спросил он в той же манере, что и Ева несколькими часами ранее. — Мне нужно попасть внутрь собора. — И зачем же? — Эта твоя Беатрис… Если то, что будет в соборе, подтвердит мои подозрения, тогда я смогу точно сказать, — она тебе неслабо так наврала. — Я это и без тебя знаю. — Да что ты? — с недоверием протянула она. — И о муже её знаешь? Это его тут должны казнить… Чёрт, — вблизи послышался гул шумной компании туристов и Ева, ведомая собственной паранойей, потянула на себя Мориарти, уводя его в тень здания. — Иди сюда, — то, что она сделала дальше, мозг окрестил, как величайшую глупость, но ничего более подходящего Ева так и не придумала, а потому подалась вперёд и поцеловала Мориарти, встречаясь с его сконфуженным взглядом. Парочка туристов, что до этого говорили о каком-то шуме, лишь бросили на них короткие взгляды и ушли, обсуждая что-то на немецком. Ева ощущала долю своей вины за то, что решила таким образом утолить свой глупый страх, ведь в сухом остатке был весьма удивлённый («охреневший») Джеймс, что уже отступил от неё, но всё ещё держался предельно близко. — Кажется, они ушли, — констатировала она со вздохом. Ева всё смотрела на опустевшую дорожку возле собора, не решаясь взглянуть на Мориарти. — Зачем ты это сделала? — тон был спокойным, а, значит, он не собирался её убивать. Еву это нисколько не успокоило, сердце всё ещё пыталось, казалось бы, пробить грудную клетку, отбивая по истине бешенный ритм. Еве пришлось собрать остатки своей решительности, чтобы как можно убедительнее ответить Мориарти. — Чтобы они не вызвали полицию, и мы не провели этот день в отделении, объясняя, почему обсуждали чью-то казнь возле собора, где должна пройти служба Папы Римского. — Я не думаю, что мы похожи на террористов. — Ну что ты, нисколько! — она скептически взглянула на Мориарти, который лишь на её памяти устроил с десяток террористических актов и взрывов. — Ладно, о чём это я? Ах, да! Я должна войти внутрь. Нужно проверить, если человек, которого орден собирается показательно убить, — это муж Беатрис, то у нас с тобой большие проблемы. — Ты серьезно думаешь, что я пущу тебя туда? — И что ты сделаешь? Уволочешь меня отсюда на глазах у всего ордена и Святого Престола или, может, вырубишь и оставишь лежать здесь? — С твоим умением решать проблемы, я всерьёз задумываюсь о втором варианте. — Мне кажется, у нас не так много времени на обсуждения, а потому давай решим сразу: я пойду туда. Здесь, в любом случае, есть запасной вход, так что я просто найду его, войду в здание и попытаюсь проникнуть в зал. Это не так сложно, как кажется. В конце концов, это моя работа. — Твоя глупая решительность убивает всю логику. — Ты знал, на что идёшь, когда брал меня на работу, — пожала плечами Ева. Она медленно попятилась назад, осматриваясь по сторонам, когда Мориарти схватил её за руку и тихо сказал: — Попадёшься — умрёшь. — Я знаю, — Ева бросила короткий взгляд на Джеймса, после чего развернулась и пошагала вдоль стены собора. Она шла около минуты, когда заметила движение вдали. Под ногами предательски шуршал гравий, а в лицо бил холодный декабрьский ветер. Ева вновь стояла за одной их выступающих краеугольных колон и наблюдала за тем, как тройка монахов в парадных рясах покуривают, обсуждая некую девушку по имени Карла. Рядом с ними находилась небольшая резная дверь, распахнутая настежь. За ней Ева мельком смогла рассмотреть лишь небольшой коридор. Зал находился в противоположной стороне, а из-за узости прохода был риск столкнуться с кем-то из служителей местного прихода. Ева здраво оценила все риски, а потому, выждав, пока монахи уйдут, она вышла из-за колонны и тихо пошагала к двери. За ней уже не слышались дружные возгласы молодых парней или любые другие звуки. Тихо приоткрыв дверь, Ева глянула на проход и увидела в самом его конце пару дверей с надписью «Confessionale» (от итал. «Исповедальня»). Она видела собор изнутри и знала, что эти небольшие комнатки больше похожи на тёмные металлические клетки, которые выходят прямиком в зал. Убедившись, что никого поблизости нет, Ева юркнула внутрь здания, закрывая за собой дверь, и быстрым шагом направилась к исповедальне. Дверь открылась с лёгким скрипом, который заставил Еву напрячься. Небольшая комнатка, в которой она оказалась, больше напоминала кладовую, оббитую тонкими металлическими пластинами с многочисленными мелкими прорезями, которые скрывали лицо того, кто находился внутри, но позволяли видеть то, что происходит в зале. Стоя у стены, Ева могла увидеть большую часть центрального зала, где уже собирались члены ордена. Среди них в парадной черной рясе стоял сам Марино, надменно оглядываясь по сторонам. Минут десять зал медленно наполнялся людьми, среди которых были кардиналы Святого Престола, Камерарий, члены «Исхода», включая Беатрис и Мориарти, а также с полсотни облачённых в черное людей, о которых Ева ничего не знала. Позже прозвучал громкий звон колокола, что знаменовал начало службы, и в зал вошёл сам Папа Римский в сопровождении монахов и нескольких человек охраны. Он стал у подножья большого золотого трона, окружённый по обе стороны церковным хором. К нему с торжественным видом зашагал Ленни Марино, и Ева замерла в ожидании. — Благодарю вас, Ваше Святейшество, — он учтиво поклонился, — за то, что позволили мне начать эту скорбную, но воистину знаменательную мессу, — сказав это, Марино развернулся к залу и прошёл немного вперёд. — Мне предоставили честь начать эту службу, и, как и всякую новость, я воспринял это, как испытание. Бог не посылает нам на пути трудности, с которыми мы не можем справиться. Бог милостив при послушании, но беспощаден в гневе. Я полагал, что видел многое на своём пути, но, в который раз смотря на скорбные лица тех, кто потерял родных и близких, моё сердце пропускает удар. Я скорблю вместе с вами, и наши души едины, ведь разделяют единую боль в это тяжкое время. Обычно напутствиями заканчивают службу, но Его Святейшество посчитал, что было бы уместно сказать несколько слов перед началом мессы. И, поверьте, мне есть, что сказать. Я считаю, что в это время мы должны понимать важность каждого человека. Мы сильны в единстве, но сила всех идёт от силы одного. Потеряв близких, вы разуверились во многих вещах: в политике, в полиции, возможно, и в собственной вере. Мы все едины, но единство идёт от каждого из нас, как и сила, и смелость, и смирение. Ибо сказано в Святом Писании: «Двоим лучше, нежели одному, потому что у них есть доброе вознаграждение в труде их: ибо если упадет один, то другой поднимет товарища своего. Но горе одному, когда упадет, а другого нет, который поднял бы его». Будьте едины, не предавайте память своих родных, и только так мы… победим, — его слова заглушил нарастающий скрежет металла, что доносился с самого потолка. Ева смотрела то на Марино, то вверх, где из тени купола опускалось нечто, общими очертаниями похожее на большое распятие. Послышался тихий стон. — Что это? — спросил Марино у одного из охранников, но мужчина лишь пожал плечами и продолжил следить за опускающейся конструкцией. — Кажется, кто-то кричит, — донеслось из другого конца зала. — Это кровь? — кричала какая-то женщина, указывая на пол под тем местом, откуда доносился скрежет. — Всем назад! — закричал охранник, стоявший рядом с Марино. Он приказал своим людям вывести отсюда Папу, после чего стал медленно идти вперёд, не опуская пистолет. Громкий скрип металла усиливался, пока странная конструкция опускалась вниз с самого потолка и выходила из тени. Вскоре взору Евы предстал большой железный крест, что спустился с потолка на ржавых цепях. К нему, подобно Христу, был прикован мужчина — избитый и изувеченный. Он едва мог выговорить хоть слово — из его глаз текла бурая кровь, а шея явно была сломана. Мужчина был истощён и доведён до грани, прежде чем его приковали к кресту — он мог лишь тихо стонать, пытаясь выговорить какие-то слова. Сам он был по пояс нагой, и на его животе отчётливо виднелась вырезанная кровавая надпись. Ева переступила через собственное отвращение и всё же взглянула на того мужчину ещё раз. Лицо было изуродовано пытками, а волосы слиплись от крови и пота, было чётко видно лишь руки, прикованные к кресту. На правом предплечье мужчины слабо проглядывалась татуировка с языками пламени, в точности такая же, как у Билла Фоули. В зале прозвучали чьи-то громкие крики — началась истинная суматоха, в которой никто уже не заметил, как мокрое от бензина тело распятого загорелось. Среди паникующих кардиналов и испуганных прихожан выделялись три фигуры, что молча смотрели на происходящее — это Ленни Марино и Джеймс Мориарти, что глядели на всё с долей цинизма, и Беатрис Лэнг, источающая искреннее садистское наслаждение. Ева понимала, что, как и остальным, ей нужно отсюда как можно скорее убираться. Единственный путь — чёрный выход, которым она сюда зашла. Пришлось сквозь гул шумной толпы, что сейчас выбиралась из центрального зала, прислушиваться к тому, что происходит за дверью. Какое-то время там слышались громкие шаги и выкрики, а затем Ева увидела, как группа монахов бежит к охранникам с огнетушителями. В тот момент в коридоре воцарилась тишина, и это был шанс для того, чтобы сделать рывок в несколько ярдов и выбраться из собора. Ева приоткрыла дверь на несколько дюймов, и, убедившись, что никого поблизости нет, она рванула к выходу. Когда её лица коснулся холодный ветер, за спиной Евы раздался громкий хлопок двери и чей-то грубый басистый голос. Она решила не медлить, а потому быстро сбежала с небольшой лестницы и направилась в противоположную от собора сторону. Внутри трепетал страх, что спутал все мысли, — Ева могла думать лишь о том, как бы скрыться из этого безумного места. Она не могла выкинуть из головы тот образ, что остался в стенах собора, — человек прикован к кресту, он отчаянно пытается попросить о помощи, но люди внизу слишком заняты собственным спасением, чтобы услышать его. Ева не была уверена, заслужил ли этого Билл Фоули — он потерял девушку в пожаре в Тоскане, потерял честь за время пыток ордена, а теперь он лишился жизни. Однозначно, это был ужасающий исход даже для садиста вроде бывшего мужа Беатрис. Из-за опасности быть замеченной в районе, который пока кишел членами «Исхода», Ева пошла к отелю длинным окольным путём. Она миновала Ватиканские Сады и проспект Ватикано, после чего свернула на более тихую и узкую Виа Германико, что шла параллельно площади Рисорджименто, за которой находился отель. Прошло сорок минут с тех пор, как она покинула собор, но Ева всё продолжала оглядываться и содрогаться от громких звуков. Когда она вошла в фойе отеля, то, наконец, позволила себе снять уже порядком надоевший капюшон. Проходя мимо рецепции, Ева услышала, как её окрикнул мужчина за стойкой, и тут же остановилась. — Синьорина, стойте! Вы ведь из четвертого люкса? — Да, — ответила Ева. — Что-то произошло? — Вам письмо, синьорина, — он протянул ей длинный масляный конверт, и Ева с долей сомнения взяла его в руки. — Спасибо. Не знаете, кто его прислал? — на конверте не было ни имени, ни обратного адреса, лишь выведенное тонким пером «Для Евы». — Курьер, — сказал мужчина. — Парнишка, что работает в местном отделении почты. Часто заносит сюда письма. — Он не сказал, от кого оно? — Нет, синьорина. — Ладно, спасибо, — Ева натянуто улыбнулась и уже собиралась пойти к лифту, когда её ещё раз окликнул мужчина с рецепции: — Синьорина. — Да, — она обернулась к нему, — что-то ещё? — С вашего этажа поступали жалобы на странный запах серы и лёгкий дым из вентиляции. Мы проверили всё, кроме вашего номера. Если заметите что-то подозрительное, сообщите нам. Ева не сразу поняла, откуда в ней появилось странное и назойливо чувство тревоги, но потом в голове одна за другой стали мелькать картины: клуб «Felice», барная стойка, дым, угар и мерзкий запах серы, что подобно клейму отпечатался в её памяти. — Да… — бросила Ева, заходя в лифт, — само собой. Пока металлическая коробка плавно поднималась на четвёртый этаж, её неслабо трясло, и причиной тому были не скверные воспоминания, а страх того, что та проклятая ночь повторится прямо сейчас. Ева выбежала из лифта, едва не сбив с ног горничную, и помчалась к своему номеру. Чем ближе она к нему приближалась, тем отчётливее становился тот самый запах серы. Открыв дверь, Ева увидела объятую лёгкой белой дымкой гостиную. Она прикрыла рот шарфом и медленно двинулась вглубь номера. Первое, что сделала Ева, — это настежь открыла балконную дверь и пару больших панорамных окон. — Джеймс! — позвала она, стоя у двери комнаты Мориарти. В ответ послышались два коротких стука и какое-то копошение. Ева, недолго думая, распахнула дверь и попала в окутанную густой белой пеленой комнату. Джеймс полулежал на полу, упёршись спиной в кровать. Он всё ещё был в сознании, но уже едва ли мог пошевелиться — дым проник в лёгкие, просочился ядом в кровь и парализовал конечности. Ева подбежала к нему и несколькими натужными рывками смогла поднять тело Джеймса, забросив его руку себе на плечо. Параллельно она пыталась всеми силами докричаться до Мориарти, не давая ему окончательно отключиться от высокой концентрации газа. Гостиная ещё не проветрилась, а потому Брэдфорд повела Мориарти в свою комнату. Всё это походило на один страшный сон, в котором Ева оказалась неудачливым спасателем, что со всех сил старается помочь умирающему, но паника и жестокие рамки сна сковывают его, замедляя движения. Ей хотелось делать всё вдвое быстрее и лучше — хотелось помочь этому взбалмошному психу, ведь без него она точно долго не проживёт в этом мире. Положив Джеймса на кровать, Ева наклонилась к нему и проверила пульс — он был слабым. «Он есть — это уже лучше, чем ничего», — упрекнула она себя. Дальше была череда стандартных приемов первой медицинской помощи, вроде непрямого массажа сердца и искусственного дыхания. Результат был нулевым, а потому Ева, вспомнив то, что с ней делала Беатрис, чередовала свои попытки пробудить Мориарти звонкими пощёчинами. На третьей минуте Джеймс громко задышал и приоткрыл глаза, посмотрев опустошённым взглядом на Еву. — Ну, слава богу, — вздохнула Ева. — Ты очнулся. Как ты? — Я не чувствую тела, — тихо ответил он, — не могу пошевелить ногами и руками и едва держусь, чтобы не уснуть. — Тебе нельзя спать, Джеймс. — Этот дым — он не отпускает. Нужно лекарство. Мориарти говорил короткими обрывистыми фразами, словно часть того, что он сказал, скрывают помехи. Ему не становилось легче — даже наоборот: Джеймс прикладывал много сил, чтобы сказать хоть что-то, и это его здорово выматывало. — Я вызову скорую. — Это бесполезно, — возразил Мориарти. — Врачи не помогут. — Что мне… — Ева на миг замолчала. Сквозь подступившую панику до неё, наконец, дошли слова Мориарти. — Стой, лекарство? То, что колола мне Беатрис?.. — Мориарти не ответил — он прикрыл глаза и практически провалился в лёгкую дрёму, пока Ева не сжала его плечо и не закричала практически в ухо: — Джеймс, не отключайся! Это лекарство есть у Беатрис? — Да, — сказал оклемавшийся Мориарти. — Где она живёт? — Ты… — он закашлял, — не успеешь. Время интоксикации… — Ой, заткнись, — крикнула раздражённо Ева. — Не трать силы, лучше скажи, где живёт Беатрис. — Виа Германико, дом… 44. Её квартира под мансардой. Ева помнила то место — это была одна из тех окольных улиц, которыми она сегодня шла к отелю. Воспоминания были свежими, из-за чего ей не составит труда добраться к тому месту снова. — Это за четыре квартала отсюда… Джеймс, эй! — она потрясла его за плечо, чтобы обратить рассеянное внимание на себя. — Твоя машина же ещё здесь? — Да. Ключи на столе… Пока Мориарти говорил, Ева подошла к шкафу, где лежал её дорожный чемодан. — Хорошо. А теперь вот, — она вынула из внутреннего кармана сумки небольшой наушник, и вставила в ухо Джеймсу. — Будешь говорить со мной, чтобы не отключиться, — второй такой же она надела сама. — Что… это? Голос Джеймса звучал в наушнике чётко и предельно громко, чтобы Ева могла его услышать. Связь была установлена. — Небольшой шпионский трюк, который я позаимствовала, — «А точнее — украла», — у МІ-6. Ладно, я пошла. Прихватив с собой ключи от машины и Браунинг, что давно уже пылился в сумке, Ева выбежала из номера и помчалась вниз по лестнице, не став дожидаться лифта. Она вылетела из отеля, на ходу осматриваясь по сторонам в поисках автомобиля Мориарти. В последние дни он предпочитал личный транспорт тому, что могла предоставить водительская контора, и сейчас это было как никогда кстати. Ева нашла серебристый Ягуар в самом конце парковки. — И как ты только смог найти его в этом царстве спорткаров? — спросила она Джеймса. — Это не столь сложно, если… хорошо искать. Она выехала на широкий проспект и разогналась до максимально возможной в условиях города скорости. Большой поток машин мешал гнать быстрее, а голос Джеймса в наушниках немного отвлекал внимание, что мешало мгновенно реагировать на то, что происходит на дороге. Но Ева не замолкала, она говорила без остановок, порою неся откровенную околесицу, редко отвлекаясь на то, чтобы прибавить газу или притормозить перед светофором. Она с тревогой ждала ответов Мориарти, которые звучали всё тише, боясь, что вот сейчас он замолчит и потеряет сознание, и она уже ничего не сможет с этим поделать. Лишь возле дома номер 44 по Виа Германико Ева прекратила разговоры с Джеймсом. Двери подъезда оказались приоткрыты, и Брэдфорд вздохнула с облегчением, понимая, что ей не нужно тратить драгоценное время на отгадывание шифра. Этот небольшой четырехэтажный дом был серым и неприметным зданием в стиле эклектики, что умело подражал традиционной для этой местности архитектуре. Он изрядно потрепался от времени, но всё ещё не утратил своего вида и ценности, ведь находился в самом центре Рима. Ева бежала по широкой бетонной лестнице до самой мансарды, настраивая себя на то, что ей сейчас впервые в жизни придётся ограбить чью-то квартиру. Шансов на то, что лекарство окажется у Беатрис дома, было очень мало, но в таких ситуациях лучше быть решительным оптимистом, нежели отчаявшимся реалистом. Стоя перед квартирой, Ева непроизвольно дёрнула за ручку двери и та, к её удивлению, легко поддалась, открывая путь в апартаменты. Едва ли такой параноик, как Беатрис, оставила бы квартиру открытой, а, значит, она сейчас дома. Ева вынула из внутреннего кармана куртки Браунинг и, осмотрев небольшой коридор, медленно двинулась в квартиру. В комнате, что была по правую руку от неё, послышался шум и голос Беатрис, которая говорила с кем-то на итальянском. Ева выставила перед собой пистолет и тихо перешагнула порог комнаты. Беатрис стояла у большого чемодана, сбрасывая туда вещи из открытого шкафа и одновременно разговаривая по телефону. Когда она заметила Еву, то буквально замерла, несколько секунд молча глядя на неё. Затем она бросила короткое «Я перезвоню» и откинула телефон на стол. — Здравствуй, Беатрис, — сказала Ева, подходя ближе. — Ева… — она подняла руки и покосилась на Браунинг в руках Брэдфорд. — Что это всё значит? — Я бы хотела спросить у тебя то же самое, но у меня слишком мало времени. Советую тебе медленно дать мне лекарство от того сраного газа и не нарваться на пулю. — Опять вытаскиваешь его задницу из неприятностей? — Лекарство, Беатрис! — прорычала Ева. — В который раз ты это делаешь — лезешь на рожон из-за своего босса? Она заговаривала её, отвлекала внимание — Ева хорошо знала этот прием и понимала, что ещё немного, и она точно прострелит этой женщине что-то, чтобы она хоть на минуту заткнулась. — Дай чёртово лекарство! — С чего ты взяла, что оно у меня есть? — спросила Беатрис. — Ты самая верная сучка Ленни Марино — не думаю, что он бы дал тебе сдохнуть. — Быть сучкой Марино получше, чем плясать на разогреве у Мориарти. Он хотя бы исполняет обещанное. — Да, — Ева усмехнулась, — прикончил твоего бывшего вместе с его шлюхой — не думаю, что это стоило ему усилий. — Слушай, Ева, клянусь, у меня нет того, что тебе нужно. Ты можешь хоть всю квартиру обыскать, серьезно, — она пыталась быть убедительной, однако лёгкая нотка паники — нервная дрожь в голосе — выдавала её. — Но я бы советовала тебе смириться — Джеймс Мориарти — не бессмертный, и даже ты со своей святой верой… Её перебил тихий детский голос, что донёсся из-за двери: — Мам, что-то случилось? — спросил мальчик лет четырех, стоя в трёх ярдах от Евы. — Кто это? Его появление удивило не только Беатрис, но и Еву, которая сейчас молча смотрела на ребёнка. Это было похоже на плевок холодной воды в лицо, что мгновенно пробудил её мозг. — Леонард, детка, иди в свою комнату… — тихо, по-матерински сказала Беатрис. — Останься, Леонард, — попросила Ева и, прежде чем Лэнг смогла что-то возразить, она направила дуло пистолета на мальчика. — Скажешь мне, где лекарство? Или будешь ждать, пока я прострелю ему голову? Беатрис с отчаянием смотрела на сына, не двигаясь с места. Терпение Евы сводилось на нет. Она не до конца была уверена, что сейчас делает, — мозг в критических ситуациях выдавал слишком неожиданные решения. Ей не хотелось убивать того мальчика, но время шло, и Беатрис ничего не делала, а потому Ева показательно перезарядила пистолет. — Шевелись! — крикнула она. — Не могу, — Беатрис смотрела на неё сквозь пелену слёз. — Ты не понимаешь, он убьет нас, если узнает, что Джеймс жив. — Я тебе скажу даже больше, если Мориарти умрёт, вас прикончу я. Ева не чувствовала сострадания к женщине, что стояла напротив неё, — в её глазах она была жалкой пугливой идиоткой, что едва ли думала о будущем, когда творила весь тот невозможный бред в недалёком прошлом. Её оправдания ничего не меняли — кредит доверия к Беатрис Лэнг был исчерпан. — Да какая тебе к чёрту разница?! — возопила она. — Что ценного в жизни человека, который убил стольких в угоду собственным интересам? — Не твой ли Бог внушал нам ценность каждой жизни? Или ты уже разуверилась? — злорадно спросила Ева. — Беатрис, выбирай, или ты отдаешь мне ампулы с лекарством и получаешь время, чтобы скрыться, или умираешь здесь и сейчас. У тебя пять секунд, потом я стреляю. Пять, — она начала обратный отсчёт, наблюдая за тем, как ломается стена из принципов Беатрис. — Четыре… — Лэнг попятилась назад и Ева резко выкрикнула: — Держи руки так, чтобы я их видела! Три. Два… — Стой! — закричала Беатрис. — Они здесь, — она указала на выдвижной ящик в столе. — Сейчас, подожди. — Быстрее! — Вот, — Беатрис протянула ей две ампулы и запечатанный шприц. — Здесь двойная доза. Бери и убирайся отсюда. Передашь Мориарти мой пламенный привет, если он не сдохнет. Ева молча подошла к Беатрис и забрала у неё лекарство. После этого она попятилась к выходу, всё ещё держа перед собой пистолет. Ева была в лёгкой прострации, когда покидала квартиру Беатрис, — она бежала вниз по лестнице, пытаясь докричаться до Мориарти, но в ответ слышала лишь тишину. Она гнала машину, наплевав на все правила, и всё ещё отчаянно звала Мориарти. Навязчивые мысли лезли в её голову и не давали покоя, Ева сжимала руль и вдавливала педаль газа до упора, пытаясь концентрироваться на дороге, но её отвлекала чёртова тишина в наушнике, которая могла означать лишь одно — Джеймс Мориарти однозначно не бессмертный. Бросив Ягуар на парковке, Ева рванула в отель к их с Мориарти номеру. Она не помнила, как взобралась на четвёртый этаж, как едва не сорвала с петель дверь номера и как вбежала в свою комнату, упав на колени рядом с кроватью. Джеймс лежал без сознания и не реагировал на её слова, его пульс был настолько слабым, что Ева не была уверена, есть ли он вообще. Открыв одну из ампул, она наполнила шприц и, нащупав вену, ввела тонкую иглу. Лекарство зациркулировало в крови Мориарти, и Ева стала ждать. Она помнила то, что с ней делала Беатрис в тот вечер, когда Брэдфорд изрядно надышалась газом, а потому отсчитала десять секунд, после чего влепила Мориарти череду пощёчин, крича: — Джеймс! Джеймс, ты меня слышишь? Мориарти! Ева попыталась сделать непрямой массаж сердца, но это не дало никаких результатов. Прошло уже около минуты, а Мориарти всё не просыпался. Взгляд упал на вторую ампулу. Выбора не было — он слишком долго был в той комнате, а потому двойная доза, как показалось Еве, — опасный, но единственно правильный выход. Брэдфорд ещё раз наполнила шприц и ввела лекарство в вену. Всё повторилось — она вновь ждала те самые десять секунд, проверяя пульс Мориарти, который, по её мнению, слегка участился. Затем были несколько пощёчин и непрямой массаж сердца. Время уплывало непростительно быстро, и Ева чувствовала, что вера в лучший исход постепенно угасает. Слёзы застыли на её глазах, срываясь и окропляя редкими солёными каплями обветренное холодом лицо. Руки не слушались её — они тряслись в треморе и приходилось сжимать их в кулаки. Ева в который раз попытала удачу — она уже не верила ни во что, но всё же решилась проверить пульс Мориарти. Прошло много времени, больше пяти минут, и не было никакого явного результата того, что Джеймсу лучше. Занеся руку к его сонной артерии, Ева ощутила лёгкое тёплое дуновение ветра — это было дыхание, что становилось всё тяжелее, всё громче и отчетливее. В какой-то миг Джеймс медленно распахнул глаза и сделал глубокий вдох. Ева одёрнула руку и с громким стоном села у изголовья кровати, глядя на Мориарти. Реальность в очередной раз показалась сном — на этот раз слишком неожиданно хорошим, чтобы быть правдой. Губы непроизвольно растянулись в улыбке, но Ева быстро опомнилась и отбросила все радостные возгласы сознания на потом. Сейчас нужно было вернуть Джеймса в строй и не дать ему покалечить себя, как бы странно это не звучало. Через несколько секунд у Мориарти должна наступить фаза своеобразного осознания, и он всенепременно попытается встать с места, чего лучше не делать. «Как по учебнику», — мысленно отметила Ева, когда Джеймс стал прикладывать силы, чтобы подняться с кровати. — Не делай резких движений, — сказала она, помогая Мориарти вновь лечь на прежнее место. — Нужно немного подождать, пока лекарство циркулирует в крови. Через несколько минут сможешь встать. Ева упёрлась в кровать и, откинув голову на матрас, пыталась отдышаться и вернуть себе чёртово обладание. Ощущение было таким, словно её пропустили через дробилку и собрали обратно — на нервном уровне так точно. Видеть, как кто-то умирает, и быть не в состоянии ему помочь — это всегда пугало Еву, ведь она становилась бесполезной, абсолютно бесполезной. Она смотрела на белый потолок и терялась в нём, расфокусированный взгляд не улавливал картинку, а мозг застрял в статическом спокойствии, напоминало наркотический приход, но Ева не ощущала удовольствия. — Ты не очень-то торопилась… — послышался хриплый голос Мориарти. — Шутишь, да? — возмущённо воскликнула Ева, глядя на Джеймса. — Я мог умереть, какие тут шутки? Умение доводить людей до белого каления не пропало даже в состоянии невероятной слабости, что сковала тело Мориарти после дозы газа. Он говорил не всерьез, и Ева не понимала, как в таком состоянии у него хватает сил на свой извечный сарказм. — Ключевое слово здесь — «мог», — парировала Ева. Джеймс не ответил ничего, и Ева уже грешным делом подумала, что он устал и решил поберечь свои силы и её нервы, но, спустя несколько мгновений, он вновь заговорил: — Я слышал то, что ты говорила Беатрис. — Всё? — Большую часть. Мне льстит то, что ты готова идти на такие отчаянные вещи ради того, чтобы спасти меня. Ева совершенно забыла о том, что Мориарти в тот миг был на другом конце провода и мог слышать то, что она говорит. В тот момент ей было не до того — нужно было добыть ему то лекарство. Сейчас же Ева немного пожалела о том, что не отключила на время связь, пока угрожала Беатрис. — Не зарывайся, — сказала она, — я бы ни за что не убила того мальчишку. — Несколько месяцев назад ты не решалась направить на человека пистолет. — Гордишься тем, что превратил меня в убийцу? — Я сделал тебя сильнее, Ева, сколько бы ты не жаловалась, — он говорил это абсолютно серьезно, отбросив былой сарказм. Поняв, что разговор заходит куда дальше обычной язвительной беседы, Ева поднялась с пола и, отряхнувшись, сказала: — Знаешь, это всё очень мило, но тебе сейчас нужна убийственная доза кофеина, чтобы ты не отключился на ближайшие двадцать часов, так что я пойду, закажу тебе самый мерзкий горячий кофе. Она уже вышла в гостиную, когда Джеймс громко спросил: — Ты плакала? Ладонь непроизвольно потянулась к лицу, и Ева ощутила, что её щеки всё ещё оставались слегка влажными от слёз. Она в который раз дала себе ментальный пинок за слабость, после чего крикнула в ответ: — Это была истерика. Не принимай на свой счёт.

***

Прошло уже несколько суток, и Ева слабо верила в то, что всё закончилось, — она, казалось, свыклась с мыслью о постоянной опасности с паранойей и подозрениями, которые не отпускали последние несколько недель. В Риме было солнечно, когда они с Джеймсом покидали его. Ева сбрасывала вещи в чемодан, проверяя все углы номера в поисках забытых книг и прочих мелочей, которые так удачно терялись после каждого переезда на новое место. На фоне шли местные новости, но никто не обращал на них внимания. В руки Евы попала серая кожаная куртка, и она на автомате стала складывать её, пока не увидела торчащий из кармана белый уголок письма. Она вынула конверт и раскрыла его. За теснённой белой бумагой скрывалось небольшое глянцевое фото, на котором была запечатлена Ева, сидящая напротив Беатрис в том самом небольшом кафе на отшибе за несколько часов после взрыва в клубе «Felice». На обратной стороне было написано: «Больше стихов я люблю только прозу жизни». Поражённая, Ева, лишь спустя несколько минут, заметила в конверте уже знакомый полупрозрачный клочок бумаги с печатной надписью: «Хоть________видит: не сберечь Живую зелень_______своей ______погаснуть______своему» Это напоминало ей те глупые фильмы о шпионах, в которых было так мало правды. Еву всегда забавляли подобные запугивания с экрана телевизора, вроде фото и странных записок, но сейчас они вызывали лишь чувство нарастающей тревоги. Джеймс не объяснял ей ничего, и, вполне вероятно, он сам не до конца понимал, что происходит, а потому Ева так и не решилась показать ему то фото. Ей вспомнились слова Марино о «хищниках» и жертвах. Ева была уверена — тот, кот за ними следит, едва ли относится ко вторым. Он упивался её страхом, он выжидал и заставлял паниковать. Ещё раз глянув на фото, Брэдфорд засунула его в карман сумки и продолжила собираться. Когда чемодан уже был закрыт, а в номере не осталось ни единой вещи, что принадлежала бы Еве, она вышла в гостиную и стала ждать Мориарти. Новостной канал всё ещё вещал о последних событиях недели, вроде всеобщей истерии по поводу наступающего Рождества, обвала на бирже или сильного грозового фронта, и она уже потянулась к пульту, чтобы переключить на нечто менее информативное и более успокаивающее, когда увидела репортаж из Миланского аэропорта. На экране была панорама взлётной полосы, после чего заговорил диктор. Вчера, около восьми часов вечера, в аэропорту Мальпенса взорвался частный джет, что только сел на посадку. Все пассажиры, включая экипаж, погибли. В репортаже сказано, что самолёт принадлежал американскому архиепископу Ленни Марино, который прилетал с частным визитом в Италию. На этом Ева выключила телевизор и молча подошла к балкону, с которого открывался невероятный вид на объятый сумерками Рим. Позади послышались шаги Мориарти, который, спустя несколько секунд, встал рядом с ней и взглянул на панораму вечерней итальянской столицы. — Ты всё-таки убил Марино, — лёгкая досада в голосе Евы позабавила Джеймса. Он ответил не сразу — выждал несколько секунд, после чего изрёк: — Да. И на очереди наша дорогая Беатрис с её приёмным сыном. Но они не должны тебя больше беспокоить. — Куда мы на этот раз летим? — спросила Ева, глядя на Джеймса. — На старую добрую Сицилию.