Сквозь замочную скважину

"Не уходи безропотно во тьму, Будь яростней пред ночью всех ночей, Не дай погаснуть свету своему!"

- Дилан Томас

Они выбрались из объятого послерождественской негой Рима с небольшим опозданием. Казалось, что в это время вся страна застыла и переводит дыхание после недавних взрывов и скандалов. Отголоски памяти о Ленни Марино и ордене «Исход» мелькали редкими заголовками на страницах итальянской прессы, и Ева скрупулёзно читала каждую статью. Она не находила ничего интересного в том, чтобы следить за тем, как постепенно всё наследие этой шайки, включая их негласного лидера, рушится с эффектом домино, — её просто не отпускали мысли о том, что те люди всё ещё имеют какое-то влияние и совершенно немыслимым образом смогут найти её. Это была эдакая навязчивая дотошность, которая очень некстати накатывала на Еву. Отвлекала только усталость, что заставила Брэдфорд отсесть подальше от окунувшегося в рабочую рутину Мориарти и попытаться хоть на несколько мгновений отключиться. У неё была своя старая методика, что выработалась ещё в студенческие годы и помогала не спать сутками, пока Ева корпела над очередным докладом, совмещая это с неформальной стажировкой в Форин-офисе[1]. Ей стоило отключиться и отвлечься от всего на пятнадцать минут — ни больше ни меньше. Мозгу хватало этого времени, чтобы обнулиться и вновь начать обрабатывать информацию. Долгое время эта дрёма на грани сна была настолько привычной для Евы, что она едва не забывала о том, чтобы поспать чуть дольше обычного. Сейчас она сидела в другом конце салона — почти у хвоста — и всматривалась в мелькающие по ту сторону иллюминатора облака. Они проносились сперва отчётливыми белыми полосами, но затем смешались воедино с синим небом и ярким солнечным светом, постепенно превращаясь в тёмную пелену. Ева отключилась быстрее, чем предполагала. Ей снился сон — он проносился мимо неё подобно набравшему скорость локомотиву, сотрясая сознание. В окнах этого поезда мелькали разные картины. Сперва это был зал, полный людей, — все они веселились и жеманно друг другу улыбались, играла викторианская музыка, а со стороны небольшой сцены-подиума доносился звучный мужской баритон, который завлекал и немного завораживал своим лёгким французским акцентом. Никто, кроме него, не мог так выговаривать слово «мир» — это был не слюнявый картавый юнец, что натаскался по английскому в частной школе, — тот мужчина точно знал, как и что он говорит. Уверенность отражалась в его взгляде. Джулс Клеман выглядел угрожающе хорошо в зените своей славы. Он сказал свои прощальные слова, и Ева не была уверена, правильно ли она расслышала их, — её не было, когда он говорил свою торжественную речь. В этот момент она была двумя этажами выше — меняла спасительные пилюли на яд, что должен прикончить Клемана раньше, чем тот успеет подумать о боли. Она сейчас была невидимым фантомом, что следовал за этим мужчиной, когда тот спустился со сцены и пошагал вверх по тёмной лестнице. Ева так и не смогла зайти в комнату — дверь захлопнулась перед глазами, и её отбросило назад взрывной волной — на лице ощущалось прикосновение пламени, но оно быстро прошло. На смену ему пришёл холодный ветер, что принёс прямиком в руки обугленный клочок бумаги. Поезд проехал ещё одну станцию, и за окнами вагона показалась новая картина — большой зал с длинным обеденным столом, от которого так и веяло излишним пафосом, и сидящие по разные его стороны люди — она сама и «Мраморный король», Ларс Труман, что с непоколебимым спокойствием попивал вино и беседовал с ней так, словно это было обычное дело. В один миг вместо вилки в руке Евы оказалась холодная рукоять револьвера. Палец непроизвольно нажал на курок, и пуля мгновенно настигла свою жертву. Ева ощущала, как погружается всё глубже в этот сон, — она чувствует боль и страх, что возникали в сознании так же спонтанно, как все те образы, что она сейчас видит. Её отбросило назад, к тому самому мчащемуся поезду невероятной обратной отдачей, что давал револьвер. Ева не хотела видеть окончание сна, она уже чувствовала мерзкий запах серы и видела, как всё вокруг погружается в пелену. Она сделала несколько рывков, старательно пытаясь выйти из этого ада, и, только когда языки пламени замелькали в белом тумане, образуя искривлённую фигуру креста, Ева пробудилась. Она открыла глаза, и приглушённый свет в салоне больно резанул по сетчатке. Когда Ева немного привыкла к осветлению, то сделала первую вещь, о которой смогла подумать, обернулась назад и взглянула вглубь салона — туда, где сейчас мирно спал Джеймс. Он, наверняка, тоже устал, а потому немного пренебрёг свободным временем и позволил себе отдохнуть. Размяв затёкшую шею, Ева решилась встать со своего места и пойти туда, где её обычно ждали длинные, не в меру безумные речи её босса. Она была уже на полпути к месту напротив Джеймса, когда ощутила подступающее негодование. Всё казалось столь странным и сюрреалистичным, что Ева невольно поймала себя на мысли о том, что это не взаправду. И тут её взгляд наткнулся на небольшое мерцающее нечто, висящее прямо на двери в кабину пилота. Ева медленно пошагала вперёд, не обращая внимания ни на что, кроме странного квадратного предмета, так похожего на небольшую ламинированную табличку, которой там точно не должно было быть. Вещь эта оказалась, на первый взгляд, вполне себе обычным снимком, сделанным на старенький Полароид. Странность была лишь в том, что на нём были запечатлены они с Мориарти — стоящие предельно близко в тени собора Святого Петра. На обратной стороне было написано: «Надеюсь, я тоже смогу тебя удивить. Кажется, ваш пилот немного устал от жизни…». Ева в одно мгновение отбросила записку и распахнула дверь. Пилот, сидевший за штурвалом, прислонился к консоли и с мёртвым взглядом взирал в пустоту. Из его рта вытекала кровь, а внизу валялся стаканчик с пролитым кофе. Ева не успела понять, как самолёт резко начал терять высоту и наклоняться вперёд. Поток воздуха отбросил её в конец салона, но она не ощутила боли — лишь лёгкое касание невесомости, что знаменовала скорое столкновение с землёй. Сознание пробудилось от громкого «Ева», что ворвалось в её сон и поломало его вдребезги. Это была реальность, что так навязчиво ломилась к ней сквозь дрёму. Ева открыла глаза с громким вздохом, словно отпуская то мерзкое, пугающее наваждение. Она не заметила рядом с собой никого — лишь ещё одно пустое кресло. Ева взглянула назад — в салон — и увидела Джеймса, что сверлил её раздражённым взглядом. — Десять минут до посадки. Было глупо засыпать сейчас. — Да, — отрешенно прошептала Ева. — Однозначно, глупо. Прости, ты меня звал? — Как хорошо, что у тебя ещё не отказал слух. Выругавшись про себя самыми красочными эпитетами, которые она только могла подобрать, Ева встала с кресла и пересела на место напротив Мориарти. Она совершенно спокойно взглянула на него, явно недовольного сложившейся ситуацией. — Так что ты хотел? — Твоего полного внимания. — Оно у тебя уже есть, — ответила Ева, и это прозвучало совершенно не так уверенно и хлёстко, как в её воображении. Она не ощущала себя здесь — рядом с Джеймсом в пустынном салоне джета — ведь мысленно всё ещё была Там, в полусознательной дреме. Ева чувствовала цепкие когти сна, что держали её на предельно близком расстоянии, время от времени подкидывая образ поезда с мелькающими, как кадры на старой киноплёнке, видениями из прошлого. — Выглядишь напряжённо, — констатировал с наигранной жеманностью Джеймс. — Приснился кошмар? — Не строй из себя заботливого, — оборвала его Ева. — Ты пресекаешь мои благие порывы, — ему нравилось говорить излишне лукаво — это было маленьким штрихом, который Ева со временем добавила к гротескному образу Мориарти, что сложился в её уме. — А, впрочем, мне уже скучно, так что давай перейдём сразу к сути. Паоло Де Лука — он тот, о ком я хотел поговорить. — Тот мужчина, с которым мы встретимся на Сицилии? — переспросила Ева. — Я думала, мы всё обсудили. — Судя по последним новостям — не всё, — Джеймс покосился на свой ноутбук. — Похоже, он решил ввязаться в одну спорную авантюру, чем разозлил местное население. Со вчерашнего дня в Сицилии проходят массовые митинги против строительства химического завода, которое затеял Де Лука. Всё, что Ева знала о Паоло Де Луке, было данью её длинных «почти-рождественских» бесед с Мориарти, вместе с которым им пришлось торчать в Риме лишние два дня, пока вся шумиха вокруг сочельника не утихла, а аэропорт Фьюмичино начал работать в привычном режиме. В те дни в городе разразился нехилый снегопад, парализовавший на некоторое время весь городской транспорт и отрезавший путь к той части столицы, в которой можно было спастись от компании Джеймса. Еве чертовски хотелось выйти под снег и наплевать на любые прогнозы синоптиков, лишь бы не ощущать это странное напряжение, что расставило свои силки по всему номеру и так и норовило заманить её туда. Говорить с Мориарти было, о чём, да только… Ева устала от Рима, устала от маслянисто-белых стен номера и горстки кабельных каналов, что развлекали её по вечерам. Ей так сильно хотелось сменить всю обстановку, что невольно она сама наступала в очередной капкан, заводя беседу с Мориарти. И он отвечал на её вопросы — сперва немного нехотя, но потом отрешенные беседы были уже чем-то привычным. Джеймс рассказывал ей о Де Луке — его юности в тени отца, что был главарём сицилийской криминальной группировки («Мафиози?» — спрашивала Ева, на что получала ответ: «Этот термин немного устарел, но да»); о негласной ответственности, что легла на плечи молодого Паоло после того, как его отца прикончили его же люди; о принципах и повадках, вроде невообразимой выдержки и спокойствия, что превращали Де Луку в самого адекватного и притягательного представителя своего сегмента. — Ну, он же зарабатывает на том, что продает наркотики на чёрный рынок, — сказала Ева, вспомнив то, что ей рассказал Мориарти. — Почему бы ему не построить завод в Сицилии?! — Потому что это невыгодно и крайне глупо, — ответил Джеймс. — Намекаешь на то, что он стал идиотом в угоду каким-то странным целям? — Возможно. В целом он не такой заурядный, как те, с кем мне обычно приходится работать. Нечто совершенно иное звучало в голосе Джеймса сейчас — нечто, выходящее за его привычный диапазон эмоций. Они начинали понимать друг друга, и Ева четко прочертила для себя границы, в которых держится Мориарти во время их бесед. Сейчас он медленно пересек ту черту, за которой заканчивалось её понимание. — Так ты в нём разочаровался? — спросила Ева. Взгляд Джеймса изменился — стал чуть более холодным, в нём ещё мелькали отголоски саркастичного безумия, но они постепенно угасали. Этот человек был настолько манерным в своих эмоциях, что, порой, могло показаться, словно он их вовсе не скрывает, а выпячивает: излишняя злость, слишком долгая усмешка, высокий тон — во всём этом был тот самый загадочный код, который без единиц и нулей прекрасно скрывает истинное лицо Джеймса Мориарти. — Когда я разочаровываюсь в людях, Ева, — заговорил Мориарти, — мне становится невыносимо скучно. Обычно, в таком случае, я развлекаю себя тем, что нахожу оригинальные способы, чтобы прикончить их. Пока мне просто интересно. Я заинтригован — мафиози среднего пошиба решил ополчить против себя целый остров людей. Обычно он сдавался уже на том этапе, когда дело только начинало набирать обороты. Не зря в его кругах Паоло зовут «пацифистом». — Мафиози-пацифист? — Еву перекосило от столь нелепого сочетания слов. — Такие вообще существуют?.. Ах, да, мы же говорим о твоём окружении. — Де Лука был полезен в определённый момент, его просьбы были предельно простыми — устранение конкурентов, финансовые махинации — всё, что помогало ему оставаться на плаву, а авторитет помогал влиять на этот сегмент криминала. — Ты расширяешь своё влияние за счёт него? — Мне больше по душе манипуляции с человеческими слабостями, они — лучшая гарантия результата, но иногда я пользуюсь профессиональным бартером: удовлетворяю чьи-то не слишком большие запросы и получаю взамен необходимую долю власти. — Понятно, — выдохнула Ева, всматриваясь в серые облака, что клубились свинцовой пеленой над бескрайними водными просторами. Они пролетали последние мили Тирренского моря — до Сицилии оставалось чуть менее пяти минут. Ева собрала небольшую ручную кладь, из которой за всё время полёта достала лишь планшет с целью посмотреть последние новостные сводки. На самом деле, всё, что её пока интересовало, — это то самое место, куда они сейчас направляются. Сицилия была не просто очередной достопримечательностью — это часть её детства — своеобразная Мекка, куда хотелось добраться в силу мечтательности и юношеского максимализма. В детстве Ева часто рассматривала фото в «Woman’s Own»[2] и видела там невероятной красоты места: большие особняки в эллинистическом стиле, каменные ограды, поросшие плющом, высокие самшитовые лабиринты и синее, как само небо, море, что заигрывало с юным детским воображением, танцуя волнами под бликами полуденного солнца. Отец говорил, что бывал в тех краях, пока собирал экземпляры самых разных растений для их большого сада. Джордж Брэдфорд был прирождённым садовником. Мать говорила, что в его жилах едва ли можно найти кровь, скорее — нектар какого-то невероятно экзотического цветка, что внушает ему эту нетленную любовь к природе. Маленькая Ева помнила запах гортензий, что ограждали дорожку к гостевому домику, она почти точно могла бы отличить по виду лепестков с десяток видов роз, а ещё она мечтала побывать там, где был отец. Ей было, о чём грезить в семь лет, но уже через несколько месяцев малышка Ева Брэдфорд поедет в католическую школу-интернат, куда большинство богатеньких родителей Корнуолла ссылали своих непутёвых чад на «должное перевоспитание в духе старой Англии». И на этом мечты о путешествиях закончатся. Ева смотрела на фото Сицилии, что мелькнули в статье о Де Луке, — такие красивые и прилизанные, словно их сделали для туристического буклета, — и думала, что в это время весь южный шарм этого места скроет под собой тонкий слой мокрого снега, и она не увидит ничего, кроме замершего в ожидании лета курортного острова. Их самолёт пошёл на посадку в Международном аэропорту Палермо, что находился в пятнадцати милях от города. Большинство пути проходило вдоль северного побережья, мимо небольших городов и посёлков, что, как один, были похожи друг на друга. Ева не успевала следить за тем, как менялись названия на указателях, она всё больше всматривалась вдаль, на бушующее холодное море, устав от однотипных ландшафтов и архитектуры. Порой, ей в глаза бросались большие билборды, расставленные вдоль шоссе. На них, кроме обычной, ненавязчивой рекламы, мелькали мотивирующие фото и кричащие надписи, вроде:

«ХИМИЧЕСКИМ ОТХОДАМ НЕ МЕСТО В МОРСКИХ ВОДАХ!»

Ближе к Палермо Ева заметила, как подобные надписи стали мелькать уже на оградах частных домов, выделяясь из обилия тусклых красок. На площадях всё ещё висели рождественские украшения, напоминая о недавнем празднике, людей на улицах почти не было, а если они и появлялись, то были лишь одинокими прохожими на пустынных улицах. Среди этого привычного затишья горел небольшой, но яркий огонь протеста, который, подобно керосину, подогревали все те плакаты и листовки. Засмотревшись на местные пейзажи, Ева едва не пропустила тот момент, когда сидящий рядом Мориарти внезапно после получасовой тишины заговорил. Да только обращался он не к ней, а к загадочной персоне на другом конце телефонного провода. Ева никогда не имела привычку слушать частные беседы — ей хватило подобного опыта в МІ-6 — но в салоне машины выбор невелик, а потому она время от времени ловила редкие фразы Мориарти, адресованные его собеседнику, но не вникала в их смысл. Так продолжалось до того момента, когда Джеймс не произнёс до боли знакомое ей имя. «Да, Филип», — сказал он. Ева медленно повернулась к нему лицом, оторвавшись от рассматривания очередного броского баннера. Какое-то время Джеймс продолжал беседу — ровно, чётко, без единой лишней эмоции, без колкостей и ехидных усмешек — он, словно надел на лицо стальную маску спокойствия и не снимал её до последнего брошенного на прощание слова. — Опережая твой вопрос, да, это был Клеман, — сказал он, положив трубку. — Что-то случилось? — Нет. — Тогда… Джеймс, словно знал, что именно она спросит. Это было видно по глазам Евы — тревога, что неумолимо убивала в ней львиную долю рациональности и нелинейного мышления, выдавала её намерения. Ева находила Мориарти излишне эмоциональным, но иной раз она сама забывала про банальное самообладание. — Зачем он звонил? — закончил он так и не заданный вопрос. — Решил поздравить с Рождеством. — Ты же шутишь, да?! — оторопело спросила она. — Нет, Ева. В словах Мориарти не было ни доли шутки, возможно, немного презрения и капля раздражения, но никакого сарказма, никакой иронии. От этого становилось ещё чуднее обдумывать логику поступков Клемана. В конечном итоге, всё свелось к одному вопросу: — Но какой в этом смысл? — Обычная вежливость, — просто ответил Джеймс. — Филип Клеман не из тех, кого заботят такие формальности. Пусть Ева не так уж и долго знала Клемана, ей хватило времени, чтобы сделать один простой вывод: Филип — надменный и совершенно не скрывает эту свою черту. То, как он разговаривал с Луизой, или его знаменательная речь после взрыва конкурента на полигоне только подкрепили её домыслы. Он не вежлив, нет, он не из тех, кто отмечает в своём календаре красным маркером важные даты и не пропускает ни одного праздника. Впрочем, Джеймс был целиком и полностью согласен с домыслами Евы: — Да, ты права. — О’кей, тогда, что ему от тебя нужно? — То же, что и всем, — деньги. От слов Мориарти Ева лишь невесело усмехнулась. Столь прозрачные мотивы руководили почти всеми, кто решался работать с ним, — и даже Евой на первых порах их сотрудничества. Она прекрасно понимала Клемана и его попытки выслужиться перед Джеймсом, какими бы бесполезными они не были. Мориарти плевать на учтивость, ему нужно подчинение и содействие, а в случае с подчинёнными — слепая верность. Временами, на службе у Мориарти Ева чувствовала себя слепым кротом, которому приказали рыть нору в одном единственном направлении, и она, чёрт подери, рыла эту нору, довольствуясь лишь сухим «Так нужно Джеймсу» с уст Морана. Клеман не из тех, кто способен на слепое доверие. Ева подумала о том, что жена покойного Джулса, наверняка, поняла это, куда раньше, чем она сама или Джеймс. — Ты видел те бумаги, что передала тебе Луиза? — спросила Ева на выезде из небольшого прибережного посёлка. — Да, в них много занятных вещей, — ответил без особого энтузиазма Мориарти. — Что за вещи? — Ева с непониманием покосилась на Джеймса, но тот лишь мельком поглядывал на свой сотовый, монотонно набирая сообщение. Через несколько секунд телефон в кармане завибрировал от нового оповещения. На экране мелькала небольшая иконка с текстом входящего сообщения: «Поговорим об этом позже». Сжав губы в тонкую линию, Ева нервно взглянула на их водителя. Это был человек из окружения Де Луки — он представился Дарио Сорентой и с первых минут проявил нужную долю учтивости, когда понял, что никто из гостей его босса не настроен даже на короткую приветственную беседу. За время их с Джеймсом разговора он даже бровью не повёл — всё смотрел на длинную полосу шоссе и крепко сжимал руль. В таких людях больше тайн, чем в хранилищах ЦРУ, они — самые искусные актёры, чья главная роль — безликий недотёпа, которого никто и никогда не замечает. Парочка их ребят из МІ-6 всегда была на подхвате у больших чинов в качестве водителей или секретарей, и, услышав об этом во время перекура, Ева навсегда отмела для себя перспективу заиметь личную прислугу. Теперь, поглядывая на Соренту, она вспомнила эти давние размышления и в который раз мысленно упрекнула себя за излишнюю дотошность. Их авто пересекало очередной изгиб трассы, что вела к Палермо. По левую руку шумел прибой, морскими просторами гулял порывистый северный ветер, что нагнал тучи и приблизил наступление самой что ни на есть настоящей зимы в этих краях; справа тянулись длинные пустоши, что скрылись под белой морозной мглой. Ева смотрела на обочину, полагая увидеть там очередной билборд с зазывной надписью, но пока мимо мелькали лишь знаки, обозначающие расстояние до ближайших населённых пунктов. Вскоре шоссе стало подниматься вверх по небольшому холму, и с его вершины было видно несколько производственных зданий, что находились, по меньшей мере, в полумиле от дороги. Они съехали с холма и спустились к равнине, когда впереди, сквозь туман стал проглядываться большой серый силуэт. Это был перевёрнутый грузовик, что лежал прямо на обочине, загораживая солидную часть полосы движения. На большом сером баке, что был у него в качестве кузова, виднелась надпись «East Way». — Что здесь произошло? — спросила Ева у Дарио, который и не подумал останавливаться, глядя на такое ужасающее зрелище. — Конкуренты, синьора. Я не хотел вести вас этой дорогой, но из-за шторма другое шоссе подмыло. Наши ребята так и не убрали эту рухлядь, — он краем глаза взглянул на грузовик, — уже дня два гниёт здесь. Больше он не сказал ничего, а в салоне вновь воцарилась тишина. Странное чувство зарождалось внутри Евы. Это было не похоже на страх, хотя так же сковывало тело невидимыми тисками; не напоминало паранойю, хоть и рождало целую гору невероятных мыслей. «Предвкушение», — подумала она. Ева вдруг поняла, что тот разбитый грузовик куда красочнее показывает атмосферу всеобщего напряжения, чем тысяча тех нелепых плакатов. Он стоит на том шоссе не просто так, из-за медлительности подчинённых Де Луки — это предупредительный знак, что кричит вам в лицо: «НЕ ПЕРЕСЕКАЙ ДОРОГУ ПАОЛО ДЕ ЛУКЕ ИЛИ ОСТАНЕШЬСЯ ГНИТЬ НА ЭТОМ ЧЁРТОВОМ ШОССЕ!». Это было куда страшнее горстки бумажного мусора, что выцветет после первого дождя. Холод не пробивался в салон машины, но Ева чувствовала его. Каждый раз, глядя в окно, она ощущала на себе касание ветра, что поднимал волны и гнул ветки мелькающих деревьев. Ещё немного и он ударит ей в лицо, проникнет под пальто и обдаст своим влажным морозным дыханием. До Палермо оставалось каких-то пять миль. Когда машина пересекла черту города, время медленно подступило к полудню. Палермо раскинулся на скалах: небольшие дома стояли под каменными утёсами россыпью аутентичных рыжих крыш, разделяемые узкими улицами и проулками. С холма, на который сейчас заезжала их машина, было видно большую часть этого района: пристани для яхт, широкую мощёную набережную, несколько жилых кварталов с небольшими двухэтажными домами, автомобильный тоннель, что прорезал одну из скал, линию пустующего пляжа и редких прохожих, что казались почти незаметными с такой высоты. Машина завернула на крутом повороте, оставляя панораму периферийного района Сферракавалло позади. Вместо него перед взором Евы предстали большая каменная ограда, высотой около десяти футов, и проглядывающий за ней, весьма немаленький дом. Они остановились лишь на миг, пока автоматические ворота не открылись и впустили их во двор. Первое, что выделялось на фоне грозовых туч, — большая каменная усадьба. Словно дань архитектуре Ренессанса, она была сложена изящным паззлом изогнутых стен, колон, арок и балюстрад, едва посеревших от переменчивой погоды. Парадный вход увенчала широкая каменная лестница, что вела прямиком к широкой открытой террасе. Перед домом полукругом раскинулся двор, в центре которого был небольшой античный фонтан, не работающий в такое время года. Проезжая мимо него, Ева успела заметить, как из виллы вышла какая-то женщина. Машина сделала небольшой круг, после чего остановилась прямо напротив парадного входа. Дарио учтиво открыл перед Евой дверцу и помог ей выйти. На улице оказалось прохладно, но, к счастью, безветренно. Женщина, вышедшая из дома, спустилась к ним с Джеймсом, сдержано улыбаясь. — Здравствуй, Джеймс, — она улыбнулась немного шире, после чего взглянула на Еву. — А вы — Ева, я полагаю? Фелис Де Лука, — представилась она, после чего обменялась с Брэдфорд коротким рукопожатием. — Пройдёмте в дом, пока не начался дождь. Она была молодой — Ева бы не дала ей больше тридцати лет — выглядела немного нервной и дёрганой, но, в целом, держалась неплохо и даже показалась ей приятной особой. На вид она была одной из тех девушек, что с переменным постоянством посещают светские рауты, дабы за очередным бокалом до неприличия дорогого вина перемыть кости всем своим знакомым, однако поведение выдавало её сдержанную и немного наивную натуру. Её тёмно-каштановые волосы были собраны на затылке в незатейливой укладке. Лицо узкое, с острыми скулами и подбородком, с бледной кожей и тонкой линией красных губ, оно делало её похожей на Одри Хепберн в лучшие её годы. Они молча поднялись по лестнице — Фелис всё время пялилась в свой сотовый, а Джеймс и Ева лишь следовали за ней. На лице Де Луки отпечаталось раздражение — оно было не столь явным, как учтивые попытки быть гостеприимной, но если присмотреться, то можно было заметить небольшую складку, что пролегла меж бровями, прищур глаз, сжатые губы и сосредоточенный взгляд. Когда Ева пересекла порог виллы, то вовсе не придала внимания смене обстановки вокруг себя — как свинцовое небо, так и высокие расписные потолки не были для неё чем-то существенным. Гораздо важнее оказалась та слегка напряжённая обстановка, что воцарилась в их небольшой компании. Как только за ними закрылась парадная дверь, Фелис в один миг отставила сотовый, словно ощутила от него лёгкий разряд, и взглянула на своих гостей. — Вы не против выпить что-то и рассказать, как добрались? Ева уловила её виноватый взгляд и поняла, что лучше не рушить эту атмосферу натянутой учтивости режущей уши тишиной. — Было бы неплохо, — ответила она почти мгновенно. Крытая терраса была превосходным местом для того, чтобы наблюдать за городом в такое время года. Большие панорамные окна венчали её с трёх сторон и открывали неплохой вид на окраину Палермо, что утыкалась в высокие серые скалы. Хотелось исчезнуть в этом приятном сером пейзаже, проникнуть в него и застыть едва заметным силуэтом где-то у подножья большого каменного утёса. Это место было пропитано спокойствием, и даже разбушевавшаяся стихия и наступающий холодный фронт не могли изменить эту атмосферу. Ева давно не тешила себя мыслями о спокойной жизни, но здесь, вдали от шумного и опасного континента, вспоминалось прошлое, заполняя голову слишком наивными мыслями. Пар от тёплого кофе поднимался к лицу и ограждал прозрачной белой дымкой от беседующих Джеймса и Фелис. Они говорили о чём-то незначительном, продолжая тот странный марафон учтивых жестов, что начался ещё на входе в виллу. Это могло длиться ещё долго, если бы Мориарти не решил опустить все формальности и перебить Де Луку на середине её монолога о проблемах частных авиалиний: — Фелис. — Что? — резко спросила она. — Что-то случилось? Небольшая пауза была лучшим ответом, чем любая глупая формальная фраза, брошенная в качестве кости для изголодавшегося любопытства. — Нет, — она натянуто улыбнулась. — Ничего важного. — Ты напряжена, — констатировал Мориарти. Он весьма умело и аккуратно наступал, сменяя вектор разговора. Фелис казалась загнанной в угол, а Джеймс выглядел победителем в этой маленькой ментальной войне. — Небольшие проблемы с партнёрами. — Нужна моя помощь? — невзначай поинтересовался Джеймс. — Пока всё под контролем. — Славно. — Знаешь, — выдохнула Фелис после небольшой паузы, — Паоло хотел поговорить с тобой, но сейчас столько дел навалилось… Наблюдать за Мориарти со стороны было куда интереснее, нежели встревать в их с Фелис диалог. Он казался до жути искусственным и одновременно искренним — наверное, именно так выглядели актёры в театрах, если взглянуть на них не с привычного расстояния партера, а вблизи. У этого человека имелся особый талант — Джеймс был самым недооценённым актёром в этом чёртовом мире — именно так однажды подумала Ева. Его игры с интонацией, жестами и мимикой казались настолько слаженным спектаклем, что сложно было не поверить в то, что говорил Мориарти. — Я всё понимаю, Фелис, — сказал Джеймс. — Я читаю новости. Де Лука на секунду задержала свой поникший взгляд на виде из окна, после чего глянула на Мориарти и заговорила: — Всё это — какой-то натуральный бред. Не понимаю, что нашло на этих людей. — У таких конфликтов обычно есть скрытый интерес. — Это как раз не секрет… — Фелис сказала это едва ли не сгоряча. В её голосе были слышны усталость и отчаяние, которые вырывали мысли наружу в надежде, что кто-то услышит и поймёт их. Одно короткое мгновение — и, поняв свою ошибку, она скрылась в своём непробиваемом панцире, закрыв доступ ко всем лишним эмоциям. Фелис вздохнула. — Слушай, Паоло сказал, что не хочет пока вмешивать тебя во всё это. Мы же не для этого позвали вас сюда, чтобы в очередной раз провести все праздники в кабинете. Ты и так сделал слишком много для этого бизнеса. Позволь себе немного отдохнуть. Кофе остыл и больше не извергал клубы приятного пара — лишь мерно подрагивал в чашке; разговор тянулся медленно и неспешно, Ева время от времени отвечала на вопросы Фелис, которые, так или иначе, касались Мориарти. Сам Джеймс казался отстранённым, погрузившись в свои раздумья. На протяжении всей беседы внутри Евы разгоралось весьма необычное и давно забытое чувство уюта. Она не до конца понимала, откуда оно взялось и почему возникло именно сейчас. Ева предпочитала наслаждаться приятным состоянием отстранённости от всех насущных проблем в компании, на удивление, приятной и искренней Фелис и молчаливого Мориарти. За непроглядной ширмой спокойствия забылось многое, в том числе и до безумия занятый Паоло Де Лука, который так внезапно ворвался в их тихую и спокойную идиллию, перешагнув порог террасы. — А вот и он — прямиком из преисподней! — с улыбкой воскликнул он, направляясь к Мориарти. — Выглядишь слишком хорошо для мертвеца. Они пожали друг другу руки, и Ева на миг застыла, взирая на столь контрастирующий дуэт: строгий безумец Мориарти с его привычной сдержанной ухмылкой и яркий, поистине взрывной Паоло Де Лука, чья улыбка сияла неподдельной, искренней радостью. Он был на несколько дюймов выше Джеймса и от того, стоя рядом с ним, казался и вовсе великаном — стройным, складным темноволосым исполином, состоящим из чистой экспрессии. Еве показалось, что всё былое напряжение, что так или иначе прорывалось в мысли, исчезло. Оно просто померкло от одного взгляда больших карих глаз Де Луки. При виде мужа на лице Фелис на миг мелькнула тревога, но она быстро сменилась лёгкой улыбкой. — Мой маленький спектакль перед Британским правительством сложился лучше, чем я ожидал, — ответил Джеймс в тон Паоло. — Только не говори, что ты серьезно планировал умереть. Не доказывай слова моих бывших советников, что поголовно называли тебя «тем ирландским психом». — Стоило прислушаться к ним, — фривольно бросил Мориарти. В следующую секунду Паоло разразился искренним смехом. Мориарти лишь оскалился, но даже это казалось куда более натуральным, чем его привычная сдержанная усмешка. «Вот оно, — подумала Ева. — Дело не в месте, не в доме и не в городе. Всё это — люди. Эти двое — Паоло и его жена — они чертовски разные, но в них больше искренности, чем во всех, с кем мне приходилось общаться за последние три месяца». И в этот момент ей показалось, что даже Джеймс, столь безумный и странный, казался органичным дополнением этой компании. В момент, когда смех прекратился, но эйфория лёгкого веселья ещё осталась витать в воздухе, Паоло сказал: — Рад видеть тебя здесь с твоей женой. Ева, — он с интересом взглянул на Брэдфорд. — Как вам Сицилия? — Я здесь всего пару часов, — ответила Ева. — Первое впечатление важнее всего. — Немного холодно, но, в целом, неплохо. Паоло понимающе кивнул и не стал возражать — в Сицилии уже вовсю царила зима, и сложно было бы сказать, что через каких-то несколько месяцев здешняя серость сменится на пестрящий букет из самых ярких цветов. — Это славное место. У вас ещё будет время осмотреться. Вы же не собираетесь укатить через пару дней из-за твоих «дел, что не терпят отлагательства»? — На ближайшие несколько недель у меня нет настолько колоссальных планов, — сказал Джеймс. Де Лука широко улыбнулся и, положив руку на плечо Мориарти, изрёк: — Запомни этот момент, Джеймс, и можешь считать, что прямо сейчас ты забываешь о своём сотовом и начинаешь жить, а не существовать в своём виртуальном криминальном мирке. Со стороны могло показаться, что эти двое — давние друзья, которым просто посчастливилось встретиться впервые за долгое время, но где-то на подкорке Ева всё же понимала: у таких, как Джеймс, нет друзей. Люди для них — лишь средство для достижения цели. Сейчас Ева уже точно могла отнести к подобным «средствам» Клемана, Трумана и Беатрис. Все они удостаивались компании Мориарти, могли дерзить с ним и проявлять характер, да только самому Джеймсу было на это плевать с высокой колокольни. Общение с этими людьми на контрасте с Де Лукой казалось формальным перебрасыванием фразами. — Ты очень славно очертил границы моей профессии, Паоло, — и в этих словах было куда больше сарказма, нежели закономерной злобы, что, так или иначе, была проявлением доминирующей натуры Мориарти. Их беседа не продлилась и десяти минут: Де Лука только и успел, что спросить у Джеймса и Евы о том, как они добрались, когда его телефон разразился трелью и не умолкал до того момента, пока Паоло со вздохом не встал с кресла и пошагал к коридору. Фелис несколько секунд смотрела ему вслед, после чего, словно ошпаренная, она одёрнула себя и виновато взглянула на Еву. — Боже, о чём я только думала! Вы, наверное, чертовски устали. Не хотите увидеть свою комнату? Сандра проводит вас. Фелис развернулась на пол-оборота и нажала на едва заметную коричневую кнопку на стене меж окнами. Спустя считанные минуты на террасу зашла молодая горничная. Она выглядела немного сконфуженной, глядя на Еву и Джеймса. — Sì signore De Luca. — Сандра, проводи наших гостей в их комнату. — Sì, — она согласно кивнула. — Пройдёмте со мной. Белокурая девушка была немногословной — её акцент и ломаная речь давали понять, что в английском она не так хороша, как сами хозяева дома. К комнате пришлось идти коротким коридором, минуя большой холл и каменную лестницу, что вела на второй этаж. Проходя вдоль виллы, Ева замечала множество современных картин, что резко контрастировали с античным экстерьером дома. Внутри поместье казалось грандиозным уголком функционализма — из него словно выветрились излишние пафос и пышность, оставив лишь лёгкий налёт вычурности, который вовсе не резал глаз. Наблюдая за тем, как сменяются полотна на стенах, дополняя интерьер комнат, Ева не обратила внимания на одну весьма важную деталь. Только оказавшись перед заветной деревянной дверью и услышав «Ваша комната», она будто вышла из короткого летаргического сна. У них была одна комната на двоих. Больше никаких спасающих стен, никакого необходимого расстояния. В этом месте они с Джеймсом — муж и жена, и им не стоит рушить эту красивую сказку. Однако Еве на секунду стало плевать на всё. Она рвалась спросить, а где же её комната, где место её личного покоя и уединённых бесед с самой собой. Всматриваться в обстановку спальни никак не хотелось, да и зачем — успеется. Пока стоит принять тот факт, что на ближайшее время («Несколько недель — так он сказал») им придётся мириться с компанией друг друга в этом тесном помещении. Возможно, комната вовсе и не была столь маленькой, но сейчас, когда за Сандрой закрылась дверь и Ева осталась наедине с Мориарти и собственным голосом в голове, что кричал: «Да пошло оно всё к чёрту», это помещение сузилось в её воображении. Блёклые стены словно сдвинулись, оставив так мало места, что едва хватало пространства для воздуха. — Может, стоит… — Ева едва могла заставить себя говорить, осматривая комнату, — остановиться в отеле? — Что-то не так? — невозмутимо спросил Мориарти, взирая на двуспальную кровать. — Ну… — протянула Ева, — я полагаю, что мы оба понимаем, что именно здесь не так. Без шуток, Джеймс, я… — Это вполне закономерно, — пожал плечами Джеймс. — Муж и жена не спят в разных комнатах. Еве хотелось истерически рассмеяться от всей нелепости ситуации. Раньше она даже не задумывалась о таких бытовых мелочах, воспринимая их игру в супружескую пару, как чистой воды показательный спектакль — такой себе отвлекающий манёвр, что притупляет бдительность. Обычно всё заканчивалось парой фраз и взглядов, но сейчас Ева понимала, что игра в гляделки закончилась, и их представление вышло на совершенно новый уровень. Ей отчаянно не хватало сейчас той старенькой пачки «Бенсона», что сгорела вместе с её квартиркой в Ричмонде. Ева скептически взглянула на Джеймса, ожидая от него хоть какой-то здравой мысли, что могла бы разрешить их проблему. Но Мориарти лишь безразлично молчал, а потому она вспомнила последний имеющийся в её запасе аргумент: — Да, ты прав, Джеймс, но мы — не муж и жена. Формально — возможно, но фактически… — Они думают иначе, — заключил Мориарти. — Просто не воспринимай это, как нечто… — Я не воспринимаю это никак, — резко сказала Ева. — Уж поверь, Джеймс, — она ещё на несколько секунд уставилась на вид из окна, после чего громко вздохнула и взглянула на Мориарти. — А теперь давай решим все бытовые вопросы, чтобы не возвращаться к ним впредь. — О чём ты? «Он серьёзно не понимает?» — подумала Ева, глядя на Джеймса, что проявлял крайнюю степень безразличия к сложившейся ситуации. Он присел на одно из кресел и достал ноутбук, намереваясь закончить пару начатых дел, чтобы не отвлекаться на них в ближайшее время. Сам Мориарти прекрасно понимал, что их маленький отпуск в поместье Де Луки продлится недолго — ровно до того момента, когда конфликт интересов с общественностью не достигнет своего пика, а уж тогда ему понадобится всё время и силы, чтобы покончить с этим. Паоло сколько угодно мог распинаться о желании увидеть старого товарища — ситуация на Сицилии говорила сама за себя. Ева села на соседнее кресло, и Мориарти какое-то время даже не замечал её, пока Брэдфорд не заговорила: — О, Джеймс, я о том, кто будет спать на кровати. Она, безусловно, большая, но, не думаю, что нам кто-то даст её распилить. Мориарти покосился на Еву и с искренним непониманием спросил: — Это настолько важно? — Для меня — да. Я ценю личное пространство, — Ева в который раз обвела взглядом их комнату, остановившись на кровати. — К тому же, мне хотелось бы знать, где предстоит провести ближайшие несколько ночей. — Можешь располагаться там, где тебе угодно, — бросил Мориарти, не отрываясь от работы. За экраном ноутбука Джеймс не заметил сконфуженного взгляда Евы. — Тебе действительно всё равно? — спросила она. — Абсолютно. — О’кей, — Ева удобно устроилась в кресле, закинув ногу на ногу. — Тогда, может, поговорим о твоих друзьях? — О ком? — на лице Мориарти отразилось явное отвращение. Он не принимал понятия «друг», поскольку этот пережиток детства просто не имел места в его жизни. — О Де Луке и его жене, — объяснила Ева. — Они не мои друзья. — А кто тогда? — Удачные деловые партнёры. — Ну да. Ева сама не до конца понимала, почему завела этот разговор. Возможно, её попросту раздражало молчание, в котором рождались совершенно не радостные мысли, но более вероятным объяснением было простое человеческое любопытство. — Ева, — Мориарти прикрыл ноутбук и взглянул на неё, — мне кажется, ты переоцениваешь значение слова «друг». — С чего бы это? — То, что сейчас называют пошлым и весьма образным словом «дружба», на проверку оказывается обычным бизнесом. Все мы ищем заведомо выгодное окружение, которое в дальнейшем сможет помочь нам. Выгода — в ней всё дело. Циничные речи Мориарти довольно давно укрепились в списке привычных вещей для Евы. Ей льстила мысль, что у этого человека мало слабостей, — это значит, что его сложнее сломить и, что немаловажно, с ним безопасно работать. Нет риска, что Джеймс поддастся магии момента и предаст свои принципы. Такое почти невозможно. В прочем, они давно уже не болтали на столь далёкие от их реальности темы. На это попросту не было времени из-за чертовски динамичного потока проблем, что накрыл их обоих в последние несколько месяцев. — А как же общение? — продолжила свой расспрос Ева. — Выгода, попытка избавиться от скуки — всё зависит от ситуации и человека. — Альтруизм? — Старая сказка. Ева покосилась на увлечённого своими причудливыми мыслями Джеймса и тихо рассмеялась. Его глаза немного покраснели от беспрерывной работы за компьютером, мелкие морщинки вокруг них стали глубже, а на лице отпечаталась усталость. Наблюдая за столь умиротворённой картиной в лице спокойного молчаливого Мориарти, Ева изрекла: — Боже, да ты тот ещё пессимист и циник. Как ты только заимел себе такое окружение, как Де Луки? — Если бы нам не было ничего нужно друг от друга, вряд ли мы бы заговорили когда-то. — Выгода? — Ева уже знала ответ на свой вопрос. — Именно. — А что насчёт чего-то высшего? — Мориарти в ответ лишь брезгливо скривился. — Ты не веришь в любовь? Взгляд Евы говорил: «Это всего лишь неудачная попытка пошутить», — но в душе она искренне хотела, чтобы их разговор не был закончен на этом глупом вопросе и Джеймс хоть как-то ответил на него. — Сантименты — это слабость, что неизбежно ведёт к поражению, — сказал он после небольшой паузы. — Одна моя покойная клиентка уже доказала это. — Ключевое слово здесь — «покойная». — Формально покойная, — уточнил Джеймс. — Почти, как ты. Разница лишь в том, что она мне больше не нужна, а потому на её дальнейшую судьбу мне плевать. Возможно, сейчас её тело уже разлагается где-то в сточной канаве. — Так ты презираешь любовь и все эти… сантименты? — спросила Ева. –Тогда, как ты уверен, что человек вроде Де Луки, знающий тебя предельно хорошо, поверит, что вдруг, ни с того ни с сего, ты решил обзавестись женой? — Паоло видит во мне то, что он хочет видеть. В этом его проблема. Ему хватает пустых слов и этого дешёвого представления, чтобы убедиться в чём-то. Плюс ещё в том, что он верит во все эти сантименты. — А ты и рад подсунуть ему эту пилюлю в красивой обёртке, — Ева вовсе не рассчитывала, что её слова прозвучат так резко. Она ощущала лёгкую иррациональную досаду, и это едва ли нравилось Мориарти. — Что тебя смущает? — Они верят тебе. — Мне верят все до определённого момента, — сказал Джеймс. — И Де Лука — не исключение. Суть лишь в том, что именно я определяю, когда наступит этот момент. — Суть чего? — спросила Ева. — Власти, — ответил Мориарти. День близился к закату, но Ева даже не решилась разобрать собственные вещи. На улице уже изрядно похолодало, поднялся сильный ветер, и изо окна было видно, как большие штормовые волны поднимаются над водной гладью, разбиваясь о скалы. Налитые водой тучи так и норовили хлынуть на город стеной из дождя. Ближе к вечеру начался ливень, и Ева заворожено наблюдала за тем, как редкие капли воды превращаются в бесконечный громкий поток. Она совершенно не заметила, как молчаливый Джеймс тихо покинул комнату, уйдя к Паоло. Когда ливень поутих, а округу объяла тьма, Ева всё же оторвалась от своих мыслей и оглянулась. Комната была пуста. В тот момент Ева подумала, что неплохо было бы сменить одежду на нечто более удобное и принять душ. С этими мыслями она отправилась к стоящему у стены чемодану, но, не успев сделать и пары шагов, замерла, услышав тихий стук в дверь. — Ева, ты здесь? — донеслось с той стороны. — Это Фелис. Ева побрела ко входу и открыла дверь, впустив в комнату холодный поток коридорного воздуха. Фелис стояла на пороге, и Ева на миг застыла, пытаясь понять, что же в ней изменилось. Она казалась ниже без каблуков и слегка поникшей в тусклом свете коридорных ламп. — Что-то случилось? — спросила Ева. — Я шла ужинать. Подумала, что ты тоже должна была хорошенько проголодаться за то время, что вы здесь. Не хочешь присоединиться? Ева размышляла всего несколько секунд — именно столько времени ей понадобилось, чтобы наплевать на желание распаковывать вещи. — С удовольствием, — сказала она с лёгкой улыбкой. Закрыв за собой дверь, Ева побрела вслед за Фелис к столовой, размышляя о том, какая чертовски плохая погода разразилась на улице.

***

За окном вовсю барабанил дождь, когда Тони Фальконе сидел в своём тёмном кабинете, изучая последние отчёты логистов. Статистика ухудшилась, и это смутило его куда больше той аварии на трассе возле Милиоти, что отрезала для них знатный участок пути перед Палермо. С поставками творилось форменное безумие, и Тони Фальконе уже точно знал виновника всего этого коллапса. Его тощая фигура сгорбилась над массивным дубовым столом, на высоком лбу выступила испарина, а длинные русые волосы то и дело спадали на глаза. Тонкими костлявыми пальцами он водил по строчкам со статистическими данными, помечая для себя особо проблемные моменты. Рудники на западе приостановили работы по добыче строительного камня в связи с недавним штормом, из-за чего поставки сократились на три процента. «East Ways» терпела сезонные проблемы, и это, впрочем, не было столь печальным событием, если бы Тони Фальконе не имел других, более глобальных проблем. Он всё никак не мог сосредоточиться на цифрах и вычленить из целой прорвы информации нужные для себя сведения — мысли уносились далеко за стены его офиса. Он вышел на тропу войны, и путь его был опасным. Почему-то, глядя на разразившуюся бурю, Фальконе вспоминал прошлое. Он видел себя ещё ребёнком — крохотным худеньким мальчишкой лет десяти, что бежал под дождём с зажатым под курткой конвертом. Он преодолевал крутой подъём, глотая скатывающуюся по лицу воду и, не смотря на свой нелепый вид, чувствовал себя невероятно важным в этом большом и жестоком мире. Дойдя до высокого забора, малыш-Тони встал на цыпочки и нажал кнопку звонка. Кутаясь в свою куртку, он стоял перед высокой металлической дверью и смотрел на то, как большие капли скатываются по отполированной поверхности. Тони боялся, что перепутал дом или не застал никого из хозяев. Он уже представлял, как видит привычного сварливого отца, что вечно недоволен своим слабым неумёхой-сыном, когда ворота распахнулись, и за ними показалась высокая фигура парня. Он казался ему куда выше и старше — словно один из тех, кто в школе брезгливо называл Тони малолеткой. Парень стоял под зонтом и ошарашено смотрел на промокшего до нитки Фальконе. — Умереть хочешь? — спросил он ещё по-детски тонким голосом. — Чего? — Тони думал, что ему послышалось. Он смотрел на парня с высоты своего роста и понимал, что выглядит сейчас, как крыса, что вылезла из водостока, — тощий, промокший до костей, в ботинках, наполненных грязью и водой из луж. Тони стало так стыдно, что он захотел всучить парню конверт и сигануть обратно, не взирая на дождь. — Ступай под зонт, а то откинешься здесь от пневмонии. В голосе парня звучала невероятная для его возраста властность и убедительность, которые толкнули Тони стать рядом с ним под зонт и пошагать к большой античной вилле. — Ты — Тони Фальконе, да? — спросил он. — Сын сеньора Фальконе? — Да, — Тони согласно кивнул, стирая влагу с лица. — А ты? — Паоло. С тех пор много воды утекло, и Тони не раз успел поразмыслить о своём прошлом. Он то и дело думал, что вопреки детскому голосу и смазливому лицу Де Лука уже тогда имел над ним влияние. Он был немногим старше, но обладал лучшей хваткой и своей коронной харизмой, которой через долгие годы он поразил всю чёртову Сицилию. Попытки сражаться с ним казались безумием до тех пор, пока Фальконе не нашёл себе достойного союзника. Он уже давно отставил отчёты логистов и лишь изредка поглядывал на исписанные страницы, чтобы напомнить себе, что, кроме всего прочего, всей этой грязной публичной войны между ними с Де Лукой — оставалась работа, которую нужно было сделать. Мысли Фальконе оборвал внезапный стук в дверь. Он взглянул на часы и понял, что его секретарша в который раз задержалась на работе и сейчас она сообщит ему очередную «сказочную» новость. — Входите, — сказал он, садясь ровно на стуле. В кабинет зашла Перл — его молодая секретарша, которая, похоже, была последним человеком, что ещё верил в здравый рассудок Фальконе. Она частенько задерживалась допоздна в офисе вместе с самим Тони, готовя ему кофе и притворяясь, словно у неё ещё целая уйма работы и никаких домашних забот. По недавним сведениям, такие ночные переработки стоили ей наметившейся свадьбы, которая уже никогда не произойдёт. Сейчас Перл выглядела встревоженно и не решилась пройти дальше порога. В темноте её низкий силуэт был едва заметным меж двумя большими книжными стеллажами. — Синьор Фальконе, — заговорила она тихим голосом, — Лондон на линии. — Боже, почему именно сейчас?! — выдохнул устало Фальконе. — Ладно, переводи звонок. — Синьор, я могу сказать, что вас нет на месте… — Перл, просто переведи звонок, — Тони едва ли хотел быть грубым, но он слишком устал, и перспектива беседы с Лондоном его не привлекала. Через какое-то время телефон в его кабинете зазвонил, и Тони, слегка помедлив, поднял трубку. — Слушаю, — сказал он, собрав в себе остатки уверенности и сил. — Здравствуй, Тони, — послышался ехидный, слегка хрипловатый голос на той стороне провода. — Как наши дела? — Пока всё так, как мы и планировали. Его враньё звучало убедительно разве что для самого Фальконе. Голос в трубке — хриплый бархатный баритон — выбивал из него всякий талант лгать. Тони не знал ничего — ни конкретного рода занятий, ни возраста, ни даже настоящего имени собеседника, от чего ощущал себя воистину жалким. Он уповал на власть и связи этого человека, ведомый банальной жаждой мести, и совершенно не заметил, когда их сотрудничество превратилось в завуалированную форму манипуляции. — А, по-моему, всё не так уж и хорошо, — от этих наполненных злобой слов Фальконе передёрнуло. — Авария на трассе — это плохо, Тони. Очень плохо. — Я не мог этого предвидеть. Я не думал, что Паоло на такое способен. Он знал, что этот мужчина не терпит оправданий, но Тони говорил правду — он совершенно не рассчитывал на то, что Паоло Де Лука, этот чёртов пацифист, решится на ответные действия. — А что ты думал, Тони? Полагаю, твои инфантильные мозги пора вправлять. Паоло Де Лука больше не твой дружок детства. Он враг. — Да, я это понимаю, — смиренно ответил Фальконе. — Ни черта ты не понимаешь! — резко воскликнул мужчина. Следующие несколько секунд в трубке была абсолютная тишина — неслышно было даже дыхания или помех, что так часто прерывали международные звонки. Затем уже порядком осточертевший ехидный голос заговорил вновь. — Нервы ни к чёрту, — словно оправдываясь, изрёк он. — Они на месте, Тони? — За его передвижениями сложно уследить, но… — Я спросил: они на месте, Тони? — повторил с напором мужчина. — Да. — Прекрасно. Тогда всё немного лучше, — его голос звучал на пол тона выше, словно и не было той злобы, что сквозила в каждом его слове. — Как прозаично, что люди попадают в свои же ловушки… Тони с отвращением слушал эту радостную тираду, глядя на то, как в свете настольной лампы на весу подрагивает его ладонь. Ему всё больше хотелось прекратить этот разговор, но, зная своего собеседника, он даже не мог представить последствия от такого опрометчивого решения. — Что делать дальше? — спросил Фальконе хриплым голосом. — Сидеть ровно и не рыпаться. Пропаганда здорово работает, так что никто не удивится моему маленькому подарку на Новый Год для Паоло Де Луки. Твоя задача — увести от себя подозрения перед прессой. — Я понял, — сказал Тони. — А что делать с вашим планом? — Вы обустроили склад? — Да. — Хорошо. Пока это всё, — в трубке послышалось тихое шипение, и голос мужчины на миг утих. Фальконе полагал, что звонок прекратился, и он уже собирался потянуться к кнопке сброса, когда голос заговорил вновь. — Будь на связи, Тони. У нас ещё много работы, — он отключился быстрее, чем Тони успел попрощаться. В кабинете витал тёплый тяжелый воздух, наполненный пылью и лёгким амбре отчаяния. Тони Фальконе всё смотрел на то, как дождь большими потоками изливается на Сицилию, и думал о том, как будет исполнять свою часть самого опасного в его жизни уговора. Послышался хлопок двери — Перл ушла домой, в свою пустую квартирку на окраине, так и не дождавшись того, когда он её отпустит. Её шаги в коридоре утихли, и Фальконе резко откинулся на спинку стула, устало прикрывая глаза.

***

С приездом в Палермо Ева всё реже следила за календарём, а потому едва ли понимала причины всеобщей суеты. В последние несколько дней на вилле творилось форменное безумие — тихая уютная обитель на утёсе превращалась в огромный улей, объятый блестящей мишурой и гирляндами. Казалось, только Паоло и Джеймс, которые всё чаще застревали в кабинете, оставались поодаль от всего этого действа. Ева, впрочем, даже не пыталась вмешиваться в затеянную Фелис подготовку к Новому Году. Ей хватало наблюдать по утрам за тем, как пара горничных перевешивают гирлянды из одного конца комнаты на другой под чутким руководством Де Луки. — Мне кажется, ты немного увлеклась, — сказала ей однажды Ева, на что Фелис лишь пожала плечами и ответила: — Мы не были здесь на Рождество. У Паоло даже тогда нашлась куча дел, так что, можно считать, что я сейчас немного компенсирую. — Так тебе не хватало всего этого? — Ева взглянула на украшенную комнату. — Да, наверное. Ева вспомнила этот разговор, глядя на дату в календаре. 30 декабря. На острове было сухо в последние пару дней. После жуткого ливня шла целая череда солнечных дней, которые самой Брэдфорд напоминали некое подобие затишья перед новой бурей. И едва ли это было связано с погодой в этих краях. В последнее время прекратились практически все митинги и демонстрации, которыми последнюю неделю гудела вся Сицилия. Это было немного странным явлением, которое слегка напрягало Еву. Она каждое утро пробегалась глазами по строчкам новостных сводок, пытаясь найти информацию о новых конфликтах протестующих, но там не было ничего, кроме прогнозов погоды и заметок о проблемах на местных каменоломнях. Сейчас Ева в который раз открыла сайт местных новостей и с жаждой пролистала пару страниц со статьями. На Сицилию надвигался холодный северный фронт, что уже охватил всю территорию Италии; на Пьяцца Претория намечался новогодний фестиваль, который, похоже, имел все шансы провалиться в этом году. Ну, а больше заметок, хоть как-то связанных с Палермо, на сайте не было. Глянув ещё раз на новости годичной давности, что всё ещё висели в ТОПе рядом со статьями про митинги, Ева отложила планшет. Когда она оторвалась от мерцающего экрана, то увидела сидящую перед собой Фелис, которая с улыбкой смотрела на неё. — Ты так увлеклась, что я не стала тебя отвлекать, — сказала она. — Было что-то интересное?— Фелис глянула на планшет. — Нет. Сплошная чушь. — Печально, — вздохнула Фелис. — Слушай, Ева, сколько ты уже здесь? Вопрос был слегка неожиданным, из-за чего Брэдфорд на миг впала в лёгкое замешательство. Она глянула на Фелис, призадумалась и ответила: — Дня три. — Именно, — Фелис развела руками, вскинув брови, и эти невинные жесты сделали её на пару лет моложе. — Три дня — и ты так и не была в городе. — Сейчас не лучшее время, чтобы бесцельно гулять по улицам, — сказала Ева. — Чушь, — Фелис фривольно махнула рукой. — Всё утихло, на улице отличная погода, а мне чертовски нужна твоя помощь, так что ты идёшь со мной. Она резко поставила ладони на стол и отодвинулась вместе со стулом назад. Решительность Фелис слегка обескуражила Еву. — Куда? — спросила она в замешательстве. — Есть несколько магазинов в городе, куда я уже давно собираюсь зайти, — сказала Фелис, вставая со стула. — Это антикварные лавки и небольшие семейные заведения, думаю, тебе там понравится. Ева всё ещё сидела на стуле, наблюдая за тем, как Фелис медленно отдаляется от неё в темноту коридора. На выходе из террасы она замерла и развернулась в пол-оборота, сказав: — Возражения не принимаются. Собирайся, жду тебя через пятнадцать минут в холле, — и в этот момент Ева с радостью поняла, что у неё совершенно нет никакого выбора. Они выехали до обеда, пока над Палермо ещё не сгустились тучи, а в местных магазинах только-только начал зажигаться свет. Их авто пересекало узкие улицы города, минуя живописный прибережный Монделло с его трёхэтажными домами, которые проносились за окнами вереницей из ярких пятен. Фелис петляла закоулками, не глядя на округу. Это были строго выверенные движения, каждое из которых было заучено ею за годы жизни в этом городе. Она рассказывала, как впервые гуляла улицами Палермо и заблудилась в трёхстах метрах от дома, просто свернув не в ту сторону. Тогда она впервые пообщалась с местными людьми — рыбаками, что держали свою небольшую лавку в их районе, — и поняла, как близко ей здешнее окружение. Выкручивая руль вправо, Фелис взглянула на один из указателей и сказала: — Мы почти на месте. Их машина затормозила за сто ярдов возле низкого коричневого дома с невзрачной деревянной вывеской: «Лавка Гори». Ева вышла из машины и стала у небольшой каменной лестницы, дожидаясь Фелис. Она смотрела на высокие витрины, за которыми были выставлены антикварные тумбы, высокие посеревшие торшеры, резные шкатулки с гравировками и бессчётное количество другой старинной утвари, что была отполирована и, местами, отремонтирована для того, чтобы послужить ещё одному поколению. Если Ева и ощущала лёгкую нерешительность перед входом в магазин, то в Фелис её не было вовсе: она прошла мимо застывшей Брэдфорд и открыла деревянную дверь. Послышался лёгкий звон музыки ветра, что висела над одной из витрин. Ева перешагнула порог лавки, вдыхая пыльный воздух. Здесь пахло старыми книгами и кофе — идеальное сочетание для такого места. Внутри было темно и тесно из-за невероятного количества стендов и стеллажей с антикварными товарами. По правую руку Ева заметила большой старинный манекен, что держался на высокой металлической ножке. Позади него проглядывали висящие на стене гитары, а у подножья примостился небольшой трёхколёсный велосипед, который теперь служил весьма оригинальной подставкой под цветы. Слева у стены были целые полки виниловых пластинок, рассортированных по алфавиту, словно библиотечные книги. Рассматривание этого маленького царства прошлого оборвал хлопок двери. Ева взглянула в дальний угол лавки, откуда донёсся этот звук, и увидела там низкого мужчину — с седыми, как снег, волосами, в тёмной одежде, что отдавала стилем 40-вых годов, он просто превосходно вписывался в эту атмосферу. В руках у него была увесистая картонная коробка, которую он весьма ловко взгромоздил на прилавок. — Фелис, ты как раз вовремя, — сказал он. — Ты нашёл их? — спросила Де Лука, подходя к прилавку. — Выкупил у одного балбеса из Неаполя. Можешь убедиться, что все целые, — он раскрыл коробку, и Ева увидела завёрнутые в газетную бумагу предметы с мягкими очертаниями. Фелис взяла в руку один из свёртков и раскрыла его. Под слоем тонкой бумаги оказался зелёный стеклянный шар, украшенный россыпью белых звёзд. На его верхушке был металлический колпачок с петлёй прозрачной лески. Это была весьма искусно сделанная елочная игрушка. — Мне стоило большого труда доставить их сюда, не разбив по пути. — Как тебе? — тихо спросила Фелис у Евы, показывая ей игрушку. — Красиво. — Это нечто. Спасибо, Марко, — сказала она продавцу с улыбкой. — Можешь запечатать эту коробку? — Конечно. Когда продавец ушёл в свою подсобку, забрав с собой коробку игрушек, Фелис развернулась и зашагала вдоль длинных стеллажей с карманными часами. — Мне всегда нравились такие места, — заговорила она, остановившись перед высоким зеркалом. — То и дело из кучи антикварной дребедени находились действительно невероятные вещи. Тебе здесь не нравится? — этот вопрос выдернул Еву из раздумий, и она слегка стушевалась. — Предпочитаю избавляться от прошлого, а не хранить его. — Правда? — невозмутимо спросила Фелис. Похоже, ответ Евы её нисколько не задел. — Возможно, это и правильно. Мне всё это напоминает о детстве. Я провела его в отцовской усадьбе в маленьком городке под Миланом. Там всегда было полно старинных вещей со своей историей, и до того времени, как пойти в школу, мы с сестрой умудрились разломать добрую треть из них. На устах Фелис застыла лёгкая улыбка. Де Лука всё смотрела на прилавок с часами, невесомо касаясь пальцами стекла. Ева заметила лёгкую досаду в её взгляде. Она не так уж и много знала о прошлом этой девушки. Из того, что ей рассказала сама Фелис, она родилась в Милане, выросла там, окончила школу и институт, после чего, рассорившись со своими родителями, укатила в Штаты к старшей сестре Франческе, где и познакомилась с Паоло. Глубины детских воспоминаний Де Луки были для Евы неизвестными. — Ностальгируешь здесь? — спросила она, подходя к стеллажу. — Немного, — ответила Фелис. — Эти игрушки… Когда-то такими я украшала семейную рождественскую ель. Она словно оправдывалась, и Ева, наконец, осознала свою главную ошибку. Она совершенно не заметила, как все эти потёртые пыльные монокли, виниловые проигрыватели, ретро-джук боксы и прочая утварь, которой была обставлена лавка, были важны для Фелис. Ева ещё раз взглянула на стеллаж, после чего сказала: — Я не осуждаю тебя, Фелис. Просто для меня прошлому лучше оставаться забытым. — Я надеялась, тебе понравится здесь. — Это чудесное место, — Ева максимально искренне улыбнулась. — Когда-то у меня тоже была навязчивая потребность выискивать в куче старинного хлама что-то стоящее. Я занималась этим в любую свободную минуту. Мой бывший жених называл меня «антикварным маньяком», — Фелис обменялась с Евой короткими взглядами, после чего они тихо засмеялись. Спустя несколько минут, из кладовой вышел Марко, держа в руках запечатанную коробку. Фелис расплатилась с ним и попросила донести игрушки до машины. Погрузив коробку на заднее сиденье, Марко учтиво поблагодарил Фелис за то, что не забывает о его лавке и пожелал им хорошего пути. В тот день они с Де Лукой посетили ещё несколько небольших магазинов интерьера, где купили пару концептуально странных гирлянд и нечто, отдалённо напоминающее Еве подставку для елки. По дороге им удалось на полчаса заскочить в исторический центр, глянуть на врата Порта Нуова и Палатинскую Капеллу, которые Фелис назвала «достопримечательностями для туристов». В центре Ева успела рассмотреть лишь большую концентрацию церквей, которые встречались буквально на каждом углу, и обилие туристов, которые разгуливали по украшенным праздничными огнями улицам. К трём часам, когда все дела в списке Фелис были сделаны и они с Евой смогли остановиться в небольшом ресторанчике в Кастелламаре, над городом уже успели сгуститься серые тучи, а ветер заметно усилился. — Не знала, что у тебя был жених до того, как ты встретилась с Джеймсом, — сказала Фелис, когда они уже сделали заказ. Ева сконфуженно взглянула на неё, пытаясь понять, к чему была сказана эта фраза. Фелис ещё какое-то время всматривалась на широкую набережную, что тянулась по ту сторону дороги, словно не замечая кого-то ещё за столом. Затем она медленно перевела свой взгляд на Еву и сказала: — Ты вспомнила о нём утром в «Лавке Гори». Сперва я подумала, что ты оговорилась… Это можно было назвать излишним любопытством, но Ева понимала, подобная пытливость — всего лишь одна из множества черт Фелис, и ей ничего не стоит утолить жажду этой девушки к подробностям. Она провела прекрасный день в её компании и в какой-то момент поняла, что давно уже не наслаждалась временем так, как в компании Фелис. В благодарность Ева была способна ответить на её вопрос. — У меня действительно был жених, — заговорила она. — Его звали Эдвард. Милый адвокат Эдвард из маленького городка в Корнуолле. Он слишком любил свою работу и не мог терпеть мою. — Твою работу, в смысле… — Фелис так и не закончила свой вопрос. Ева уже знала, что её заинтересовало. — Я работала с Джеймсом в то время, когда мы с Эдом встречались. Мне приходилось большую часть своего времени проводить в Лондоне, что весьма плохо сказалось на моей будущей супружеской жизни. В конце концов, я просто ушла, — «Сбежала», — исправила она себя мысленно. — И всё было кончено. — Кем ты работала у Джеймса? — Я неплохо разбираюсь в картах и гео данных. В какой-то момент я просто понадобилась ему, и он нанял меня… — Ева не успела закончить фразу, когда где-то вдали послышался оглушающий шум, подобный тому звуку, с которым большая бетонная плита валится на землю. Сперва Брэдфорд подумала, что это лишь причуда её воображения, но затем, взглянув вверх, она увидела, как над их головами раскачивалась подвесная люстра. Машины замерли на улице, люди выходили из них и всматривались куда-то вдаль. Даже немногочисленная публика в полупустом ресторане встревоженно перешёптывалась, глядя на окна. Посмотрев на Фелис, Ева увидела тревогу, отразившуюся на её лице. — Что это было? — шепнула Де Лука. — Ты слышала это? — Да, и я не знаю… На улице раздался вой сирен, и, спустя мгновение, дорогой пронеслись две пожарные машины. «Это был взрыв», — послышалось из глубины ресторанного зала. Ева не стала дожидаться того момента, когда опасения неизвестного ей мужчины подтвердятся, а потому резко наклонилась к Фелис и тихо сказала: — Нужно убираться отсюда. — Что? — Ты меня слышала, — раздражённо рыкнула Ева. — Быстро. — Х-хорошо, — ответила она дрожащим голосом. На негнущихся ногах Фелис последовала за Евой, то и дело оглядываясь по сторонам. Они выбежали из ресторана в тот момент, когда из-за угла выехала машина скорой помощи, нарушая мёртвую тишину гулом сирены. Ева схватила ошарашенную Фелис за руку и потащила к машине. В авто Де Лука вновь застыла, словно изваяние, глядя вперёд. Ева больше не могла ждать, а потому громко крикнула: — Езжай, какого чёрта ты тормозишь?! — Прости, я… — она запиналась на каждом слове, пока трясущимися руками заводила машину. — Успокойся, прошу тебя, — уже гораздо спокойнее попросила Ева. — Заведи машину и выезжай на дорогу. Крепко сжав руль, Фелис закрыла глаза, сделала несколько глубоких вдохов и выехала на пустынную дорогу. Несколько кварталов они ехали вдоль набережной до того самого момента, пока вдали вновь не послышался звук сирен. Фелис резко выкрутила руль влево и съехала на небольшую мощёную дорогу. Она молча крутила баранку, сосредоточившись на дороге, пока Ева усердно искала новости о взрыве. Поисковик выдавал статьи об авариях на рудниках годичной давности и больше ничего. Поняв абсолютную бесполезность этого занятия, Ева принялась звонить Мориарти. Он должен был знать, что происходит в этом чёртовом городе. Но Джеймс не отвечал, и это заставило уже Еву изрядно понервничать. Она написала ему пару сообщений, после чего отбросила свой телефон в сторону и обратилась к Фелис: — Паоло не звонил? — Нет, — ответила она. — Я пыталась набрать его, но он не отвечает. — Ладно, — выдохнула Ева, потерев глаза. — В любом случае, мы едем к вам домой. Там безопаснее всего. — Ты думаешь, это как-то связанно с Паоло? С теми митингами? — Фелис встревоженно взглянула на Еву. Её тело пробивала лёгкая дрожь от волнения, а нога всё сильнее вдавливала педаль газа. Они уже давно превысили допустимую скорость, и Фелис точно знала, что дома её будет ждать целая стопка штрафов от дорожной полиции, но ей было откровенно плевать. Улицы были пустыми — ни машин ни людей — словно весь город в один миг вымер. — А ты не находишь странным тот факт, что самые масштабные протесты на Сицилии вдруг взяли и прекратились? — отозвалась Ева. — Словно затишье перед бурей. Вас готовили к этому — все эти митинги, билборды, листовки были чем-то вроде обучения, а вот сейчас уже началась настоящая игра. В словах Евы было достаточно убедительности, чтобы Фелис в них поверила. Она ничего не сказала в ответ, сосредоточившись на дороге, и Брэдфорд была благодарна тому, что в этот момент её любопытство не дало о себе знать. Ева не была уверена ни в чём, она понимала, что сейчас не слабо паникует и действует буквально по наитию, ведь никаких официальных сведений о взрыве нет, однако она осознавала всю опасность ситуации и полагала, что, в любом случае, им обеим будет гораздо лучше в стенах виллы. Всё, что она теперь могла делать, это нервно проверять свой сотовый на наличие входящих сообщений от Джеймса. За окном показались высокие серые скалы, и уже через двести ярдов их машина повернула направо, заезжая на витиеватый подъём. Еве немного полегчало, когда она увидела фасад виллы — целый и неповреждённый. Всё это время она боялась лишь того, что взрыв произошёл не где-то вдали, а здесь — в самом доме. Но всё было спокойно. На въезде во двор их встретил швейцар, что предложил загнать машину в гараж. Фелис ткнула ему в руки ключи и побрела вместе с Евой в дом. Когда они перешагнули порог виллы, Ева тут же двинулась в их с Джеймсом комнату, в то время как Фелис пошла в кабинет мужа. Минуя лестничный пролёт и длинный коридор, Ева думала лишь о том, что ей нужно найти Джеймса, нужно поговорить с ним и выяснить всё. Они пересеклись у самой двери — Мориарти как раз выходил из комнаты, накинув на себя пальто. Увидев его, Ева едва сдержалась от радостного возгласа. — Я искала тебя, — сказала она. — Ты не отвечал на звонки. — Здесь какие-то проблемы со связью, — объяснил Джеймс. — Где вы были? — Мы поехали в город. Фелис нужно было купить кое-что к Новому Году. — Ты слышала взрыв? — спросил Мориарти. — Да. Что это было? Еве казалось, что она всё ещё на волне эмоций — адреналин внутри бурлил с невероятной силой, заставляя сердце стучать быстрее. Сложно было стоять на месте, а потому Брэдфорд то и дело переминалась с ноги на ногу, ощущая, как напряжение постепенно отпускает тело. — Что-то взорвалось на стройке завода, — ответил Джеймс. — Судя по всему, это не утечка газа, а взрывчатка. Он сказал то, что она и ожидала услышать. Большинство опасений подтверждалось, и это совершенно не нравилось Еве. Она вспоминала то, что ранее сказала Фелис, и подумала, что даже вопреки своей панике глубоко внутри она понимала, что же происходит в этом городе. — Вы поедете туда? — спросила Ева. — Нет. Мы едем в офис. Нужно подготовить Де Луку к пресс-конференции и продумать план действий. — Ты знаешь, кто сделал это? — Нет. Пока нет, — Джеймс взглянул на сотовый. — Ева, у меня нет времени, просто запомни, что завтра, когда там всё расчистят и погасят огонь, нам нужно будет поехать на стройку. — Нам? — Ева с непониманием взглянула на Джеймса. — Ты нужна мне там. Она ожидала увидеть в его глазах привычную долю лукавства, но Мориарти говорил абсолютно серьёзно. — Хорошо, — Ева согласно кивнула. — А что мне делать сейчас? — Иди, успокой Фелис. Она, как я полагаю, сейчас на взводе. Я буду поздно, так что не стоит меня ждать. — Ладно. Он ушёл так быстро, что Еве на миг показалось, словно здесь никого и не было, — лишь она и пустой тёмный коридор. Тело пробила нервная дрожь, и это было последним проявлением напряжения, что весьма быстро ушло в глубины сознания, оставив после себя лишь лёгкую дезориентацию. Сложно было собрать мысли воедино и настроить себя на то, что следующие часы ей придётся провести в нервных беседах с Фелис. Приняв душ и сменив одежду, Ева ощущала себя гораздо лучше. Она мельком взглянула на бушующий за окном ветер и, прихватив сотовый, побрела на поиски Фелис. Дом, словно замер, он опустел, из-за чего представлялся гораздо больше. Казалось, что коридоры вытягивались и становились длиннее, а повороты заводили в тупик. Пол поскрипывал от шагов. Ева пыталась быть тише, но она начинала нервничать, когда находила очередную пустующую комнату. Фелис не оказалось ни в спальне, ни на террасе, ни в гостиной на втором этаже. Ева обошла добрую половину дома, после чего спустилась на первый этаж в надежде найти кого-то из прислуги и спросить о Де Луке. Она пересекала холл, когда увидела мелькнувший в окне силуэт. Присмотревшись, Ева поняла, что это Фелис — она стояла на террасе у парадного входа и, по всей видимости, выпускала пар с помощью сигареты. Выйдя на улицу, она ощутила, как стремительный порыв ветра прокрался под одежду и обдал холодом тело. Кутаясь в тонкую накидку, Ева подошла к Фелис и стала рядом. Де Лука тоже не обременила себя тем, чтобы прихватить верхнюю одежду, — на ней была вязаная кофта, что едва ли спасала от холода в такое время. Одного взгляда в опустевшие глаза хватило, чтобы осознать, — Паоло рассказал ей о взрыве. Ева не стала ничего говорить — она взяла из лежащей на широких перилах пачки одну сигарету и прикурила, вдохнув обжигающий дым. Фелис смерила её коротким безразличным взглядом и продолжила всматриваться вдаль. Это был один из тех моментов, когда тишина не казалась чем-то обременяющим и давящим, а холод приятно освежал, отвлекая от зациклившихся на тревогах мыслях. Никого не заботил ветер и лёгкая ледяная морось, что должна была вскоре превратиться в настоящий снегопад. Молчание оказалось заразительным, а потому Ева быстро забыла все слова, все утешительные речи, что она подготовила. Она докурила сигарету и ощутила, что её лёгкие — ранее чистые от никотина — были едва ли готовы к такому испытанию на прочность. Горло горело от дыма, и Еве захотелось выпить чего-нибудь холодного. Глянув на Фелис, она подступила на шаг ближе и положила руку ей на плечо. — Пойдём в дом. — Ещё немного… — выдохнула Фелис. — Ещё немного и ты здесь окоченеешь, — Ева коснулась её холодной кожи и едва не одёрнула руку. — Покурить можно и в доме. Тлеющий окурок полетел в пепельницу. Фелис последовала за Евой, словно безвольная кукла — без единого слова или жеста протеста. Только в доме она ощутила, насколько замёрзла. От контраста тело пробило дрожью, а кожа запылала. Ева повела её в гостиную, где усадила на диван и укутала тёплым пледом. Ей самой бы не помешала доза теплоты, а потому, обнаружив небольшую коричневую кнопку вызова прислуги, Брэдфорд без раздумий нажала её. В скором времени к ним пришла Сандра — горничная, которая когда-то показывала их с Джеймсом комнату. — Можешь принести нам две большие чашки чая и ещё один плед? — Sì, синьора, — Сандра учтиво улыбнулась. На секунду она задержала свой взгляд на Фелис и хотела было спросить, не нужно ли ей что-нибудь, но одёрнула себя и покинула комнату. Ева какое-то время смотрела ей вслед, задумываясь о том, насколько же большой этот дом и какой расторопной нужно быть, чтобы успевать домчаться сюда из противоположного его конца так быстро. От мыслей её отвлёк шорох ткани где-то сбоку. Фелис устроилась удобнее на диване, скрестив ноги, и теперь она казалась немного живее. От тепла её щеки раскраснелись, а растрёпанные ветром волосы, наконец, улеглись в некоем подобии причёски. Ева наблюдала за тем, как Де Лука постепенно приходит в себя и пыталась подобрать подходящие слова, чтобы начать их разговор. Однако ей не пришлось долго изматывать своё воображение — Фелис заговорила первой: — Давно я не чувствовала себя так паршиво. — Это с непривычки, — Ева до конца не понимала, о чём именно говорит: о сигаретах или о взрыве. — Паоло убил бы меня, узнай он, что я опять курила. — У тебя был весомый повод, — оправдание было скверным, но правдивым. Ева никогда не видела особо успокаивающей силы в сигаретах — они увечили её лёгкие, и этого было достаточно, чтобы прекратить это медленное никотиновое самоубийство. Однако в редкие моменты отчаяния Брэдфорд всё же замечала, как тело требует этот наркотик, и, порой, она поддавалась на этот призыв. Фелис смотрела на неё с недоумением — она свела брови на переносице и слегка прищурилась, выглядывая из-за большого серого пледа. Ева подумала, что сейчас она чертовски похожа на ребёнка, который пытается понять нечто не вяжущееся с его юным мировоззрением. — Ты выглядишь спокойной, — изрекла Фелис. — Одним взрывом меня не напугаешь, — Ева пыталась предать своему голосу уверенности, чтобы не было слышно той откровенной лжи, которая предназначалась для Фелис. Она чертовски взволнована, о да. Господи, да час назад она была на взводе и чуть не врезала Фелис из-за собственных нервов! Сейчас то, что происходило в городе, казалось страшным суматошным сном, который понемногу отступал. Когда пришла Сандра и принесла чай, разговор перешёл от медленного, тягучего перебрасывания фразами к более уютной, успокаивающей беседе. Фелис согрелась и сбросила с себя плед. Она умастилась, закинув ноги на диван, и медленно пила горячий чай, посматривая на Еву. — Знаешь, — говорила Фелис. — Ты права, я отвыкла от всего этого. Уже столько лет не было никаких перестрелок и взрывов, словно всё это вдруг вышло из моды. — Нет, — Ева отрицательно замотала головой, — думаю, просто Паоло умело уворачивался от чего-то подобного. Не зря же его прозвали «пацифистом». — То, что он не любит присутствие на перестрелках и разного рода бойнях, не значит, что он не готов устроить их тогда, когда это необходимо. Паоло никогда не был против насилия, он лишь считал его крайней мерой. — Думаешь, он ошибался? — Я не знаю, — пожала плечами Фелис. — Тот, кто это всё устроил, полагаю, рад тому, что однажды Паоло не решился его прикончить. — То есть? — Ева с непониманием уставилась на Фелис. — Паоло знает подрывника? — Он знает того, кто затеял все эти митинги, — ответ был коротким и вполне безразличным. — И кто это? Фелис покрутила в руках опустевшую чашку, отставив её на стол. Она медлила — настраивалась перед ответом или размышляла о чём-то отстранённом, и Еву это слегка выводило из себя. Она понимала, что подступила к условной черте понимания, которая перевернёт её взгляд на всё, что произошло в Сицилии. Это была тонкая и весьма нечёткая грань — её можно было перепрыгнуть и умчаться вдаль на гребне предрассудков и собственных домыслов, но Ева предпочитала слушать и плыть по течению, а не бежать по волнам. У Фелис было несколько мгновений, чтобы собраться с мыслями, но ей было достаточно и этого. В конце концов, жизнь не так часто подбрасывает время для размышлений и терпеливых людей, которые готовы ждать. — Тони Фальконе — его старый знакомый и бывший друг, — заговорила она. — Они познакомились ещё детьми: их отцы были партнёрами, и, когда семья Фальконе перебралась на Сицилию, Паоло и Тони часто проводили вместе время. Они стали хорошими друзьями, почти как их родители. Всё было отлично до того, как отца Паоло убили. Говорят, Гвидо Де Луку предали его же люди, подставив под пули после очередной сделки с местными. Паоло был тогда ещё очень молодым — он как раз поступил в Рим на фармацевта. Ему пришлось вернуться к матери на Сицилию и в ускоренном темпе научиться руководить всем бизнесом отца. В этом ему помогал Энрике Фальконе, что управлял предприятиями Гвидо после его смерти. Спустя какое-то время — год, а может и больше — после того, как Паоло унаследовал бизнес отца и стал его руководителем, он почти полностью разорвал связь с Фальконе, как, впрочем, и со всеми бывшими партнёрами Гвидо. Энрике был горд, он не стал упрашивать Паоло, лишь сказал, что должен забрать своё. «Своим» он считал несколько сотен гектаров земли вблизи Палермо, где планировал построить свои заводы. Сейчас на том месте стоит стройка, на которой сегодня произошёл взрыв. Суд ещё не успел закончиться, когда Энрике нашли мёртвым в своём офисе в Монделло. Причину смерти не разглашали, но, скорее всего, это был яд. После смерти отца Тони пришёл к Паоло и заключил с ним сделку, по которой вся Сицилия разделялась на несколько зон влияния, в границах которых размещались их предприятия. До недавних пор всё было спокойно, но теперь, когда началась стройка, Тони словно слетел с катушек. Он стал агитировать не только инвесторов, но и население острова против завода. Возможно, Паоло просто не хочет замечать этого, но, мне кажется, что Тони Фальконе всё ещё мстит за смерть своего отца. После услышанного всего один вопрос казался Еве существенным, и она, не теряя времени, решилась задать его: — А Паоло причастен к его смерти? — Он говорит, что нет, — в ответе Фелис слышалось сомнение. — Но ты думаешь по-другому, — Ева не спрашивала — скорее, констатировала факт. — Я просто вспоминаю слова Паоло о том, что в те времена Сицилия была совсем другой. Здесь действовала целая прорва неконтролируемых преступных кланов, которые оккупировали местную промышленность и бизнес. В то время уровень убийств был на порядок выше. Было ещё что-то в рассказе Фелис, кроме слезливой истории дружбы, что превратилась в многолетнюю скрытую вражду. Время — вот, что заботило Еву. — У Тони есть повод… — сказала она. — Но почему именно сейчас? — А когда ещё? Мы в не лучшем положении. Я знаю, Паоло не любит об этом говорить, но в последние полгода всё катится к чёрту: заводы приносят убытки, клиенты уходят, а власти всё больше наседают с налогами. Мы уязвимы как никогда. Этот завод был нашим запасным вариантом… Я бы даже сказала: это наш последний шанс выбраться из долговой ямы и наладить свои дела. Нужны поставки лекарств морем на ближний Восток. Легче всего это сделать через Турцию. И пока Сицилия — это единственное место, где у нас ещё есть возможность построить завод без лишних проблем с законодательством. Мы думали, это самый простой вариант… Последняя шестерёнка встала на своё место, и механизм вдруг стал казаться целостным — вся эта история с Де Лукой и его враждой, с приглашением Джеймса и Евы, с чёртовым заводом. В ту ночь Ева точно знала, что не уснёт. Её с головой поглотила история этого семейства, и она погрязла в собственных мыслях. Их разговор с Фелис быстро съехал на другую тему и продолжил вертеться вокруг прошлого Евы. Врать уже вошло в привычку, а потому Брэдфорд лишь повторила хорошо заученную историю про девочку из Брайтона, которая так неожиданно для самой себя попала в криминальный мир и прочно там обосновалась. Когда часы пробили полночь, Фелис скромно поинтересовалась, не устала ли она. Ева ответила, что им обеим не помешало бы набраться сил. Она проводила Фелис к её комнате и с чувством выполненного долга и целым ворохом навязчивых мыслей побрела в сторону спальни. Сон казался заманчивой, но несбыточной перспективой после всего, что произошло. Нет, Еву больше не трясло от нервов, она не ощущала паники или волнения. Этой ночью она перешагнула ту грань, за которой — либо глубокий сон либо долгие часы бодрствования. Ева выбрала второе, невольно увлёкшись новостями о Тони Фальконе. Он казался ей таким простым и нескладным — на вид и внутри этот человек был не замысловатее дешёвой куклы, которая в какой-то момент оказалась в тени кого-то более оригинального и сильного, кого-то, готового идти на риск, кого-то, вроде Паоло Де Луки. Детские обиды, комплекс неполноценности или месть за смерть отца — уже не важно, что руководило этим человеком. Он хотел краха Де Луки, он ждал этого мгновения мести и превосходства, как безумный Рэнфилд[3], что дожидался своего повелителя, своего Дракулы. Ева читала его интервью для местной газеты и усмехалась, глядя на то, с какой ненавистью Фальконе отзывался о Де Луке. «Он ничто, возомнившее себя властителем. Кто дал ему право руководить нами? Может, вы?» — спрашивал он у интервьюера. «Ты, Тони, вот, кто наделил Паоло властью», — думала Ева. На фото его тощая фигура возвышалась над трибуной городской администрации Палермо. Ева не видела в ней силы, нет, — это был силуэт слабой, истощённой личности. И только горящие ненавистью глаза прибавляли уверенности этой фигуре. Холодная предновогодняя ночь закончилась лёгким снегопадом, что увенчал начало следующего дня. Ева так и не увидела первые признаки начавшейся зимы — она уснула прежде, чем часы показали четыре часа утра. До этого времени она всячески утомляла себя, пытаясь докопаться до сути личности по имени Тони Фальконе. Утро началось с раннего подъёма — всё же шесть утра это весьма рано для человека, уснувшего два часа назад. Для того, чтобы до конца пробудиться от дрёмы, нужен был кофе. Утренняя нега накрыла виллу своей холодной простынёй из тишины и редких сквозняков. Дом сейчас казался непомерно большим. Ева спустилась вниз, чтобы не утомлять кого-либо в такое время своими просьбами, — она ещё способна самостоятельно заварить себе кофе. На кухне было так же тихо и пустынно, как и в любом другом уголке этой бесконечной виллы. Ева подошла к барной стойке, над которой стояла банка с кофе, и уже потянулась к жестянке, когда позади послышались шаги. Она резко опустила протянутую руку, разворачиваясь к двери. Из тени коридора показалась высокая мужская фигура, что в свете кухонной люстры приняла очертания Паоло Де Луки. — Доброе утро, — поздоровалась Ева. — Доброе, — неопределённо кивнул Паоло, садясь на высокий стул у барной стойки. –Хорошо, что ты уже проснулась. Как только станет светлее, мы поедем на стройку. Он выглядел хуже побитого пса — уставший, изнеможённый свалившимися проблемами, почти мёртвый, если судить по бледной коже. — Ты только пришёл? — спросила Ева, глядя на его помятый костюм. — Да, мы с Джеймсом задержались в офисе. Проблем оказалось куда больше, чем я мог себе представить. Попытки говорить бодро и уверенно оказались провальными — Паоло устал и был способен лишь на тихие сиплые ответы, сквозь подступающую зевоту. — Выглядишь паршиво, — констатировала Ева. Паоло лишь хрипло рассмеялся, сказав: — Ну, благодарю. Немного внимательности, и Ева поняла, если он сейчас не взбодрится, то уснёт прямо на этом стуле. Она резко отшагнула назад и достала-таки заветную жестяную банку, что стояла над барной стойкой. — Хочешь кофе? — спросила она. — Мне бы чего-нибудь покрепче, — хмыкнул с досадой Паоло. — Это тебя только разморит. — Ну, тогда давай кофе. Если это тебя не затруднит. — Нет, — ответила Ева, заправляя кофе машину, — я всё равно собиралась сделать немного для себя. Пока Ева искала чашки и прочую кухонную утварь, что могла понадобиться в процессе, Паоло наблюдал за ней из-за приоткрытых век. По сравнению с ним Брэдфорд казалась самым бодрым человеком на планете. В полудрёме Де Луке было сложно заметить небольшие синие круги под её глазами, а потому он продолжал наблюдать за резвыми движениями Евы с лёгкой завистью. Когда кофе машина услужливо зашипела и пустила тонкую бурую струю в чашку, Паоло немного взбодрился. Он тряхнул отяжелевшей головой и подавил в себе очередной приступ зевоты. Окончательно пробудиться помог горький вкус горячего кофе, которое секундой ранее перед ним положила Брэдфорд. — Ева… — позвал он её. — Да, Паоло, — Ева подняла глаза на Де Луку. — Ты говорила с Фелис вчера после того, как мы ушли? — Да. — Она тебе что-нибудь рассказала? Тусклые кадры вчерашнего вечера всплыли в памяти, похожие на старые масляные картины, обретая лёгкий налёт прошлого. Они казались слишком древними и далёкими сейчас, когда атмосфера вечера ушла вместе с былым напряжением, а зелёный чай в чашке сменился на горький чёрный кофе. — Немного, — ответила Ева. — Она упомянула некоего Тони Фальконе. Кажется, это он начал все те митинги. — Тони — слабак, — выплюнул с раздражением Паоло. — Он не смог бы ничего сделать без поддержки властей. Упоминание старого врага не просто взбодрило Де Луку. Это было плевком масла в тлеющий огонь, который теперь разгорелся до яркого пламени и затмевал здравый рассудок. — Тогда, как он организовал взрыв? — поинтересовалась Ева. Ответом было лишь сконфуженное молчание, которое заставило её усмехнуться. — Не смотри на меня так, даже твоя жена поняла такую простую вещь. Саботаж только прибавит Тони очков, а такую мелочь, как взрыв на стройке, всегда можно списать на утечку газа или, по крайней мере, на те теракты, что гремели по всей Италии несколько недель назад. Если за ним власть, это не так сложно провернуть. Де Лука отрицательно замотал головой, опустив взгляд. — Дело не в том, как Тони это сделал, — сказал он. — А в чём тогда? — Дело в том, Ева, кто ему в этом помог. Ева приподняла брови и скептически покосилась на Паоло. Сам он выглядел гораздо бодрее, чем в начале их разговора и теперь сидел, выпрямившись на стуле, с чашкой кофе в одной руке и сотовым в другой. Он изредка поглядывал на экран телефона, словно был уверен, что вот-вот тот разразится трелью входящего звонка. Еву он слушал в пол уха. — Думаешь, у него не хватило бы смелости на такой шаг? — вопрос Брэдфорд лишь рассмешил Паоло. — Он — тот ещё засранец, но у него не хватит спеси рисковать чьей-то жизнью в угоду собственной выгоде. Он — трус, Ева, - Паоло был так уверен в своих словах, что не допускал наличия в них и доли собственных, весьма ошибочных убеждений. Он, словно констатировал факты из какой-то энциклопедии. Эта слепая уверенность в собственных словах была худшим, что мог допустить Де Лука. — Возможно, он был таким когда-то в детстве, — парировала Ева. — Может, так и остался трусом, но он жестокий и дерзкий трус, который просто таки кричит о том, что хочет уничтожить тебя. Скорее всего, ему помогают извне. Но, по-моему, стоит сконцентрировать своё внимание на фигуре Фальконе. Он — главная проблема сейчас, — Ева со звоном опустила полупустую чашку на блюдце, словно припечатывая всё ею сказанное этим рефлексивным жестом. Паоло вполне спокойно выслушал её аргументы и, казалось, даже вник в их суть. — Фальконе не было в стране вчера, — отпив солидно из своей чашки, он поморщился от горечи кофе и ощутил прилив новых сил, после чего продолжил: — Он прилетел в аэропорт Палермо сегодня с утра. Доказать что-то будет сложно. — Но ты можешь это сделать? — В этом мне поможешь ты. Джеймс говорил мне о тебе: сказки о Брайтоне оставь для Фелис, не стоит её волновать преждевременно. Его слова повергли Еву в замешательство, однако удивление на её лице быстро сменилось безэмоциональной маской. Не стоит показывать свою слабость, даже если тебя застали врасплох, — так считала Ева. — Что тебе нужно? — короткий, слегка грубый, как показалось ей, вопрос встретился с весьма расплывчатым ответом: — В МI-6 тебя учили вытаскивать людей из горячих точек, выводить отряды из оцепления и прокладывать маршруты в условиях военного времени. — Неплохо же тебя осведомили, — протянула Ева. — Ты разбираешься в военном арсенале? — резко спросил Де Лука. — Пришлось выучить пару тройку уловок с бомбами, чтобы не угробить никого, — просто ответила Брэдфорд, не пытаясь ничего отрицать или скрывать. — Сможешь определить причину взрыва? От этого вопроса она едва не поперхнулась кофе — настолько он был неожиданным со сторону Паоло. — Я не сапёр, — ответила она хриплым голосом. — Мне всё равно, кто ты, Ева, — отрезал Де Лука. — Я спрашивал о другом. Хотелось бы Еве послать его куда подальше с такими странными просьбами не по адресу, однако холодная строгость его взгляда дала понять ей, что выбора особого у неё нет. — Слушай, Паоло, я в этом не ас, да, я знаю, как приблизительно выглядят все эти взрывчатки и бомбы, но, думаешь, я когда-то сталкивалась с ними вживую? Я могу взглянуть на последствия взрыва и сказать, что могло бы разнести твой завод. Но никакой точности. Паоло в который раз выслушал её без единого возражения, лишь добавив под конец её тирады: — Нам нужен свежий взгляд. — А что говорит Джеймс? — Он пока не делал никаких предположений. Просто сказал, что стоит увидеть это вживую. Ева почти не помнила дорогу до стройки. В памяти мелькали какие-то образы: ворота, спуск, маленькие дома и бесконечная линия берега, что тянулась вдоль их пути. Рядом с ней сидел Джеймс, что за всё утро сказал ей от силы две фразы: приветствие и просьбу собираться быстрее. Они ехали под звуки местных новостей, которые были сконцентрированы на двух вещах — Новом Году и взрыве на стройке химзавода. Ева посматривала в окно, стараясь не вслушиваться в гнусавый голос радиоведущей. Она видела, как шумные кварталы Палермо плавно перетекают в тихий одноэтажный пригород с крохотными домиками и впечатляюще широкой береговой линией. Сквозь тучи проглядывали холодные солнечные лучи. Ева почти не заметила, как впечатляющие пейзажи прибережных районов Сицилии сменились длинными полицейскими оградами, обтянутыми пёстрой желтой лентой, а кристально чистый утренний воздух наполнился серой копотью. Когда машина выехала на грунтовую дорогу, стало не по себе. Ева начала осматриваться по сторонам и пока не видела ничего, кроме бескрайнего поля. Только взглянув вперёд, она узрела нечто эпохальное по своим масштабам. За высоким металлическим забором стоял гигантский монумент из каменных глыб, обугленных и испещрённых трещинами. Каркас здания был практически цельным — не хватало только трети того, что когда-то было его южным крылом. Там всё ещё витал полупрозрачный дым, торчали прутья арматуры и время от времени валилась градом штукатурка. Чёрная копоть поглотила белые полуразрушенные плиты, которые были кое-как укрыты строительной плёнкой. Когда машина остановилась у закрытого шлагбаума, Паоло попросил всех выйти. Они не имели права заезжать на территорию, пока здание в таком состоянии. На улице было холодно, пахло гарью, а в воздухе всё ещё витала не осевшая строительная пыль. Из-за странного привкуса воздух казался наполненным мелкой бетонной крошкой, которая оседала на лёгких. Ева прикрыла рот шарфом, чтобы начать нормально дышать. Пока они пересекали очередные ограждения, на сей раз от службы безопасности, под ногами с омерзительным звуком шумели сотни тысяч мелких осколков и камней. Паоло провёл их с Джеймсом к тому месту, где произошёл взрыв. Все несущие стены были укреплены прочными бетонными балками, однако это не мешало им в некоторых местах просесть и опасно покоситься. — Мы зайдём внутрь с северной стороны, там не так опасно, — сказал Паоло, сворачивая вправо. Джеймс и Ева молча следовали, ведомые им. Когда они добрались до проёма в стене, что должен был в скором времени стать служебным выходом, Паоло одёрнул плотную строительную плёнку и вошёл внутрь. Джеймс последовал за ним — он придерживал Еву за руку, хотя в этом и не было особой надобности, просто им стоило быть убедительными в своём псевдобраке. Внутри здание казалось куда более тесным и опасным, чем с расстояния в десять ярдов. Потолки были высокими и, что немало важно, абсолютно целыми. Этой части завода взрыв почти не коснулся. — Взрыв произошёл во время пересменки, — говорил Паоло, проводя их через длинный зал — будущий цех, — в здании была пара сварщиков, что доделывали каркас для ворот, трое рабочих, которые ещё не успели сдать смену, и охранник. Все умерли на месте: большинство завалило обломками, кто-то находился в паре метров от бомбы. Шансов спастись не было никаких. — Что говорит служба спасения? — спросила Ева. — Да ничего. Они сказали, что у взрыва было три очага — то бишь, три бомбы одинаковой силы, которые сработали одновременно. Парни всю ночь разгребали обломки и укрепляли фасад. За то время они нашли три одинаковых воронки, размером с чайное блюдо, и кусок обугленного металла. Его забрали на экспертизу, говорят, что это была не взорвавшаяся (или не до конца взорвавшаяся) четвёртая бомба, что находилась дальше остальных. От взрыва все механизмы расплавились, и она просто не сдетонировала. Пока Паоло говорил, они успели пройти несколько предполагаемых цехов, которые упирались в большую обугленную стену. Повеяло холодом, а запах гари усилился в разы. Все остановились. — А фото её есть? — поинтересовалась Ева. — Нет, — выдохнул Паоло, прикрывая рот рукой. — Парни говорят, она похожа размером и формой на хоккейную шайбу — маленькая, но взрывная сволочь. Ева засмотрелась на большую трещину, что расползлась паутиной на пол стены, пока Де Лука говорил. Она успела услышать лишь вопрос Мориарти: — На что она похожа? — На шайбу, — повторил Паоло. — Круглая, плоская… Джеймс взглянул на Еву так, словно она и вправду должна была понять, о чём речь… И Ева поняла. До неё дошло быстро — нужно было лишь выудить из воспоминаний нужный фрагмент. Она вспомнила то, что произошло два месяца назад: полигон во Франции, ночь и блеск бутафорской бомбы, что так сильно напоминала заурядную хоккейную шайбу. «Банши — так она называлась», — подумала Ева. — Покажи нам место взрыва, — попросил Джеймс. — Нужно увидеть размещение этих бомб. — Близко я вас не подпущу. Там всё ещё опасно. Обугленная стена венчалась небольшим проёмом для дверей, за которым оказалось то самое южное крыло. От него остались лишь жалкие обломки — ошмётки массивного фасада и стен, что торчали из земли, подпёртые массивными бетонными опорами. Ветер разносил пыль и стойкий запах гари, а лёгкий дым, что окутал округу, здесь казался почти непроглядной дымкой. За ночь он немного осел, но в этой части здания всё ещё было невыносимо дышать. — Вот там, — Паоло указал на середину бывшего южного крыла, — ровно в ряд, как по линейке, были спрятаны бомбы. Их расставили в углублениях для смешивающих машин. Там был ещё свежий цемент, так что мы накрыли его от дождя. Никто не видел, что там находится. Так что можешь сказать, что бы это могло быть? Ева мельком взглянула на Джеймса, после чего ещё раз окинула взглядом остатки цеха. Её взгляд зацепился за солидный кусок стены, что одиноко торчал из земли, накрытый плотной чёрной тканью. — Что там? — Ева указала на дальнюю стену. — Понятия не имею. — Здесь больше нет бомб? — Вроде. А что ты… Стой, Ева! — закричал Паоло. Но Брэдфорд уже не слушала его — она шагала через разрушенный цех, как завороженная, уставившись на ту стену. Позади слышались споры Джеймса и Паоло, но Еве не было до них никакого дела. Она подошла к остаткам прочной стены и легко провела рукой по тёмной ширме. Одним сильным рывком Ева содрала полотно и оступилась, обнажив чёрную от копоти стену, на которой было написано:

«НЕ УХОДИ БЕЗРОПОТНО ВО ТЬМУ!»

Брэдфорд не услышала, как к ней подошли Паоло и Джеймс. Мориарти филигранно отвёл её на несколько шагов назад от шаткой стены, в то время как Де Лука усердно изучал загадочную надпись. — Что это значит? — тихо спросила Ева. — Не знаю, — ответил Джеймс. — Ещё один привет от МІ-6? — Что? — Ева непонимающе взглянула на Мориарти. — Банши, помнишь? — Да, они были у Клеманов. — А кто дал их им? — Кажется… — Ева задумалась. Она слишком плохо помнила слова Филипа Клемана в ту ночь. В памяти возникала лишь бомба и взрыв — чудовищно громкий и жаркий всплеск во тьме, что разорвал крохотный белый автомобиль и испепелил человека в нём. Она молчала достаточно, чтоб Мориарти решился прервать её размышления: — Не утруждайся. Это наша доблестная служба разведки. Они и раньше грешили продажей оружия на чёрном рынке, но это даже не их уровень… — они синхронно посмотрели на полуразрушенный завод и кульминацию всего этого зрелища — черную стену с кроваво-красной надписью. — Так у Фальконе или у того, кто ему помогает, есть бомбы от МІ-6. И этот загадочный «некто» оставил нам послание. Ты понимаешь, что оно значит? — вопрос предназначался Паоло. — Нет, — ответил Де Лука. — Но, думаю, ничего… — его слова оборвал громкий гул, что доносился со стороны дороги. — Что за чёрт? Ева не сразу поняла, что именно она слышит, — звуки были такими далёкими и не синхронными, что было сложно уловить что-то конкретное. Шум доносился со стороны дороги. Все замерли в ожидании, пока громкость звуков нарастала, и все они становились гораздо чётче. Это были человеческие голоса, сотни голосов. Они кричали что-то о смерти, о деньгах и крови. Ева смотрела на Мориарти и пыталась понять, что им делать. Де Лука выглянул сквозь разъем для окна в уцелевшей стене. — Я надеялся, они будут позже, — сказал он. — Кто там теперь? — спросил Мориарти. — Он сам. Чёртов придурок, зачем он пришёл? — Их не пропустит охрана. — Да… — Де Лука сжал руку в кулак и остервенело ударил в стену. — К чёрту! Мне это уже надоело. — Хочешь выйти к ним? — А что мне терять? — Репутацию, как минимум. И ещё пару конечностей, если эти правдорубы прорвутся через ограду. — Веришь, Джеймс, мне уже плевать, — раздражённо бросил Паоло. Он вышел из южного крыла и быстрым шагом направился к толпе. Ева смотрела на улицу. Наблюдая за тем, как около сотни людей хаотично размахивают своими плакатами, выкрикивая громогласные лозунги. Они были искренне злыми детьми протеста, крохотным отголоском того, что творилось на острове несколькими днями ранее. Но они всё ещё тревожили и казались опасными. Ева понимала, что движет Де Лукой, — после такого прессинга, который он получил, сложно оставаться в здравом рассудке. Но она не понимала одного: почему абсолютно спокойный Мориарти позволил ему выйти, а не образумил в своей привычной манере? — Ему не стоило выходить туда, — сказала Ева, завидев Паоло, что шёл впереди двух охранников. — Таким, как Де Лука, легче учиться на собственных ошибках. — А если его там прикончат? — Не прикончат. Видишь высокого парня у забора, вокруг которого почти нет людей? Это Тони Фальконе. Только сейчас, присмотревшись к людям по ту сторону высокой металлической сетки, Ева заметила знакомое по десяткам фото в прессе лицо. Издалека он практически сливался с толпой — такой простой и непримечательный. В его руках не было плаката, он не пытался надавить на ограду — Тони лишь изредка поворачивался к толпе и кричал что-то в духе: «Мы должны показать им, чего стоим!» — Я слышала о нём, — Ева хотела было поведать Мориарти о полуночном рассказе Фелис, но она замерла, как только Де Лука вплотную подошёл к забору прямо напротив Фальконе. Они казались двумя голодными псами, что вот-вот должны были сцепиться и перегрызть друг другу горло. С их расстояния почти не было слышно разговора Тони и Паоло. Ева могла заметить лишь то, что в какой-то момент толпа резко отступила на несколько шагов от Де Луки и все громкие возгласы утихли. — Что он им сказал? — вопрос был, скорее, мимолётной мыслью вслух, и Ева никак не ожидала, что Джеймс на него ответит. — Правду. — Ты по губам читать умеешь? — с усмешкой спросила Брэдфорд. — Нет, — ответил Джеймс. — Просто ничто не затыкает людей лучше, чем неприятная правда. На улице всё утихло — протестующие молчали, а Де Лука с Фальконе ещё какое-то время говорили. Когда Паоло отступил от ограды и пошагал к заводу, толпа вновь разразилась криками. Они казались ещё более злыми, бросаясь лозунгами и размахивая своими плакатами. Ева заворожено смотрела на то, как былая буря протеста превращается в настоящий шторм. — Пошли, — позвал её Джеймс, и Брэдфорд отпрянула от окна. Она пошагала вслед за ним к служебному выходу. Они покинули завод другим путём, чтобы не пересекаться с толпой. В машине их уже ждал Де Лука. Он не проронил ни слова к Джеймсу или Еве — лишь приказал водителю ехать к Палермо другим путём. Дорогой Ева всё чаще возвращалась мысленно в разрушенное южное крыло, к той чёрной стене и чудовищной красной надписи, которая всё больше казалась ей знакомой. Это могло быть, что угодно, — угроза, предупреждение или просто глупая шутка, но почему-то Ева нисколько не сомневалась в важности этих слов. За окном холодный ветер гнул деревья, а снег мелким пухом стелился на замёрзшую землю. Машина преодолевала путь к Палермо по широкой пустынной трассе. В городе они резко свернули с главной улицы и направились вглубь деловых кварталов. Водитель притормозил у высокого, в сравнении с другими строениями в этом районе, офиса. Паоло сказал, что через час у него будет конференция, и он уже не успеет заскочить домой. Джеймс собрался идти с ним, но был остановлен тяжелой рукой Де Луки. — Тебе стоит отдохнуть, — в ответ Мориарти лишь скептически хмыкнул. — Ева, позаботься о том, чтобы он хоть немного поспал, — Де Лука улыбнулся уголками губ и, шепнув что-то о трудоголизме, вышел из салона. Мориарти не стал спать — он, как обычно, открестился от глупых потребностей организма «кучей работы» и углубился в свои мысли, мерно печатая что-то на своем ноутбуке. Ева не стала ему что-то говорить, ибо не видела в этом особого смысла. Она ждала вечера, скитаясь домом, как сомнамбула, и изредка поглядывала в окна, за которыми уже разразился настоящий снегопад. В этих широтах истинная зима — слишком редкое явление, а потому оставалось лишь вкушать прелести первого снега, постепенно погружаясь в собственные размышления. Когда наступил вечер, в доме ничего не изменилось. Посреди холла всё так же одиноко стояла наряженная елка, Фелис сидела на крытой террасе и мирно попивала вино, а Ева всё не решалась с ней заговорить. Она не находила в себе ни сил ни желания, чтобы изливать свои мысли кому-либо или просто поддерживать формальную беседу. Этот Новый Год был самим тихим, пропитанным вязким и терпким на вкус отчаянием праздником, который уже, увы, никого не интересовал. В доме было холодно, а в голове — чертовки пусто, когда Ева вошла в их с Джеймсом комнату. Первое, что она заметила, — закрытый ноутбук и пустое кресло, где ещё несколькими часами ранее сидел Мориарти. Ева взглянула в сторону кровати и увидела спящего крепким сном Джеймса. Откинув одеяло на своей половине, она медленно присела на кровать. Мысли давили на голову, свет ночных фонарей жёг глаза, усталость циркулировала по телу, поглощая последние силы. Если ещё и остались какие-то сомнения и скованность, то они были не такими существенными, как ощущение истомы и опустошённости, что приходят, когда нет сил даже на размышления. В момент, когда голова опустилась на мягкую подушку, Ева не ощутила ничего, кроме тяжести собственных век. Она уснула скорее, чем поняла, насколько странно лежать там, на расстоянии какого-то фута от Мориати.

***

Яркий экран плазмы погас быстрее, чем Тони Фальконе успел сделать ещё один глоток виски. Свежее мясо для прессы только что было брошено его оппонентом во время пресс-конференции, на которой он в прайм-тайм извивался, как уж на сковородке, отвечая на вопросы о взрыве. Фальконе не увлекался паранойей и хотел прочитать краткий пересказ интервью Де Луки в свежем номере «Мессаджеро», но то, что произошло перед стройкой, пошатнуло его принципы. Когда из-за угла к толпе протестующих во главе с самим Фальконе вышел не начальник охраны, а сам Паоло, Тони едва удержался от раздражённого «Какого хрена?». Фальконе готов поклясться всем чертовым миром, что не знал о присутствии Де Луки на стройке в тот день. Он пришёл показать свою гражданскую позицию и продолжить тот спектакль, который разыгрывал уже несколько недель. Он кричал вместе с толпой, но думал не о том, как бы подгадить самому Паоло. Тони вспоминал известие о смерти пятерых рабочих и понимал, что это — только начало игры его загадочного ирландского партнёра. Телефон зазвонил за десять минут до полуночи и Фальконе, не раздумывая, поднял трубку, отложив початую бутылку виски. — Здравствуй, Тони, — голос был тихим, но спокойным, что радовало. — Как проходит праздник? Ты отмечаешь? — Отмечаю? — с раздражением спросил Тони. — Что? — Нашу маленькую победу, наступление нового года — поводов много. — Это не победа, — возразил Фальконе. — Де Луку любят, он здесь, как Папа Римский. Сложно поверить в то, что взрыв был его халатностью. — Но ты сделал всё, что я сказал? — Да. Бомбы больше нет. — Очень хорошо, — выдохнул довольно мужчина. Сам Тони ничего хорошего в своём положении не видел — после заявления Де Луки о том, что именно он подстроил этот взрыв, им уже заинтересовались из следственного комитета. Перл вместе с адвокатами уже готовилась к битве с обвинением, пока сам Фальконе думал о том, сколько же у него проблем из-за тех чертовых бомб. — Почему ты не подстроил утечку газа? Зачем было использовать эти бомбы? — Тони мог бы и не спрашивать, ведь он уже знал ответ. Его партнёр — чёртов псих с замашками позёра. Однако он был влиятельным и расчётливым психом — именно поэтому Фальконе ещё не послал его. — Я люблю отсылки, Тони. Как в хорошем кино. От такого объяснения Фальконе лишь прикрыл глаза и громко вдохнул, подавляя в себе нарастающую волну злости. — Хочешь, чтобы они поняли, кто это сделал? — спросил он после короткой паузы. — Тебе надоело подполье? — Я никогда не сидел в подполье, Тони. Прятаться по углам — это не моё. Каждое его слово было ядом, что заливался в уши и отравлял мысли. Тони хотелось добраться до этого самоуверенного идиота и впечатать его со всей дури в стену — не самому, так с помощью охранника. Этот дурак с его расплывчатой моралью слишком долго играл ему на нервах. Тони никогда не виделся с ним лично и мог для себя составить лишь весьма нечёткий гротескный безымянный образ. Ему казалось, что этот ирландец не в ладах с психикой — а, как иначе объяснить то, что он может позвонить ему посреди ночи и в перерывах между разговорами об их работе начать рассуждать о трагизме Шекспировских пьес? Странный он человек, и Тони больше не намерен это терпеть. — Тогда назови мне своё имя, — он знал, что сейчас его собеседника просто таки покоробило от этой просьбы, а потому с садистским наслаждением добавил: — Желательно, настоящее, а не из книг Диккенса. Какое-то время на той стороне провода слышалось лишь тихое ровное дыхание — ни слов, ни шорохов. Затем был громкий вздох, после которого мужчина заговорил: — И что оно тебе даст? Имя — это лишь глупое клеймо, которое не имеет никакого значения. Я могу назваться Иисусом, но это не сделает меня сыном Бога. — Я устал работать с тенью, — сказал Тони, выслушав своего безымянного собеседника. — Как я могу доверять тому, кто даже не может назвать своё сраное имя? — Тень? Нет, Тони, я не тень… — протянул он своим до омерзения елейным тоном. — Я тот, кого у меня на родине называют драконом, — пожираю всё, что дорого моим врагам, и сжигаю их дома дотла. А, что до моего имени — я уже давно забыл, как меня звали при рождении. Моя мать никогда не называла меня моим настоящим именем: она всё кричала «маленькое чудовище», и я забывал, как меня зовут; она выгоняла меня из дома со словами «неблагодарный кретин», и я больше никогда не чувствовал себя тем, кем она меня нарекла. Имя не имело никакого значения. Но, если для тебя это так важно, можешь называть меня Марком. Это не было хорошо заученной речью, потому что слова исходили не из мозга, а из остатков гнилой души. Вся тирада была пропитана неистовым цинизмом и властностью, но Тони Фальконе расслышал в ней ещё что-то — такое лёгкое, едва уловимое чувство досады. Когда Марк закончил, Фальконе ощутил, что в горле пересохло. Он отпил немного виски и спросил: — «Марк», как Марк Аврелий? — Скорее, как Марк Твен. Когда часы пробили полночь, в трубке послышались короткие гудки. Из окна было видно яркие вспышки салютов, слышались громкие поздравительные возгласы и радостный смех подвыпивших гуляк. Тони не разделял всеобщего веселья, и в этом он был похож с Паоло Де Лукой. Праздник продолжался ещё долго, и Фальконе даже мог себе позволить выпить чуть больше привычной нормы, чтобы поддержать эту волну, но он предусмотрительно отложил бутылку виски в бар и вернулся к работе. Ему ещё предстояло придумать, как избавиться от той бомбы, которую нашли на месте взрыва, и повернуть эту убийственную игру в свою сторону.