Сквозь замочную скважину

Всё, что она видела в последние полчаса, — кромешная тьма плотного платяного мешка, который ей накинули на голову ещё в госпитале. Прошло не больше пары часов с тех пор, как Ева очнулась от анестезии и поняла, что давно уже не в Альпах. В мыслях тогда творился полный кавардак, а от мерцающего света подвесной лампы хотелось на миг ослепнуть. Понадобилось чуть меньше получаса, чтобы она поняла, где именно находится, почему прикована к койке и что за личности её окружают. Ева скучала по тому лёгкому забвению, окутывающему её невнятные мысли, и одновременно боялась его. Ей стоило оставаться в здравом рассудке здесь — в месте, где каждый человек попадает под определение «враг», а добродетель и альтруизм считаются смертельными грехами. Паниковать не стоит — таких, как Асад, меньше всего интересует чужая истерика. Они её не убили, не оставили гнить где-то в альпийской глуши. И если для кого-то эти заключения могли послужить хорошим утешением, то у Евы они вызвали лишь настороженность. Она жива, а, значит, — нужна им для чего-то. Они бы не стали размениваться на неё, если бы это не было стратегически важным решением. Её даже подлатали, чтобы она окончательно не откинулась и им не пришлось допрашивать закоченевший труп, как сказал один из охранявших её головорезов. Парень, по всей видимости, посчитал это стоящей шуткой, когда у Евы от одного словосочетания «закоченевший труп» по телу прошла легкая дрожь. Доброта людей Асада, впрочем, закончилась на весьма неровном шве, что теперь краснел на левом боку. Боли не было, и Ева была готова благодарить судьбу хотя бы за такой скромный подарок её обреченной тушке. Она пролежала в обветшалом госпитале, что больше напоминал армейскую казарму времён Второй мировой, от силы несколько часов. За это время её отстегнули от койки, приставили к ней молчаливого амбала, вернули кое-какую одежду и дали немного воды с болеутоляющим, чтобы промочить горло. В районе поясницы совсем скоро начало жечь и никакой разведённый аспирин не унимал эту боль. Жаловаться было напрасно — её проблемы здесь уж точно никого не заботили. Поэтому Ева, сжав зубы, встала со своей койки и попыталась натянуть выданную ранее одежду. Пока она превозмогала боль и мельком осматривала обстановку здешних краев сквозь решётчатые окна, за дверью было чётко слышно, как пара арабов сейчас обсуждала её допрос. — Нужно перевести её в корпус «А», — сказал один из мужчин низким басом. — Саид уже подготовил камеру и настроил оборудование. — Хорошо, — согласился второй своим высоким юношеским баритоном. — Я пойду за мешком, а ты пригони машину. Мы с Баширом выведем её. Ева замерла, застегивая молнию на сапогах, и вслушивалась в их тихие голоса. Всё, чего ей хотелось сейчас, — узнать место, где она оказалась. Тогда будет гораздо легче строить планы побега. Амбалу позади неё — кажется, его звали Башир — не понравилась такая долгая заминка, а посему он рыкнул своим хриплым голосом: — Эй, что застыла? Шевелись давай! — Да, сейчас, — засуетилась Ева. Она наспех натянула обувь и выпрямилась, стоя рядом с койкой. Пыл Башира поумерился, но обаяния это ему отнюдь не прибавило. Огрубелое, загоревшее лицо с лёгкой щетиной просто прекрасно дополняло здешнюю атмосферу тоски и страха. Смотреть в его глаза — узкие, с угрожающим прищуром — было невыносимо, а потому Ева просто села на край койки и стала осматривать свою палату, пытаясь выискать что-то новое в этих стерильных серых стенах. Всё здесь было совершенно заурядным — обычные посеревшие стены, обычные ржавые койки, обычный металлический шкаф для личных вещей в углу комнаты, обычная Ева, медленно готовящаяся к худшей участи. Её лицо намеренно не выражало никаких эмоций, кроме лёгкого замешательства, тогда как глубоко внутри от страха за собственную жизнь хотелось кричать, срывая голос. Решётчатые окна на другой стороне палаты были словно насмешкой над свободолюбивой Евой. Она смотрела на вид из окна — какой-то маленький сквер с парой деревьев и единственной скамьей — и мечтала, чтобы эти металлические прутья исчезли. Тогда бы выбор был вполне очевидным. «Если есть шанс умереть и избежать допроса, — говорил ей наставник Сандерс, что сопровождал Евин отряд во время стажировки в Афганистане, — выбирай смерть. Исход, в любом случае, будет один, разница лишь в том, насколько быстро и болезненно ты к нему придёшь». Хотелось бы ей верить, что она не умрёт и сотворит чудо — так, как и тогда, в подвалах британской разведки. Но вероятность позитивного исхода настолько мала, что Еве даже не хочется о ней думать. Пока нужно подстраиваться под ситуацию и здраво оценивать все риски — это наибольшее, что она может сделать в своём положении. Совсем скоро к ней в палату вошёл коренастый молодой парень с парой наручников и небольшим черным мешком. Ева не стала брыкаться. Она знала, что это всё только усложнит. В памяти ещё свежи рассказы Сандерса о допросах талибов и воспоминания из MI-6 о их «чудной» пыточной, которая в своё время, на долгие 72 часа, стала её личным пробником ада. Когда руки сковали за спиной, а на голову накинули мешок, Ева стояла смирно — так, чтобы её палачи не уличили её в чём-то дурном. Мужчины даже удивились такой покорности — Башир хмыкнул что-то про «послушную суку», а молодой араб тихо заключил: — Так даже проще. Дальнейшая дорога тянулась непростительно долго. Тьма вокруг Евы не давала ей покоя, а постоянные громкие звуки, окружающие её, вызывали нездоровые опасения. Для того, чтобы отвлечься от навязчивых мыслей, Брэдфорд пыталась вспомнить то, чему её когда-то научила сама жизнь: «Первое: стоит сдерживать собственные эмоции. Второе: никаких резких движений. Третье: нельзя отвечать на любые провокации. И самое главное — нужно всегда быть на чеку, иначе никогда не выберешься отсюда живой». В мыслях невольно мелькали далёкие воспоминания, которые она, словно в лимбе, проживала заново. Ева могла поклясться, что слышала стук клавиш собственного ноутбука и чувствовала характерный запах пота и растворимого кофе, витавший в их офисе.

***

Она сидела за своим рабочим компьютером и пыталась дописать отчёт о миссии в Ираке, которую они с успехом провалили. За окном была поздняя осень, венчавшаяся вечными дождями, туманами и собачьим холодом, благодаря которым на улицу не тянуло от слова «вообще». Рядом остывал противный растворимый капучино, от которого только першило в горле. Но без него не обойтись, особенно когда не спал вторые сутки, а за окном уже вовсю царила ночь. Бюро было пустым — кроме Евы там околачивались разве что кадровики, которым нужно было закрывать квартал, и начальство, ибо долг обязывал к тотальным переработкам. Голова соображала слабо. Мозг метался между мечтами о сладком сне, планами расстановки сил вдоль иракской границы и мыслями о предстоящей свадьбе. Последние, к слову, были наиболее назойливыми. Ева честно пыталась отказаться от церемонии. Она понимала, что не хочет светить своей физиономией на сотнях фоток, которые потом прочно поселятся в сети и, словно чёртов транспарант, раструбят о её личности на всю округу. Да и времени на то, чтобы всё по-человечески спланировать, совершенно не было. Но Эд, как ребенок, упёрся и не желал даже слышать о скромном междусобойчике для своих, который предлагала Ева. Он хотел свадьбу — не шикарную, не шумную, но настоящую — ту, что с цветочной аркой у алтаря; ту, что с милыми детишками, которые будут нести Евину фату; ту, после которой обычно садятся в новенькую машину со знаком «Молодожёны» и уезжают в закат, дребезжа жестяными банками, привязанными к выхлопной трубе. Такая вот была у него глупая романтичная мечта, от которой у Евы не возникало ничего, кроме искренней тревоги. Всё в её жизни было слишком сложно, но, увы, никто вокруг не хотел этого понимать. Не бывать шумной весёлой свадьбе с кучей нелепых фоток, не бывать и сказочному медовому месяцу на Майорке, который уже запланировал Эд. Она уговорит его. Потом… а пока пальцы судорожно печатают текст бесполезного отчёта, в котором больше лжи, чем правды, и Еве не хочется думать ни о чём, кроме сладкого сна. Ближе к полуночи, когда итоговый вариант отчёта был отправлен на почту к Эдмунду Пристли — руководителю координационного отдела, а в глазах уже начинало рябить от яркого экрана ноутбука, в офис вошла Миранда Карлсбак или, как её называла Ева, — очередная шавка Дауэла. Когда-то она сама была такой же — сукой в строгом деловом костюме на чертовски неудобных шпильках, что таскалась за Марком, как собачонка, и выполняла всю грязную работу. Но Брэдфорд повезло, и её вовремя заметил ушлый Пристли, который как раз набирал группу для нового министерского проекта. Свою «боевую экипировку начинающей стервы» Ева торжественно передала Миранде и счастливо покинула место секретаря, двигаясь вверх по карьерной лестнице. Наблюдая за не в меру надменной Карлсбак, шагающей вдоль хаотично расставленных рабочих столов, Брэдфорд понимала — сейчас ей бы не хотелось быть такой, как она. — Что ты здесь делаешь? — без лишних церемоний спросила Ева. — За тобой пришла, — сухо ответила Миранда. — Босс хочет видеть тебя. — Сейчас? — Ева с недоверием покосилась на часы, которые показывали без двадцати минут час ночи. — Да. Дело срочное, откладывать на утро нельзя, — Миранда покосилась на текст отчёта, что сейчас отсвечивал на экране Евиного ноутбука, и спокойно добавила: — Это касается Ирака. У Евы уже начиналась фантомная тошнота от слова «Ирак». Она жила этой миссией последние несколько месяцев, хоть и знала, что она заведомо провальная. Поэтому сейчас, после финальных номенклатурных штрихов в виде нудного двадцатистраничного отчёта, хотела просто забыть об этом всём и заняться новым заданием от Пристли. Но, видимо, история с Ираком её так и не отпустит до того, как она не перетерпит несколько часов унизительного разбора полётов от Марка Дауэла. — Ладно, — вздохнула Ева, потирая уставшие глаза. — Сейчас приду. — Пойдём вместе, — резко предложила Миранда. — Босс не в кабинете. — А где он? — Минус третий этаж. — Подвал? — глупо переспросила Ева. Она искренне не понимала, чем может заниматься глава MI-6 в час ночи в сыром подвале. В такое время там обычно остаются только ребята из отдела разработок, но Ева точно была уверена, что последний техник покинул бюро ещё час назад. — Да, — ответила Миранда. — Пришло новое оборудование из Германии. Нужно всё проверить. Ну, конечно! Теперь Ева вспомнила, за что именно господина Дауэла ненавидела большая часть бюро. Он был чертовски дотошным и в своей придирчивости не знал границ. Чтобы угодить этому человеку, было недостаточно обычного старания. Нужно было бросаться на каждую, даже самую незначительную работу с такой самоотдачей, словно от этого зависела твоя жизнь (а по большей мере именно так и было), да и при том не забывать выслуживаться перед начальством, ибо оно чертовски любит верных лизоблюдов. В отделе Пристли люди были попроще, здесь ценили точность и своевременность, а не умение стелиться перед всеми, кто выше тебя по рангу. Представляя, что сейчас ей, как главному координатору провалившегося задания, придётся повторять все те унижения, которые терпели люди в окружении Дауэла, Ева просто сатанела. Хотелось послать всех тех канцелярских крыс к чёрту и пойти домой — в свою крохотную служебную квартирку, чтобы хоть немного выспаться. Но начальство едва ли оценит такой грубый жест, а потому придётся перешагнуть через собственные принципы и пойти на встречу… В который раз. — Господи, — вздохнула Ева, закрывая ноутбук, — человек управляет Цирком*. Что ему на своём десятом не сидится? Это ж даже не его обязанности — проверять весь тот хлам. Закончив со сборами, Ева натянула пиджак, бросила на плечо увесистую сумку с рабочими записями и лэптопом и пошагала вслед за Мирандой. — «Д» всегда был трудоголиком, — сказала словно невзначай секретарша. — Поэтому он ещё здесь. Слова Миранды пробудили в Еве лёгкую жалость. Многие до неё, включая саму Брэдфорд, грешили предрассудками касательно Дауэла, когда начинали работать с ним. Они все считали его откровенную манеру речи естественной и принимали лёгкий, ничего не значащий флирт за чистую монету. Увы, правда была куда более прозаичной. — А ты всё стелешься перед ним… — заключила Ева. — Ты же понимаешь, что это бесполезно? — Ты о чём? — непонимающе спросила Миранда. — Он за другую лигу, — ответила Брэдфорд, останавливаясь у лифта. — Что? Ева решила не прыгать с места в карьер и подождала, пока лифт спустится, и они войдут в него, чтобы дать Миранде чуть больше времени для размышлений. Девушка же, видимо, воспринимала все её слова, как нелепую шутку, а потому не спешила складывать два и два в своем скудном мозгу. — Ну, скажем так, — заговорила Ева, нажимая кнопку с номером «-3», — когда я в своё время искала ему шлюх на вечер, речь никогда не заходила о женщинах. Так что у тебя никаких шансов, дорогуша. Они спускались в тишине. У Миранды едва ли нашлись хоть какие-то аргументы, чтобы возразить Еве, а больше им не о чём было говорить. Брэдфорд чувствовала себя немного бодрее после такого короткого разговора. Она усиленно готовила себя к порции унижений, пока их лифт неспешно опускался на несколько этажей вниз. В кабине играла тихая незатейливая мелодия, чем-то похожая на ранние этюды Чайковского, — глупое нововведение прошлого руководства, которое всё никак не могли убрать. Сказать бы этим гениям, которые установили эту систему во всех без исключения лифтах, что такая музыка не расслабляет, а лишь создаёт ещё большую неловкость. Когда лифт остановился, Ева замерла. Она давно не бывала в этой части здания, а уж тем более в такой поздний час. Короткий звонок оповестил об открытии механических дверей, и перед Евой предстал широкий коридор, освещаемый мерцающими потолочными лампами. Ступая в полумрак, Брэдфорд смотрела прямо — туда, где на конце длинного прохода красовалась высокая металлическая дверь с надписью «Отдел технических разработок». Она была уставшая. В голове проносились все возможные исходы их с Дауэлом беседы, а глаза были сфокусированы на конечной цели. Ева не заметила, как из-за угла выскочили двое, — они схватили её со спины и приставили ко рту какую-то мокрую тряпку. Попытка вырваться не увенчалась ничем. Сколько бы она не брыкалась, парочка агентов была определённо сильнее. Ева кричала, звала Миранду, металась из стороны в сторону, пытаясь выбить у них из рук тряпку с хлороформом — но всё было тщетно. Несколько неосторожных вдохов — и Ева смирно обмякла в руках мужчин, ощущая, как тело слабеет и медленно погружается во тьму.

***

Путь к месту назначения был неимоверно долгим. В машине царила тишина, и лишь гул мотора и шуршание землистой тропы под колёсами разбавляли это гнетущее молчание. Ева старалась не двигаться, боясь задеть кого-то и нарваться на проблемы. Она ощущала, как кресло рядом с ней прогибается от чужого веса. В моменты, когда её загадочный попутчик ерзал на месте или тихо матерился на новом ухабе неровной дороги, Брэдфорд была особенно осторожна. Она замирала, не решаясь лишний раз громко вздохнуть, чтобы не привлечь лишнее внимание. Что бы там не говорили её внутренние установки, Еве было страшно. Она не нашла в себе каких-либо отвлекающих мыслей, а потому раз за разом прокручивала в голове диалог двух арабов, что по итогу уволокли её из госпиталя. Они говорили о каком-то допросе. Зная людей Асада, это едва ли будет милая беседа за чашкой чая. Еву ждёт нечто пугающе опасное, и она должна быть к этому готова. О чём они будут спрашивать ¬– легко догадаться — их интересует Мориарти… впрочем, как и всех, кто когда-либо пытал её. Осталось только понять, что им такого сказать, чтобы не словить пулю в лоб. Однозначно, она не скажет никаких важных деталей. Как говорил один её знакомый военный: «В допросе стоит найти золотую середину между откровенностью и абсолютным молчанием. Ты не можешь игнорировать вопросы, так же, как и не можешь трещать без умолку, выкладывая всё, что знаешь. В первом случае с тобой никто не будет нянчиться и упрашивать, а во втором — ты сама приблизишь время своей смерти. Нужно научиться быть нужной». Машина приостановилась, спустя долгие полчаса пути, плавно съехав на ровную бетонную тропу, по которой проехала ещё несколько сотен ярдов, прежде чем резко затормозить. Еву медленно вывели из машины и повели вверх по лестнице ко входу в здание. Мешок по-прежнему оставался на её голове, от чего было сложно ориентироваться в пространстве. В этом месте оказалось холодно и сыро. В нос бил запах ацетона, а под ногами ощущалась твердь бетонного пола. Её вели вперёд, вдоль какого-то узкого помещения, отдали напоминавшего коридор. Дорога стелилась прямо, но вскоре пришлось несколько раз свернуть. Каждый поворот венчался сильным толчком в плечо, и от одного из таких небрежных жестов Ева едва не повалилась на пол. Ей повезло, что ноги ещё крепко держали её, а остатки координации не растерялись за время длинной поездки. Ева смогла устоять на своих двух и спокойно продолжила путь, пусть и получила громкое «Шевелись давай!» за лёгкую заминку. На одном из поворотов крепкая рука остановила её, схватив за плечо, и развернула в сторону стены. Послышался громкий скрежет металла, с которым перед Евой открылась дверь. Брэдфорд замерла. Её ноги словно одеревенели, а всё тело превратилось в каменное изваяние. Идти вперёд категорически не хотелось, но резкий толчок не оставил выбора. Её усадили на стул. Наручники сняли практически сразу — для того, чтобы надеть новые. Её руки сковали за спиной, из-за чего Ева практически не могла разогнуться. Рана на боку всё так же болела, но на неё уже никто не обращал внимания. Всё это время Ева ощущала себя чертовски некомфортно. Она ничего не видела и слабо понимала, где она и что дальше будет. Маску с неё сняли в самом конце этой своеобразной подготовительной процедуры. Глаза долго привыкали к мерцающему холодному свету потолочной лампы. Первое, что увидела Ева, — размытые силуэты людей, снующих по небольшой комнате. Над ней стоял какой-то мужчина, и Ева могла поклясться, что видела его прежде. Он не был чересчур высоким или слишком низким — средний рост, крепкое телосложение — никаких излишеств или изъянов, не учитывая того, что он террорист. Даже черты лица у этого мужчины были совершенно иными, нежели у большинства здешних амбалов — светлая кожа, короткие блондинистые волосы и острые черты лица, которые чуть позже смогла рассмотреть Ева, выдавали в нём скорее среднестатистического жителя европейской глубинки, нежели дерзкого восточного экстремиста. Сперва этот мужчина просто бесцеремонно рассматривал Еву, но, как только все вышли и в комнате для допроса, — а это была именно она, остались они одни, он сел на стул по другую сторону небольшого металлического стола и заговорил. — Запись номер триста четыре. Допрос мисс Евы Брэдфорд. Его слова слегка выбили Еву из колеи. Вспомнились допросы в подвалах MI-6. Каждый день она слышала эти заветные слова, которые сулили многочасовую словесную (или физическую, всё зависит от дознавателя) пытку, в которой Еве отводилась роль молчаливого предмета интерьера с двумя базовыми функциями: «Нет» и «Это не в моей компетенции, сэр». Сейчас вся ситуация слабо напоминала происходящее в стенах офиса британской разведки — тот же допрос, та же цель, вот только протокола у террористов нет и методы допроса у них диаметрально противоположные. Скорее всего. Со слов сидящего напротив Ева поняла, что где-то в комнате есть камера, и совсем скоро нашла её, стоящую на штативе в дальнем углу. Мужчину, похоже, позабавило Евино лёгкое замешательство. Он поудобнее устроился на стуле, закинув ногу на ногу, и с усмешкой спросил: — Надеюсь, вы не стесняетесь объектива? — Нет, — ответила Ева. — Хорошо. Съемка необходима для архива… — мужчина резко оборвал себя на полуслове, после чего взглянул на лежащую на столе папку и сказал: — А, впрочем, вы же работали в спецслужбе, так что должны знать порядок проведения допроса. Его слова слегка не вязались у Евы с представлениями о допросе террористов. Все эти формальности с камерой, надменными усмешками и учтивым тоном допрашивающего были больше присущи британским офисным крысам, нежели восточным экстремистам с размытой моралью. Не то, чтобы Ева с порога ожидала сломанные рёбра или поднесённую к глазу раскалённую арматуру — всему свое время. Но такая дотошность в деталях пошатнула внутри неё уверенность в различиях методов британской разведки и арабских террористов. — Разве вам необходим порядок? — с долей скептицизма поинтересовалась Ева. — Ну, конечно, — заверил мужчина. — Нужно быть последовательными, чтобы всё это не превратилось в балаган. Но вместе с тем, — выдохнул он, выпрямляясь на стуле, — у нас есть гораздо более интересные темы для беседы. Итак, мисс Брэдфорд, вы знакомы с человеком по имени Джеймс Мориарти? — Да. — Что вы можете рассказать о нём? Вопрос стандартный, и у Евы уже готов на него такой же стандартный сухой ответ. — Он консультант. Занимается решением чужих проблем. — Какого рода проблем? — Разного, — многозначительно ответила Ева. Мужчина напротив неё прищурился. Он явно ожидал куда более развёрнутых ответов, но Ева не собиралась выдавать всё, как на исповеди. Ей ещё хотелось пожить. — А можно поподробнее? — попросил он, пролистывая увесистую папку с бумагами. Ева уже догадывалась, что именно там находится. Её дело — от рождения и до сегодняшнего дня. Эти люди явно изучали её. Они знали многое — в конце концов, у них был, по меньшей мере, месяц, чтобы это нарыть. Но им явно недоставало нужных деталей во всём этом месиве из фактов — именно поэтому она сейчас здесь. — Он не посвящал меня в подробности своей работы, — сказала Ева, наблюдая за реакцией своего дознавателя. — Всё, что я знаю, это то, что для него не существует барьеров — ни законных, ни моральных. Мужчина, чьё имя осталось для Евы загадкой, лишь кивал в ответ на её слова, рассматривая какие-то отсканированные фото, подшитые к остальным бумагам. — В каких отношениях вы состояли с мистером Мориарти? — спросил он, переводя взгляд на Еву. Вполне стандартный вопрос не вызвал у Брэдфорд ничего, кроме лёгкого удивления. Всё шло, словно по единому плану — те же скучные вопросы с вполне очевидными ответами. Никакой самодеятельности. А, впрочем, для Евы так даже проще. Она ощущала себя спокойно, ведь если всё идёт так же, как и два года назад, то ей пока нечего боятся. — Я была его сопровождающей, — заговорила Ева после секундного раздумья, — телохранителем, если точнее. Между нами были исключительно деловые отношения. — Что входило в ваши обязанности как помощника? Мужчина ещё поглядывал в папку, рассматривая какие-то данные, содержание которых Еве было неизвестно. Вполне возможно, там уже были детальные ответы на все те вопросы, которые ей задавались чисто для проформы. Возможно, её ложь может совсем скоро вскрыться. А может Ева просто слишком волнуется. — Я выполняла разного рода поручения, — ответила она, пытаясь не обращать внимания на назойливые параноидальные мысли. — Какие поручения? — монотонным голосом спросил мужчина напротив. — В основном я сопровождала мистера Мориарти на светских и деловых мероприятиях и отвечала за его безопасность. И в этом была доля правды — в конце концов, буквально только что она процитировала строчку из своего собственного контракта. Но, кроме этого пункта там было ещё, по меньшей мере, тридцать других, о которых Ева филигранно умолчала. Дознаватель какое-то время рассматривал одну из бумаг, не обращая никакого внимания на слова Евы. На его лице отпечаталось замешательство. С громким вздохом мужчина отодвинул от себя папку и, взглянув на Еву, заговорил: — Он представлял вас его женой. Зачем? «Чтобы я убивала европейских магнатов и не вызывала лишних подозрений», — сказала бы она, но такая прямолинейность не сулила ничего хорошего, а потому Ева обошлась лишь коротким: — Так было проще. — Проще? — переспросил дознаватель. — Да. Проще оставаться с ним, не привлекая ненужного внимания. Мужчина на миг призадумался. На его лице заиграла неприятная ухмылка, а в тёмных глазах проблеснуло озарение. — Так вы были кем-то вроде эскорта? — уточнил он с явным пренебрежением. — Возможно, — Ева повела бровями и отвела взгляд в сторону. — За исключением того, что мы не спали. Она не знала, зачем сказала это, — от бурлящего внутри волнения, что не давало рационально мыслить, или от глупой обиды на мужчину, который принял её за обычную шлюху. В любом случае, Ева уже отвесила себе внутренний пинок за излишнюю дерзость. «Стоит быть сдержаннее, — подумала она, глядя на дознавателя. — Этот мудак ещё не раз попытается меня спровоцировать». Дальше разговор перешёл в совершенно иное русло — от общих вопросов, которые были своеобразной проверкой на вшивость, они продвинулись к деталям. Там уж Ева поклялась себе следить за каждым чёртовым словом в своей речи. Запутаться в фактах крайне легко, а особенно, когда они на восемьдесят процентов состоят из лжи. — Как нам известно, Джеймс Мориарти покинул Британию в октябре прошлого года после того, как инсценировал собственную смерть, — говорил дознаватель, глядя на одну из страниц её досье. — Всё это время он находился в длительной командировке, если можно это так назвать. Чем он там занимался? — Путешествовал, заключал сделки, искал новых партнёров, — перечисляла Ева самые нейтральные формулировки, которые всплыли в её голове при воспоминании о их с Джеймсом променаде по Европе. — И всё? — с недоверием спросил мужчина. — Да, — уверенно ответила Ева. — В то время он подписал контракт с Филипом Клеманом, верно? Резкая смена темы немного обеспокоила Еву, но она не подала виду. — Да, — сказала Брэдфорд. Дознаватель вновь покосился на папку. Его брови сошлись на переносице, а лицо приняло выражение лёгкого замешательства. Что-то не сходилось в её словах, и это ему явно не нравилось. — Прямо после смерти его брата? — спросил он так, словно пытался подловить Еву на откровенной ереси. — Примерно через неделю после этого, — пожала плечами Брэдфорд. Что-то определённо было не так. Ева могла понять это по выражению лица её дознавателя — сосредоточенному и слегка раздражённому. — А что насчёт Ларса Трумана? — спросил мужчина, перелистывая очередную страницу досье. — Насколько я знаю, Джеймс больше не работает с ним. — Верно, — он утвердительно кивнул, — потому что он мёртв, а все деньги с его швейцарских счетов загадочным образом канули в лету. Ева вновь опустила взгляд. В голове мелькали картины трёхмесячной давности — Монако, полуночные беседы с Труманом, Модеста, поздний ужин, револьвер… Всё это было словно целую вечность назад, и Ева понимала, что не должна сейчас об этом думать. Она же не хочет так легко себя выдать. — Прискорбно, — выдала она с притворным сожалением. В каждом допросе есть момент, когда ты понимаешь свою дальнейшую перспективу. Ева называла это пиком. До этого тебе может казаться, что всё проходит хорошо и ты превосходно держишься, но лишь одного взгляда в глаза своего дознавателя будет достаточно, чтобы понять — ты в полнейшей заднице. Глядя сейчас на мужчину напротив, Ева осознавала — ничего хорошего её в ближайшем будущем не ждёт. — Вы убили его, мисс Брэдфорд, — заявил дознаватель, и голос его в этот миг изменился — он стал на тон ниже, а в интонации прибавилось пугающей резкости. — Так же, как и Джулса Клемана. Вы говорите, что были телохранителем Джеймса Мориарти. Но, насколько я знаю, ваши обязанности куда шире. Вы убивали для него, добывали информацию, попадали под обстрел и даже угрожали ни в чём неповинному ребёнку, чтобы спасти его. Ева провалилась. Она не смогла уловить того момента, когда её словам перестали доверять, и теперь пожинала плоды собственной глупости. «Господи, второй раз на те же грабли…» — причитала она мысленно. Её иллюзорное спокойствие вмиг улетучилось, сменяясь нарастающей тревогой. Умирать катастрофически не хотелось, но Ева не стала закатывать истерику и судорожно оправдываться. От неё только этого и ждали. Пришлось проглотить собственные страхи вместе с подступившим к горлу комом, и тихо, но уверенно спросить: — К чему вы клоните? — Я к тому, что вам стоит сто раз подумать, прежде чем врать мне, — прошипел дознаватель с нескрываемым раздражением. — Вы прекрасно знаете, чем занимается Мориарти и что именно он намерен сделать. Ева тихо выдохнула. Она облажалась, да, но это не значит, что ей конец. У неё ещё есть шанс отыграться. Ничто так не скрашивает отборную ложь, как щепотка размытой правды. — Я была близка с Джеймсом, — заговорила Брэдфорд, опустив взгляд так, словно ей и вправду стыдно за своё враньё. — Не знаю, доверял ли он мне, но мы хорошо ладили. Мы были партнёрами в этой поездке. Всё, что я должна была знать, он говорил мне сам. Ну, а большее даже при всём своём желании я не смогла бы раскопать, — она подняла на своего дознавателя полный отчаяния взгляд и тихо закончила: — Клянусь, я не знаю, что задумал этот человек. Мысленно Ева уже была готова себе Оскар вручить за свои весьма убедительные потуги в актёрстве, но, похоже, что этот маленький спектакль не дал нужного эффекта. — А даже если бы и знали, то не сказали бы мне, да? — спросил с усмешкой мужчина. — Вы хорошо держитесь, Ева, но это вам не поможет. Вскоре в эту комнату войдёт один хорошо знакомый вам человек, и все эти учтивые беседы закончатся. Так что лучше говорите всю правду, иначе вас ждёт прискорбная участь, — он сделал многозначительную паузу. — Ну, так что вы знаете о планах Мориарти на счёт Зейда Асада? А вот и самый главный вопрос, ради которого её сюда приволокли. Уж на него Ева давно имела ответ — ещё до того, как попала в плен к людям Асада. — Ничего, — искренне ответила она. — Ева… — дознаватель отрицательно покачал головой, мол, давай без этого фарса. Знал бы этот человек, что Брэдфорд, наверное, впервые за весь их разговор сказала истинную правду. — У него не было планов на счёт Асада, — прояснила Ева. — Никогда. Он не хотел заключать эту сделку, потому что так же, как и я, ненавидит войну. От её слов мужчина напротив вскинул брови на лоб и тихо хохотнул. Он смотрел на Еву, как на наивное дитя, потирая пальцами уголок исписанной мелким почерком страницы. — Это он так сказал? — спросил с усмешкой дознаватель. — Да. — Насколько мы знаем, Джеймс Мориарти уже был замечен в связях с террористическими группировками. Так что, полагаю, дело совсем не в этом. Безукоризненная уверенность мужчины повеселила Брэдфорд. Кажется, пришло время к новому удару по её самолюбию. — Вероятно, вы знаете куда больше, чем я, — иронично заметила Ева. — Возможно, мистер Мориарти боялся, что его позиции пошатнутся, — продолжал гнуть свою линию дознаватель. — Может, он не хотел во всё это ввязываться, ведь понимал, что проиграет. Он слабее нас. Вы не думали, что такое решение было принято из страха? Слушая всё это, Ева едва сдерживала ухмылку. Этот тип совершенно не знал её босса, раз мог делать такие откровенно тупые предположения. — Знаете, — выдохнула она по окончанию этой надменной тирады, — за всё то время, что я работала на своего босса, я уяснила для себя одно — Джеймсу Мориарти не знаком страх. — Правда? — с наигранным удивлением спросил дознаватель. — Так вот почему он теперь прячется по углам, как помойная крыса, пытаясь найти выход из всего этого? Он боится, Ева. И я его понимаю. Вам бы тоже стоило бояться. Когда у людей заканчиваются аргументы, в ход идут угрозы. Эту истину Ева уяснила уже давно — ещё в школе, когда по юношеской глупости пыталась быть прямолинейной и в ответ на собственные резкие слова получала не конструктивные замечания, а громкие возгласы об исключении или, если дело касалось учеников, — парочку ударов под дых. Спустя десять лет, когда она уже сидела за столом в центральном офисе Цирка, ничего не поменялось. Когда она впервые провалила задание, ей влепили выговор и предупредили, что в следующий раз на столе будет не её дерьмовый рапорт, а отчёт о профнепригодности и путёвка в один конец в Пентонвиль. Потом был тот самый злосчастный допрос, на котором фраза «Лучше признайтесь, агент, иначе будет хуже» превратилась в условные приветствие и прощание. Хуже не стало. Ева выкрутилась. Сейчас веских аргументов, чтобы заткнуть своего собеседника, у неё не было. Зато был её длинный язык, который определённо стоило бы держать за зубами. — Вы простите, — заговорила Брэдфорд, прочистив горло, — но, судя по всему, из нас всех страшно только вам. Иначе я давно бы уже была мертва. Надменная ухмылка вмиг исчезла с лица сидящего напротив мужчины. Он пристально смотрел на Еву с нечитаемым выражением, силясь подобрать нужную угрозу. — Вы же знаете, что ещё пожалеете об этих словах? — тихий вопрос не вызвал у Евы никаких эмоций. — Мне уже не о чем жалеть, — просто сказала она, глядя на слегка огорошенного дознавателя. — Можете идти за вторым. Мне больше нечего вам сказать. Мужчина вновь пронзил её своим пристальным взглядом, после чего откинулся на спинку стула и сказал: — Знаете, вы — удивительная, Ева. На вашем месте было триста три человека, но ни один из них не глядел на всё происходящее с таким безразличием. Вы словно смотрите фильм, который уже видели. — Возможно… — отрешённо шепнула Ева. По правде говоря, она даже не услышала всего того, что ей сказали. Блуждая взглядом по небольшой комнатке, Брэдфорд наткнулась на небольшое пыльное зеркало, висящее на стене. На кой-чёрт оно здесь, Ева даже не задумывалась. В отражении его она смогла увидеть себя — бледную кожу лица, усеянную мелкими царапинами, растрёпанные волосы, сбившиеся в бесформенную копну, пустой взгляд, устремлённый в никуда. Реальность плыла перед глазами, и с громким хлопком закрывающейся за дознавателем двери в голове вспышками замелькали воспоминания.

***

Перед ней была одна сплошная зеркальная стена, отражающая в себе всю эту тесную сырую комнату. Ева не хотела смотреть на собственное отражение, но глаза сами нашли бледную фигуру, восседающую посредине этого мрачного помещения. Вид у неё был отвратительным — в пылу драки с теми двумя амбалами она успела заработать несколько ссадин и один яркий синяк, расцветший на правой скуле. О состоянии одежды Ева даже не думала — помятый, как она сама, деловой костюм теперь больше напоминал дешёвое тряпье, чем деловую форму. Но это всё — лишь мелочи, на которые ей, в сущности, было плевать. Главное — это то, за каким чёртом её приволокли в комнату для допросов. Никаких предположений на этот счёт Ева так и не успела сделать — позади неё громко хлопнула дверь, и в комнату зашёл до боли знакомый мужчина. Из колонок на стене послышался металлический голос, который вещал: «Запись номер тридцать семь. Допрос агента 0645. Полное имя: Ева Брэдфорд. Начинайте, господа». Мужчина, зашедший в комнату, уселся напротив Евы, разложив на небольшом столе кое-какие бумаги, после чего сомкнул руки в замок и внимательно взглянул на подопечную. — Здравствуйте, агент Брэдфорд, — поздоровался он. — Моё кодовое имя «М», и здесь я представляю государственные интересы. — Ну, конечно, мистер Британское Правительство, — Ева нервно усмехнулась. Что же ещё мог здесь делать Майкрофт Холмс, как не защищать честь страны?! — Похоже, вы слышали обо мне, — не без самодовольства отметил он. — Что ж, это всё упрощает. Опустим жеманство. Вас наверняка интересует, почему вы здесь, агент. — Ещё как. — Что ж, — он стал перебирать бумаги на столе в поисках чего-то определённо важного, — из всего, что тут есть, меня больше всего интересует это, — Холмс выудил из кипы документов три фото и разложил их на столе перед Евой. — Вам знаком кто-то из этих людей? Каждого из них Ева знала предельно хорошо. Это были люди Мориарти — двое связных и его верный помощник Моран, который и завербовал её не так давно. Глядя на знакомые лица, Ева ощущала подступающий страх. Она понимала, что за год работы в качестве двойного агента у её начальства поднакопилось немало претензий к ней. И всё это, судя по всему, было подтверждено прямыми или косвенными доказательствами. Кипа бумаг в руках Холмса говорит лишь об одном — под неё копали и уже очень давно. — Нет, — отвечает Ева тихим размеренным голосом, — впервые их вижу. — Чудно, — Холмс мерзко ухмыльнулся, склонившись над снимками. — Это, — он указал на мужчину слева, — Лиам Галахер, 48 лет, родился в Глазго. Ярый неонацист, в молодости был осуждён за экстремизм и отсидел пять лет в Паркхерст. По официальным данным — мёртв уже около трёх лет. Сгорел в собственном доме. Однако по сведениям внутренней разведки мистер Галахер сейчас пребывает в Лондоне и работает связным на одного из местных криминальных авторитетов. Второй, — Майкрофт ткнул в снимок справа от Евы, — Жорж Торнтон, 37 лет, ирландец с греческими корнями. В 2008 обвинён в убийстве десяти человек, но в последствии был оправдан и выпущен из-под стражи по решению суда присяжных. Улики, как вы понимаете, были не на его стороне, — сказал он, выуживая из кипы бумаг сканы заключения судмедэксперта с выделенным текстом: «Причина смерти: разрыв сердца в последствии выстрела с близкого расстояния». — Есть причины предполагать, что сейчас мистер Торнтон работает ручным киллером и зарабатывает на хлеб устранением лишних «проблем» для влиятельных клиентов. И последний, — Холмс сделал театральную паузу, своеобразно выделяя, пожалуй, самую яркую личность из этого списка, — мистер Себастьян Моран. Слава этого человека опережает его самого — служил в Афганистане и на дальнем Востоке, заработал репутацию самого жестокого и меткого снайпера во всей Европе. Он — Тигр, как его называли индийские сослуживцы. С 2005 года находится под пристальным вниманием спецслужб Британии, Франции и Германии. По неофициальным данным уже долгое время он работает на одного весьма… непостоянного человека, личность которого совсем недавно стало достоянием общественности. Вы знаете, что объединяет этих людей, Ева? Встречаясь взглядом с Майкрофтом Холмсом, Брэдфорд стушевалась. Она слушала весь его рассказ, пытаясь удивляться в нужных местах для пущей убедительности. Всё, что он рассказывал, давно уже было ей известно — может, не в таких подробностях, но всё же. Ева знала этих людей. Они работали с ней от имени своего босса, координировали её и помогали не попасться. Себастьян и вовсе практически стал её личным наставником, порой докучая Еве своим излишним вниманием. По виду Холмса было понятно, что её ответы его не интересуют, но Брэдфорд всё же решила продолжать заведённую шарманку. — Понятия не имею, — сказала она, рассматривая слегка размытый снимок Морана. — Имя Джеймс Мориарти вам о чём-то говорит? — спросил Холмс без лишних прелюдий. — Впервые слышу, — ответила Ева. Она ждала, что Холмс выудит из своих запасов ещё одно фото — так бы она хоть знала в лицо человека, с которым работала всё это время, но он этого не сделал. Майкрофт бегло взглянул на какой-то документ, после чего сказал: — Отдел по борьбе с терроризмом классифицировал его как опаснейшего из ныне пребывающих в стране преступников. Всё это время, что вы сливали правительственную информацию, мисс Брэдфорд, вы работали на него. Так же, как и эти трое джентльменов. Он давил на неё. Каждое новое слово Майкрофт говорил с такой мерзкой интонацией, словно поучал провинившегося ребёнка. Прежде Ева никогда не видела, чтобы этот человек выходил за рамки отстранённого пренебрежения, а потому такие резкие речи из уст самой загадочной фигуры британского правительства звучали до жути пугающе. — Я ничего не слышала о Джеймсе Мориарти, — дрогнувшим голосом ответила она. — И этих троих я уж точно не знаю. Холмс лишь хмыкнул и убрал со стола фото, отложив их к остальным бумагам. Он смерил Еву коротким взглядом и сказал: — Что ж, жаль. У вас был шанс выйти отсюда невредимой, но вы им пренебрегли. Всего доброго, мисс Брэдфорд. Надеюсь, разговор с моим коллегой будет более информативным, — он встал из-за стола и прежде, чем уйти, громко произнёс: — Конец записи. В отражении зеркальной стены Ева видела, как за Майкрофтом Холмсом закрылась скрипучая дверь. Она осталась одна в этой тесной комнате, и от этого было немного не по себе. Ева взглянула вперёд — туда, где на неё с отчаянием смотрело собственное отражение. Она знала — Он наблюдал за ней всё это время в своём укромном убежище. Он смотрел на то, как в её глазах угасает последняя искра надежды, и скалился, как чёртов хищник. Если Моран был тигром, то Марк Дауэл больше напоминал пантеру — грациозный, гордый и такой же смертельно опасный. Совсем скоро его челюсти сомкнутся на Евиной шее, и спастись от этой хватки не представляется никакой возможности.

***

Гасан вошёл в комнату с громким хлопком двери. Ева всё так же неподвижно сидела на стуле, пялясь на тёмные стены. Она старалась настроиться, пусть и знала, что это совершенно бесполезно. Никто, даже самый отчаянный мазохист, не сможет подготовиться к тому, что её ожидало. «Настало время для сломанных рёбер и раскалённой арматуры», — подумала Ева, увидев мелькнувшее в зеркале отражение Асада. Он не стал садиться на стул и заводить жеманные беседы. Гасан Асад по канонам настоящего «плохого копа» подошёл к Еве и уселся на стол прямо напротив неё, нарушая все существующие рамки приличия. Его высокая фигура тенью нависла над Брэдфорд, сверля её проницательным взглядом. — Саид сказал, ты неплохо держалась, — заговорил он своим хриплым надрывистым баритоном. — Я в тебе не сомневался, Ева. Особенно после тех видео из пыточной MI-6. Можно спросить, каково это — сдерживать крик, когда тебе крошат кости? Гасан, похоже, упивался собственными словами. Его губы дрогнули в мерзкой усмешке, от которой Еву буквально покоробило. — Тяжело, — искренне призналась Брэдфорд. — Меня просили быть с тобой пожёстче. Говорили, что ты не склонна поддаваться психологическому давлению. — У меня на него иммунитет. — А это значит, что угрозы и прочая прелюдия сразу мимо. А жаль, — вздохнул Асад. — Я любил эту часть игры. — Игры? — переспросила с недоумением Брэдфорд. — Да, Ева, игры. И у неё, к слову, есть свои правила. Интересно узнать? — Ева колебалась всего миг, прежде чем утвердительно кивнуть. — Хорошо. У нас с тобой не так много времени, чтобы развлекаться, а потому предлагаю поставить себе цель и упорно к ней идти. Начнём с простого. Я знаю, Джеймс Мориарти наводил справки касаемо моего отца. У него даже целый архив имелся в Вене, который мы благополучно подорвали, забрав всё, что нас интересует. Но также я в курсе, что есть что-то ещё. Какая-то папка, которую тебе передала Луиза Клеман. Так вот, Ева, меня интересует, что именно было в той папке и как оно касается моего отца. Слова Гасана повергли Брэдфорд в лёгкий шок. Она даже не подозревала, что этим людям известны такие детали, как папка с документами Луизы Клеман. Нет, подобные разговоры однозначно не входили в её план, а потому Ева сокрушительно признала, что пыток ей не избежать… Она не могла говорить с ними о папке — слишком много всего было там — от беглой подноготной Асада до всех его с Филипом махинаций. Джим бы не позволил Зейду увидеть эти документы. Это было бы слишком опрометчиво. — Какая ещё папка? — невинно поинтересовалась Ева. От её слов Гасан удивлённо вскинул брови на лоб. Он словно не верил в то, что услышал. — Ты серьезно? — поражённо воскликнул Асад, соскакивая со стола. — Что ж, я думал, наш разговор затянется подольше. Но, раз ты настаиваешь, Ева… — он медленно подошёл к ней и угрожающе оскалился. — Ты ведь ждал этого с Австрии, — сказала Брэдфорд, глядя в его тёмные глаза, горящие от предвкушения. — Так чего тянуть? — Ты сумасшедшая, — усмехнулся Гасан, хватая Еву за плечо. Первый выпад пришёлся на солнечное сплетение. Асад заехал коленом прямо под рёбра, и от его удара у Евы сжалась диафрагма. Она пыталась делать вдохи, но воздух словно натыкался на какую-то внутреннюю преграду, так и не попадая в лёгкие. В этот миг Брэдфорд охватила самая настоящая паника. Боль была такой сильной, словно её, Еву, сжали бетонным прессом и держали под давлением в несколько тонн. В глазах на миг потемнело, но пара хлёстких пощёчин отрезвила сознание. Дыхание медленно восстановилось, хотя под рёбрами всё ещё чувствовалась ноющая боль. Гасан не стал ждать, пока его допрашиваемая оклемается. Он резко схватил Еву за подбородок и заставил смотреть в глаза. — Ну что, мы стали ближе к цели? Не хочешь пооткровенничать? — Ни разу, — выдохнула Ева сквозь подступивший приступ кашля. В ответ на её слова Асад лишь хмыкнул и резко одёрнул руку, отпуская Еву из своей цепкой хватки. Тёмная куртка, которая до этого была на нём, полетела куда-то в сторону. Похоже, она сковывала его движения, раз он так бесцеремонно избавился от неё. Дальше следовали длинные рукава гольфа, которые Асад предусмотрительно закатал. Никакого оружия — огнестрельного или колюще-режущего — он так и не достал, чем крайне удивил Еву. Она уже мысленно готовилась к самым изощрённым пыткам, а тут перед ней предстал банальный садист с пунктиком насчёт рукоприкладства. — К слову, свой пистолет я оставил подальше, — сказал Асад, приметив лёгкое замешательство со стороны Евы. — Не думаю, что нам он пригодится. — Считаешь? — Есть целая уйма способов выбить информацию без лишних игрушек. Затем следовала серия резких ударов под дых, от которых Ева медленно перестала ощущать нижнюю часть туловища. Где-то там на последних нитках держался её кривенький шов, и Брэдфорд могла чувствовать, как горячее липкое нечто просачивается сквозь её рубашку. Запахло кровью. Воздуха в лёгких почти не осталось, а потому здраво мыслить уже не получалось, но Ева могла поклясться — она уловила безумный оскал на лице Гасана, когда он заметил бурое пятно на её боку. — Что это, Ева? Неужто, от моей пули? — он склонился над раной и отодвинул тонкую ткань рубашки. — Рана, похоже, глубокая. — Ева смотрела на Гасана с животным ужасом. Сквозь мутную пелену она видела, как он копается в кармане штанов и достает оттуда что-то черное. Послышался тихий щелчок. В тусклом свете лампы сверкнуло тонкое лезвие складного ножа. Мгновением позже холодный металл одним движением разрезал несколько стежков на её ране, вызывая приступ невыносимой боли. Ева не кричала — лишь громко натужно дышала, ощущая, как её тело вскрывают, словно консервную банку. Гасан же заворожено смотрел на открытую рану, обводя её края острым лезвием. В какой-то миг, когда холодное дыхание блуждающего зданием ветра коснулось кожи, а где-то рядом послышался тихий звон металла, Ева ощутила на себе взгляд Асада. Она подняла голову, встречаясь с его глазами — пустыми, безразличными к той боли, что она испытывала всё это время. — Отличное время, чтобы спросить ещё раз, Ева. Что было в той чёртовой папке? — Я не знаю, — шепнула она. Её затуманенный взгляд сфокусировался на жутком лезвии, которое теперь почему-то лежало на земле. Гасан же с лицом натурального садиста вцепился в Еву, проводя рукой у краёв раны. Несколько невероятно долгих мгновений — и его палец проникает под кожу, вызывая истошный рык. От резкой боли Ева невольно выгнулась. И это была её фатальная ошибка. Гасана не останавливали сдавленные стоны, ему было плевать на извивания бьющейся в агонии Евы. Он надавливал сильнее, разрывая внутренние ткани и вызывая такую адскую боль, от которой глаза сами закатывались, а тело пробивала дрожь. — Ну что, Ева, — скалился он, нажимая сильнее на рану, — всё ещё никаких предположений на счёт той папки? — Н-нет, — прохрипела Ева. Его палец прошёлся по стенкам раны, слегка царапая оголённые нервные окончания. Боль усилилась, по меньшей мере, раз в сто. Руки за спиной свело судорогой, а перед глазами замелькали разноцветные вспышки, скрывающие собой пугающую реальность. Ева громко задышала. Близился болевой шок. — Не отключаться! — рыкнул Гасан, давая ей сильную оплеуху. По тому, что смогла увидеть и ощутить Брэдфорд, — он больше не истязал её рану. Слишком большой была вероятность того, что она, Ева, попросту свалится в обморок от столь сильной боли, а потому Гасан резко отпрянул от неё, вытирая каким-то клочком ткани грязную от крови руку. От того, что он остановил свою садистскую пытку, легче не стало. Разодранная рана болела с новой силой, вызывая короткие судороги. Запах крови врезался в нос, а ощущение реальности постепенно терялось. Благополучно отключиться ей так и не дали. Вскоре рядом с ней вновь послышались тяжёлые шаги, а лицо встретило серию размашистых джебов. Щёки горели огнём, парочка ярких гематом уже расцветала на скулах, а с уголка губ стекала тонкая струя крови. Голова повисла на шее, как чёртов маятник, болтаясь то в одну, то в другую сторону. Глаза постепенно перестали различать чёткие очертания и яркие цвета. Всё, что могла видеть Ева, — размытые силуэты, которые подобно фантомам выплывали под тусклый свет лампы. — Хочешь посмотреть на себя? — послышалось где-то позади неё. Гасан бесцеремонно схватил Еву за подбородок и повернул её голову к зеркалу. — Как тебе? — шепнул он ей на ухо. «Взгляни на себя, Ева, ну же!» — рычал когда-то Дауэл, выбивая из неё всю спесь. На долю мгновения Еве показалось, что в отражении она видит вовсе не младшего Асада, а того самого ирландского садиста, который когда-то проделывал с ней нечто подобное. На себя она смотреть не могла — сильной боли было достаточно, чтобы понять, насколько отвратно она выглядит. К своей чести, Ева не кричала. За всё это время, что её избивали, как праздничную пиньяту, она сподобилась лишь на сдавленный рык и натужное громкое дыхание. «Каково это — сдерживать крик, когда тебе крошат кости?» Мучительно хуево. Крик — это защитная реакция организма. Он помогает отвлечься от боли, но никак не унимает её, а потому при желании и больших, просто-таки колоссальных усилиях над собой его можно сдержать. Из книжек по криминальной психологии, которые ей приходилось штудировать на практике в министерстве, Ева знала — крики лишь раззадоривают преступников и приближают неизбежную смерть. Раньше она ещё хотела сорвать голос, выкрикивая проклятия в сторону Гасана, умоляя его остановиться и прекратить эту пытку, но сейчас на это не было сил. Ей просто хотелось провалиться в небытие. На подкорке звучали какие-то фразы, бросаемые Гасаном в её сторону, но Ева их слабо слышала. Она ощущала себя на грани между реальностью и иллюзией. Боль накатывала волнами, поглощая последние капли рассудка, кровь из разодранной раны медленно стекала на пол, образовывая мутную бурую лужу, лицо буквально пульсировало от свежих гематом, а в пересохшем рту был противный металлический привкус. Дышать получалось с трудом. В какой-то миг над головой послышался шёпот. — Тебе больно? Он насмехался. Знал же, что больно, да так, что смерть уже превратилась из страшной перспективы в заветную мечту — Ева бы скорее умерла, чем решилась продолжить эти пытки. — Боль… но, — тихо сказала она, сплёвывая скопившуюся во рту кровь. — Тогда почему молчишь? Ева медленно подняла отяжелевшую голову, встречаясь взглядом со знатно запыхавшимся Гасаном. Видимо, он тоже устал колотить её, как боксёрскую грушу. Об этом говорила выступившая на лбу испарина и пара выбившихся прядей, что лишь дополняли его образ лощённого садиста. Следующего выпада Ева не ожидала. Гасан по привычке схватил её голову и стал вбивать свои слова сильными кроссами в щёки. — Ты. Удар. У Евы вновь темнеет перед глазами. — Должна. Ещё один удар. В ушах раздаётся громкий звон, и Ева едва слышит последнее слово. — Кричать. Последний удар был смазанным. Он пришёлся по виску, и Брэдфорд казалось, что она уже готова закричать от того, как её мозг больно бьется о стенки черепа. Гасан отступился, так и не получив желаемого, а Ева ощутила, как сковывающая слабость охватывает её. Безвольное тело склонилось на бок, но Асад одним сильным рывком выпрямил Еву на стуле. От резкого движения голова разболелась ещё больше, и Брэдфорд тихо застонала, прикрывая глаза. — Больно всё-таки?! — усмехнулся Гасан, отступая от Евы. — Не стоит сдерживаться. Здесь тебя всё равно никто не услышит. Он размял затёкшую шею и присел на край стола, не отрывая своего взгляда от измученной Евы. В голове Брэдфорд творился форменный кошмар. Тело буквально перешло на автопилот, мозг больше не анализировал всё, что происходило вокруг, — лишь фокусировал её внимание на кое-каких фразах, слетающих с губ Асада. Слабость распространялась телом, охватывая каждую клетку, и Ева не имела сил ей сопротивляться. Боль всё ещё была — она никуда и не девалась, всего лишь притихла, обрела статус перманентной. Ева больше не обращала на неё должного внимания. Сдохнет — так сдохнет. Главное, чтоб побыстрее. — Давай, всё-таки, поговорим, — отозвался вдруг Гасан. — Пока ты, ну знаешь, ещё в состоянии что-то ответить. «Давай побеседуем, Ева», — шептал голос Дауэла, эхом раздающийся из глубин затуманенного сознания. Она так и не сумела поднять голову. Было слишком больно, а потому Ева могла лишь пялиться куда-то в пол и мерно кивать в ответ на любые слова Гасана. Она пыталась прогнать наваждение, что всплывало вместе с накатившими воспоминаниями, но оно, к её большому удивлению, отступило само вместе с до боли знакомым вопросом от Асада. — Что ты знаешь о той папке, Ева? — Ни-че-го, — по слогам проговорила Брэдфорд, пялясь на лужу собственной крови. — Хорошо, — сказал Гасан. Сбоку послышались быстрые шаги. Асад обошёл Еву и остановился прямо за её спиной. Он медленно наклонился к ней и тихо зашептал своим хриплым голосом: — Отец когда-то сказал мне, что во всём нужно соблюдать меру. Стоит вовремя остановиться, чтобы твои действия не повлекли ненужные последствия. Он часто говорил мне о грани между пыткой и убийством. Это — тонкая линия, Ева… Настолько тонкая, что её практически не заметишь. Всю жизнь я рос с мыслью о том, что должен смотреть в оба, должен ограничивать себя какими-то иллюзорными чертами, которые нельзя пересекать. Но сейчас здесь у меня лишь одна грань — и пока я её не пересеку — остановиться будет невозможно. Выдохнув последние слова, он одним точным движением перетянул Евину шею прочной широкой леской и стал неистово душить, перекрывая горло. Ева пыталась сопротивляться, она мечтала, чтобы её руки были свободны, а в теле осталась хоть капля былой энергии. Из последних сил она металась из стороны в сторону, но хватка лишь усиливалась, а воздуха всё больше не хватало. В зеркале на стене было видно её распухшее от гематом лицо, бледнеющее от потери кислорода. Боль казалась невыносимой. Еву держал лишь страх — реальный, вполне естественный страх умереть. Как бы то ни было, ей не хотелось подохнуть здесь и сейчас от рук этого мерзкого психа. Всё прекратилось с громким хлопком двери. В комнату кто-то вбежал, и, судя по мутным силуэтам, отражающимся в зеркале, это был какой-то мужчина. Он оттащил Гасана назад, крича что-то о порядке. Ева же повалилась с грохотом на землю, утягивая за собой увесистый стул. Как только её голова встретилась с полом, мир вокруг потускнел и медленно погрузился во мрак.

***

Происходящее напоминало наркотический угар — тело обмякло, изображение перед глазами плыло, а голову мотало так, словно Ева пять минут назад побывала в центрифуге. Где-то на периферии звучали громкие голоса, бессвязно бормочущие что-то на до боли знакомом наречии. Из всей сложившейся ситуации Ева смогла понять лишь одну вещь — минутой ранее она очнулась в той самой комнате для допроса, где получила свою дозу какого-то транквилизатора, а теперь её куда-то ведут… а точнее — влачат, как мешок с картошкой. Её плечи крепко сжимали двое рослых мужчин, которые вели её по широкому проходу. На удивление, во время этого променада она держалась на своих двух, пусть и не до конца это осознавала. Почему-то даже после долгих часов в пыточной один на один с Гасаном Асадом у Евы ещё оставались силы, чтобы не распластаться на земле, а медленно, но уверенно шагать вместе с парочкой местных громил. Вслушиваться в разговор этих двух совсем не хотелось — голова всё так же болела, а мозг отказывался анализировать любую поступающую информацию, требуя тишины. Но, чёрт, как же громко эти двое говорили! Их слова разносились пустынным проходом вместе с гулким эхом шагов и заставляли Еву жмуриться от боли каждый раз, когда над её ухом кто-то бесцеремонно орал. — Куда её нужно тащить? — спросил один из громил. — В корпус «А», — ответил второй, посильнее сжимая Евино плечо. — Подселим в камеру к тому «австрийцу». — И как она на ногах вообще держится после всего? — Ева не видела того парня, но могла поклясться, что сейчас он с глупым выражениям лица пялился на неё, пытаясь понять сложившуюся дилемму. Что ж, Брэдфорд тоже интересовало, каким образом она ещё способна передвигаться после всего случившегося. — Саид ей столько адреналина вколол — странно, что она ещё вприпрыжку не бежит к камере, — буркнул второй амбал. Больше они не говорили, и для Евы это было настоящим подарком судьбы. Тишина помогла немного оклематься, а уж когда свет в коридоре стал чуть менее ярким и глаза постепенно привыкли к нему, она даже смогла видеть то, что происходило вокруг. Её вели теперь уже узким холодным коридором, в котором разило плесенью, а воздух был до того затхлым, что дышать им с каждым новым шагом становилось всё тяжелее. Тело Ева почувствовала чуть позже — голова по-прежнему взрывалась вспышками боли от каждого резкого движения, отёкшее лицо немного жгло, а в боку на месте разодранной раны теперь покоилась тонкая повязка, которая, впрочем, не спасала от неприятного тянущего чувства, усиливающегося пропорционально нарастающей панике. Ева не понимала, куда, к чёрту, эти двое ведут её. Камера какого-то неизвестного «австрийца» ей ни о чём не говорила, а потому в голову лезли не лучшие мысли. Хотелось залезть в голову этим амбалам и понять, какого чёрта они задумали, но пока Ева не обладала даром телепатии, а потому была готова довольствоваться тем, что уже знает. В конце концов, после третьего поворота, уводящего вглубь этого запутанного бетонного лабиринта, Брэдфорд сдалась. Она бросила все попытки понять, что с ней собираются сделать и просто меланхолично посматривала по сторонам в поисках чего-нибудь примечательного. Место это, впрочем, само по себе было весьма запоминающимся сооружением. Судя по планировке и наличию камер, это вряд ли был какой-то склад. Полустёртые надписи на венгерском, которые Ева видела ещё в госпитале, наталкивали на мысли о военной базе, но всё это было каким-то слишком уж … старым, что ли. Словно это место здесь со времён Второй мировой, а может и раньше. Единственное, в чём Ева никак не сомневалась, так это в локации. Это была Венгрия на все сто процентов. Иначе, к чему здесь такое обилие местного языка?! Версия с Венгрией, впрочем, подтвердилась совсем скоро. Буквально через несколько поворотов перед Евой предстали огромные металлические ворота, на которых было написано «A» épület. Kamerák 200-250**». Из тех скудных познаний в венгерском, что имелись у Евы, она поняла, что впереди один из корпусов местной тюрьмы. Въевшаяся ржавчина и напрочь выцвелая краска лишь подтверждали солидный возраст здания. Как только один из амбалов открыл тяжелую дверь, перед Евой открылся широкий коридор с множеством камер по обе стороны. В большинстве из них царила кромешная тьма, и лишь в одной было видно тусклый свет, проникающий сквозь приоткрытое решётчатое окно. Когда Еву подвели к двери, она буквально оцепенела. В голове проскальзывали самые неприятные и мерзкие картины, которые всплывали вперемешку с воспоминаниями о пытках Гасана. За дверью могло быть что-угодно — электрический стул, разделочный стол… господи, да даже парочка каннибалов уже не удивила бы Брэдфорд. К счастью Евы, ни одно из её опасений не оправдалось — в камере не оказалось ни ножей, ни раскалённых прутьев, ни чего-то ещё, что могло бы нанести ей вред. Напротив, в сравнении с залитой её собственной кровью пыточной эта тесная комнатка выглядела даже немного уютно. В ней оказалось чуть светлее, чем в коридоре, в углу было брошено какое-то покрывало, а рядом с дверью даже имелось некое подобие туалета. Единственное, что смутило Еву во все этой идиллии, — сидящий у стены мужчина, который был скрыт сумраком тесной камеры. — Добро пожаловать, сука, — бросил один из амбалов, вталкивая Еву внутрь. Вслед за ней полетела бутылка воды. «Ужин», — рыкнул второй головорез, закрывая дверь. Уже там, в камере, Ева ощутила всю собственную слабость, но сдвинуться с места не решилась. Её все ещё напрягал мужчина в углу комнаты. — Кто ты? — спросила она с опаской. Мужчина пошевелился. Он сделал несколько тяжёлых вздохов, после чего, опираясь на стену, встал на ноги. Его черты в тусклом свете казались нечёткими, совсем уж размытыми, но Ева всё же узнала своего нового соседа. Густые светлые волосы, сбившиеся на бок, широкие плечи и большие голубые глаза, — прямо, как у отца, — в которых теперь плескалось отчаяние — всё это было лишь отголосками былой юношеской красоты Генриха Риттера. Глядя на потрёпанного, исхудавшего парня, Еве слабо верилось, что это именно он ещё каких-то полтора месяца назад улыбался ей со сцены Венской оперы, стоя рядом со своей новой женой. — Генрих? — позвала его Брэдфорд. — Что ты здесь делаешь? — Ты… та самая Ева? — прошептал он тихим севшим голосом. Столь странная реплика в свою сторону насторожила Еву. Генрих едва ли запомнил личность Брэдфорд на свадебном балу, а больше они с ним нигде не пересекались. Из этого исходил вполне логичный вопрос: — В каком смысле «та самая»? — Они много говорили о тебе в последнее время. Тебя здесь ждали, Ева, — сказал парень, поднимая с земли брошенную бутылку воды. — Ты садись, — он кивнул на расстеленный на земле плед. — Вижу, ты уже прошла этап приветствия. — О да, — выдохнула Ева, валясь на твёрдый пол у самой стены. — Если можно это так назвать. Из-за адреналина боль ощущалась куда слабее — словно приглушённое жжение, распространяющееся по всему телу. Говорить было сложно — правая скула знатно отекла из-за гематомы, от чего её мимика была напрочь скованна. В боку знатно покалывало — ещё чуть-чуть и тонкая повязка, которую ей нацепили на разодранную рану, насквозь промокнет от крови. Ева не могла видеть себя со стороны, но, судя по выражению лица Генриха, выглядела она отвратно. — Асад на тебе живого места не оставил, — скривился младший Риттер. — Что ты ему такого сделала? — Слишком много знаю, — ответила Ева, жмурясь от накатившей мигрени. — Понятно, — послышалось где-то поблизости. Голова первой ощутила на себе последствия недавнего допроса. Боль нарастала постепенно, словно лёгкая пульсация, которая медленно превратилась в нечто необъятное и буквально ослепляющее. Временами Ева замечала, что от резких вспышек мигрени на миг теряла возможность видеть. Генрих предположил, что у неё сотрясение, но от его слов Еве не стало ни на йоту легче. Лекарств в этом каземате не было, а потому приходилось терпеть всё, крепко сцепив зубы, чтобы не заорать от боли. После нескольких сильных вспышек стало полегче. Ева даже немного свыклась с сильной пульсацией в голове, которая, порой, вытесняла все возможные мысли и заставляла корчиться и тихо постанывать, умоляя все высшие силы прекратить это мучение. Чуть позже, через час или два — Ева не следила за временем — её отпустило. Тело всё ещё ныло от нарастающей боли, но она больше не казалась чем-то ужасным. Мышцы время от времени сводило судорогой, горло неприятно першило, в боку по-прежнему кололо, а в солнечном сплетении ощущался неприятный жар, но это было лишь жалким подобием того, что творилось с ней в начале этого безумного дня. Подобная боль была больше похожа на рябь, что возникает на воде, когда в неё бросают тяжелый булыжник. Она — всего лишь отголоски реальных мучений, которые пережила Брэдфорд, и с этим вполне можно смириться, если суметь абстрагироваться. Когда-то давно, долгие два года назад, она уже так делала, а значит — сможет и теперь. Сидя напротив Генриха, Ева молча наблюдала за престранной картиной, которая здорово помогала отвлечься от физических проблем. Парень закатал рукав широкой рубашки, обнажив корявый шрам, тянувшийся через всё предплечье. Края раны были тёмными — по всей видимости, когда-то её пытались прижечь. Зрелище было не из приятных, особенно когда Генрих, попутно извинившись, принялся промывать подзатянувшийся шрам. Глядя на этого побитого жизнью парня, пытающегося из последних сил держаться в этом дурдоме, хотелось отмотать время вспять и вернуть тот образ лощёного ловеласа, который куда больше подходил ему. Брэдфорд искренне не понимала, какого чёрта этот баловень судьбы забыл в плену у Асада. — А почему ты здесь? — спросила она, рассматривая глубокие ссадины на лице Генриха. — Твой отец же на хорошем счету у Асада. Они, вроде как, партнёры. Риттер на миг замер, глядя на Еву с таким выражением, словно она сказала нечто постыдное и до нельзя неприличное. — Были партнёрами, — уточнил Генрих, отпивая немного воды из бутылки. — До того, как папу с его фирмой прижали власти, и ему пришлось давать показания против всей этой шайки. Асаду это не понравилось, и отца поймали. Что с ним было дальше, я не знаю, но, судя по всему, перед тем, как попасться, папа припрятал часть их денег, сбросив всё на офшорный счёт. Он всего лишь вывел долю своих активов без согласования с начальством. Теперь Асаду нужен доступ к счёту, и он решил, что именно я могу ему его предоставить. Рассказ Генриха вполне сопоставлялся с тем, что Ева читала об Асаде. Однажды все его союзники выходили за рамки тех стандартов, которые установил Зейд, и в какой-то момент они становились ему не нужны. А это означало лишь одно. — Но если ты здесь, — заговорила Ева, — то значит… — Что мой отец мёртв, — закончил Генрих. — Да, скорее всего. Асад так и не рассказал мне, что с ним случилось. Но один его дружок — Саид — сказал, что лучше бы мне быть посговорчивее, а то я отправлюсь вслед за своим папашей. — Мне жаль, — шепнула Ева, стараясь быть как можно более искренней. Смерть Риттера-старшего не вызывала в ней никаких глубоких чувств, вроде сожаления или скорби. Человеком он был паскудным и получил то, что заслуживал. Однако его сын — этот бывалый кутила, который теперь больше напоминал оживший труп, не был тем, кто должен был страдать за грехи своего отца. И только его в этой дикой истории Еве было жаль. — Я говорил отцу не связываться с этими психами, — продолжал Генрих, глядя куда-то в пустоту, — но он был слишком помешан на идее заработать больше. Ему не давало покоя, что половина его друзей уже пробилась на верхушку власти и отмывала там такие деньги, что хватило бы несколько Африканских стран прокормить. И он решил завести дружбу с террористом и его ручным псом Клеманом, который ещё верит во все эти сказки о неимоверной прибыли, — он замолчал, после чего громко рыкнул, пнув ближайший камень: — Сука… — Генрих… — пыталась осадить его Ева. Но парень разошёлся — за всё это время в одиночестве ему нужно было выговориться, изложив свою скорбную историю кому-то ещё. И, раз это так важно, Ева готова выслушать. — Понимаешь, если бы в этом дерьме оказался только он… — Генрих вздохнул и устало потёр переносицу. — После пропажи отца они пришли в наш дом. Они убили мою мать, Ева. У меня на глазах один из этих придурков выстрелил ей в голову! — он громко задышал. Ева видела — в глазах парня застыли слёзы, а голос вот-вот был готов сорваться. Он опустил голову, глядя на разбитые костяшки и тихо сказал: — А завтра они прикончат меня. — Не прикончат, — отрицала Ева. — Ты им нужен. Пока они не узнают, то, что хотят… — Они уже узнали, — оборвал её Генрих. — Один из отцовских помощников проговорился после того, как ему отрубили пару пальцев. Завтра будет мой последний допрос, Ева. Так сказал Асад. Он выглядел затравленно — этот Генрих. Ненормально худой, бледный, как смерть, с большими голубыми глазами, наполненными отчаянием, он казался напуганным ребёнком, которого оторвали от семьи. Такому место в своей золотой кроватке, окружённой десятком верных слуг. Но сейчас он здесь — сидит напротив Евы и стоически ждёт свою собственную смерть. Засмотревшись на младшего Риттера, Брэдфорд даже не заметила, как её начало потряхивать в ознобе. Пришлось натянуть на себя тонкий плед, расстеленный у стены, чтобы хоть как-то согреться. Губы пересохли от жажды, и Ева уже ощущала, как они покрываются мелкими жгучими трещинами. Генрих, заметив ухудшение в состоянии своей временной соседки, лишь хмыкнул и протянул ей бутылку с водой. — На, выпей, — сказал он сухо. Ева с опаской покосилась на бутылку, предвкушая, что именно там могли намешать люди Асада. — Она… — Нормальная, — утверждал раздражённо Генрих. — Я уже пил. Как видишь, ещё живой. Аргумент показался Еве не шибко убедительным, но под пристальным взглядом младшего Риттера она невольно стушевалась. Стоило признать, в гневе он выглядел куда более уверенным и резким. Воду Ева всё-таки приняла и даже решилась сделать несколько глотков. Лучше ей не стало, но, по крайней мере, она понимала, что организм получил минимальную дозу необходимой жидкости, а, значит, она уже на шаг дальше от отметки «Смерть от обезвоживания». Кутаясь в плед, Ева глядела на собственные руки и представляла, как на них появляются длинные глубокие шрамы — такие же, как у Генриха. Сколько дней понадобится, чтобы довести её до такого состояния? Два? Три? Или, может, больше. — Сколько ты здесь, Генрих? — поинтересовалась Ева, окидывая младшего Риттера совершенно бесцеремонным пялящимся взглядом. — Неделю, — ответил Генрих. — Может — больше. «Чертовски долго», — подумала Ева, но так и не решилась сказать это вслух. — Ты знаешь, что это за место? На лице Генриха заиграла кривая усмешка, от которой Еву слегка покоробило. — А ты ещё не поняла? Это тюрьма. О, это-то как раз Ева прекрасно понимала. Единственное, чему не мешало её плачевное состояние, так это — анализу окружающей информации. За время своей работы на правительство она не редко посещала подобные места и прекрасно знала их планировку. Такое ни с чем не спутаешь. — А поконкретнее? — напирала Ева. — Зачем тебе это? — непонимающе спросил Генрих. — Думаешь сбежать? — Возможно, — пожала плечами Брэдфорд. На самом деле, мысли о побеге посещали её голову лишь в качестве несбыточных фантазий. Это не очередная кинговская фантастика — здесь нет дыр в стенах и ложек, чтобы прокопать себе путь наружу. Ева мыслила реальными категориями и прекрасно понимала — без посторонней помощи ей отсюда никак не выбраться. Что значит лишь одно: она никогда не покинет этот ад. А место её интересовало чисто из любопытства. — Забудь об этом, — отмахнулся Генрих. — Здесь охраны больше, чем в Форт Ноксе. Ты с ними в нормальном состоянии бы не справилась, а теперь… — Просто скажи место, Генрих. Риттер недолго бубнил о глупости своей сокамерницы, но место всё-таки назвал. Пусть и без особой охоты. — Судя по тому, что я услышал от надзирателя, это заброшенная государственная тюрьма в близи Будапешта. Ну что, стало легче? Ева через силу усмехнулась, ощущая, как лицо начинает болеть от свежих ран. Действие адреналина ослабевало. — Нет, — ответила она. — Но теперь я хотя бы знаю, где мне суждено подохнуть. Риттер глянул на неё с лёгким недоверием. Ева знала, он прекрасно понимал её любопытство. Сам таким был, наверняка. Вот только у Генриха не было никого, с кем бы можно было поговорить о насущных проблемах, так что теперь он восполняет свой пробел в общении, проводя последнюю ночь своей жизни в компании почти неизвестной ему девушки. — Ты готовься, — сказал он, перебирая в руке какой-то мелкий булыжник. — Второй заход похлеще первого. За ночь станет полегче — отёк немного спадёт и ссадины начнут затягиваться. А на утро из тебя сделают натуральный фарш. Он специально будет бить по твоим ранам, и с каждым новым ударом будет всё больше входить во вкус, до того момента, как боль не станет такой сильной, что ты не сможешь видеть, — камень полетел в ближайший угол. — А потом он остановится и спросит ещё раз. И ты скажешь ему всё, что он хочет услышать, потому что будешь бояться умереть. В глазах Генриха залегла пустота. Она поглотила все до единого живые эмоции, оставляя после себя лишь подавленную злость на всех и вся, кто повинен в его страданиях. «Ребёнок», — подумала Ева, глядя на аккуратные черты, испоганенные мерзкими рваными ссадинами. — А что же ты, Генрих? — спросила она, продолжая этот странный полуночный диалог двух заведомо мёртвых людей. — Ты боишься умереть? Патетичные фразы казались идеально подходящими для этой пустой беседы. Ева ощущала, что вот-вот отключится, но до этого ей ещё хотелось побеседовать с этим отчаянным парнем. — Нет, — твёрдо ответил Риттер. — Я мечтаю об этом последние несколько дней. Так и хочется сдохнуть и на том свете надрать моему долбаному отцу его меркантильный зад. Его ответа Ева практически не услышала. Глаза сами закрывались, а тело сковывала неимоверная слабость. Хотелось отрубиться прямо там — сидя на холодном полу тесной камеры под тусклым свечением одинокой лампочки. — Эй, не отключайся так, — рыкнул Генрих, пробуждая Еву от лёгкой дрёмы. — Лучше ложись. Тебе стоит хоть немного поспать. Я разбужу тебя, если что-нибудь случится. Всё равно спать не собирался. Ложась на прежде расстеленный плед, Ева всё не могла оторвать взгляда от своего соседа. Ей было интересно, о чём он сейчас думает. Вспоминает ли прошлое или просто бесцельно пялится в пустоту, жалеет ли о растраченном впустую времени или злится из-за столь печального исхода. Сейчас, впрочем, Генрих казался ещё более измотанным, чем в начале их беседы, и Брэдфорд искренне не понимала, почему он так легко отказывается от сна. — Тебе тоже не помешает отдохнуть, — шепнула на удачу Ева. — Не хочу, — отрицательно мотнул головой Риттер. — Только хуже станет. Каждый раз, как засыпаю, вижу мамины глаза, слышу её крики. Это невыносимо… — он запнулся, сжав руки в кулаки. — Знаешь то чувство, когда во сне тебе позарез нужно бежать, а ты можешь только стоять на месте и тупо пялиться вперёд без права на действие? Вживую это гораздо страшнее. В последний раз взглянув на Риттера, Брэдфорд поняла, что больше не нужно слов. Генриху стоит побыть наедине с собственными мыслями, а ей необходимо хотя бы несколько часов сна перед тем, как вкусить новую порцию боли. Глаза невольно закрылись, погружая Еву в приятный сумрак. Она всё ещё ощущала тревогу, но это едкое давящее чувство перекрывала неимоверная усталость, которая, словно якорь, потянула Брэдфорд в глубокую бездну сновидений. Последнее, что она услышала, — тихий шорох где-то неподалёку от себя.

***

Её разбудил сильный толчок. Первое, что увидела Ева в лёгкой полутьме, — лицо Генриха, склонившегося над ней. Его встревоженный вид насторожил Брэдфорд, и она быстро поднялась с холодного пола, потирая сонные глаза. После недолгого сна стало немного легче. Мигрень отпустила, а жуткое жжение в боку поубавилось, чему Ева была несказанно рада. Однако, вопреки всему этому, до заспанной Брэдфорд не так быстро дошло, что же хотел от неё сокамерник. Генрих говорил быстро, и Ева едва поспевала за его ходом мысли. — Давай, не спи, Ева! — рыкнул он, потряхивая её за плечи. — Что случилось? — спросила Брэдфорд, стягивая с себя помятый плед. — Скоро сюда придет стража. Меня отведут на допрос к Асаду. Ты идёшь со мной. Сперва Еве показалось, что она ослышалась, — в голове всё ещё творился коллапс, а осознание происходящего накатывало постепенно. В мыслях мелькали сотни вопросов, каждый из которых сводился к одному: — Зачем? — Не знаю, — пожал плечами Риттер, помогая Еве подняться на ноги. — Просто приготовься к тому, что это будет… — он поморщился, — не самое приятное зрелище. — Я буду наблюдать за твоим допросом? — За моей казнью, — уточнил Генрих. — Асад сказал, что приготовил мне сюрприз. Думаю, он пригласил мою жёнушку. Она в последние дни часто отсвечивала здесь. Жена… какое же странное определение для той девушки, которую Ева видела на балу в Вене. Они с Риттером были словно из разных миров, и лишь дикая случайность на пару с чужой алчностью посопутствовали тому, что они теперь чуть больше, чем незнакомцы. — Инас? — неверяще переспросила Ева. — Что она здесь забыла? — Может быть, хочет проводить мужа в последний путь, — усмехнулся Риттер. Его взгляд поник. Он стоял напротив Евы, прислонившись к стене, и монотонно созерцал грязный серый пол. Страшно предположить, что сейчас на уме у этого человека, да Ева и не собиралась копаться в его мыслях. Парню осталось жить от силы час, и Брэдфорд бы очень хотела запомнить его таким — молчаливым, апатичным, притворно сильным и по-юношески красивым. — Ты как? — спросила Ева. — Я-то? — тихо отозвался Риттер, так и не подняв взгляда. — Замечательно. Не беспокойся обо мне, Ева. Лучше думай о том, как бы пережить сегодняшний допрос. К собственному удивлению, думать о том, что произойдёт с ней самой, Еве совершенно не хотелось. Она уже догадывалась, о чём её будут спрашивать, и это заботило её куда меньше, чем прискорбная судьба одного молодого европейского аристократа. Было в этом что-то сентиментально-лирическое, что-то вторичное и совершенно неуместное для её нынешнего положения, но Еве на это было искренне плевать. Из-за двери послышались громкие шаги. Генрих засуетился и отошёл куда-то в угол — подальше от входа, попутно бросив: — Идут. Стань к стене. Ева послушно встала рядом со скомканным пледом, уставившись на дверь. Послышался звон металлического замка. Ржавые петли жалобно скрипнули, и дверь медленно отворилась. На пороге стояло трое: двое мужчин с вытянутыми перед собой армейскими Глоками и уже до боли знакомый Еве местный «хороший коп» Саид. Они окинули тесную камеру коротким взглядом, после чего опустили оружие и шагнули вовнутрь. — Выводите их, — бросил Саид, и его верные псы приступили к исполнению приказа. — Лицом к стене, — рыкнул рослый амбал, подошедший к Еве. Сопротивляться не было смысла. Ева быстро развернулась к стене, сведя руки за спиной. Краем глаза она наблюдала за тем, как парень пониже сковывает Генриха наручниками и рычит ему что-то сродни: «Не рыпайся, блядь!». Их вывели в коридор под чутким конвоем Саида, который всё это время лишь молча шагал позади. Ева знала — этот парень далеко не такой спокойный и покладистый, коим так отчаянно пытается показаться. Он — самая опасная змея в этом террариуме, ведь умеет маскироваться, обладает неплохим умением приспосабливаться к собеседнику и не выпячивает свою натуру, скрываясь за маской правильного солдата. С таким стоит быть вдвойне внимательной. Всё время их променада окрестностями заброшенной тюрьмы Саид шёл впереди, направляя своих людей в этом извилистом бетонном туннеле. Терять время на пустые размышления Ева не стала. Брэдфорд решила заняться тем, что получалось у неё лучше всего, — она изучала тюрьму, отмечая на своей условной карте детальный путь к камере. На самом деле, всё это здание было до ужаса простым. Главной его задачей в прошлом было удержание опасных для общества заключённых, а потому везде — на конце каждого коридора и вначале нового прохода — были расставлены большие металлические двери, открытые теперь для удобства. Планировка включала в себя все обязательные атрибуты тюрьмы: камеры, караульные помещения, несколько штрафных изоляторов, большую крытую столовую, которая мелькнула на одном из поворотов, и ещё целую прорву давно заброшенных помещений, которые раньше использовались по особому назначению. Надписи на стенах побледнели и кое-где от них остался лишь нечёткий силуэт, однако Ева всё ещё могла по ним ориентироваться. Судя по всему, они покинули корпус «А» с одиночными камерами и направлялись в сторону административных помещений. Выход находился дальше, гораздо дальше, но оттуда найти его не составит труда, если пользоваться весьма чёткими указателями. Конечно, Ева могла лишь мечтать о побеге, но строить теории ей никто не запрещал. В конце концов, сколько историй она слышала о сбежавших из афганского плена солдатах, которые с открытыми ранениями и переломанными рёбрами находили в себе силы бежать и скрываться от талибских наёмников. Их с Генрихом разделили совсем скоро. Ева не успела опомниться, как идущий позади Саид вошёл в какую-то комнату, приказав одному из амбалов довести Генриха к Асаду в одиночестве. Второй же парень совершенно бестактно втолкнул Брэдфорд вслед за своим руководителем и прикрыл за ней дверь. С виду комната была обычной допросной — такой же, как и та, в которой с ней вчера «беседовал» Гасан, — пара стульев, маленький стол и одинокая лампа, болтающаяся под потолком. Однако было в ней нечто отличительное — на противоположной от двери стене красовалось внушительных размеров окно, выходящее на какой-то широкий зал. Сама комната находилась на возвышении относительно соседнего помещения, из-за чего оттуда было хорошо видно его каждый угол. И в какой-то момент Ева поняла — это была вовсе не допросная, а камера надзирателей. Об этом говорила специфическая планировка и размещение. Соседний зал же был похож на место для досуга заключённых — тот же спортзал с рядом низких лавок, что тянулись вдоль высоких стен, и металлическим стулом по середине. — Что происходит? — спросила Ева, глядя на то, как на центр соседней комнаты выводят Генриха в сопровождении стражи. Прямо за ним шагают трое — Гасан, Инас и какая-то высокая русая женщина, которую Ева видела впервые. — Садитесь, Ева, — безразлично отозвался Саид, указывая на место напротив окна. — Происходящее там не должно вас заботить. Перечить она не стала, ровно, как и проявлять излишнюю дотошность, — здесь этого не оценят. Ева медленно заняла свой стул, мельком поглядывая в смотровое окно, и попыталась сосредоточиться на допросе. Мысли витали вокруг Генриха. Сложно понять, чего добиваются эти люди и какие у них планы на него. Может, они и блефовали, убедив его в собственной бесполезности. Такой приём был слегка рискованным, но действенным. Однако что-то подсказывало Еве, что Генриха она больше не увидит. И от этого её пробирала лёгкая дрожь. Однажды на месте Риттера окажется уже она и тогда придётся или бороться до последнего или пойти по пути наименьшего сопротивления, как это сделал Генрих, и сдаться на милость этих ублюдков. Пока для Евы выбор был очевидным. — Как самочувствие? — спросил Саид, рассматривая Евино лицо. — Всё нормально, — Ева утвердительно кивнула. Она старалась не смотреть вперёд, но глаза сами находили это чёртово окно и мельком рассматривали происходящее за плотным стеклом. Сейчас над Генрихом склонилась Инас. Миг — и её кулак впечатывается в его лицо, попадая по старым ранам. Еву передёрнуло. — Это хорошо, — отвлёк её голос Саида. — Я рад, что Гасан смог вовремя остановиться. — Не думаю, что он сделал это по собственному желанию, — заметила Ева с горькой усмешкой. — Верно, нам не нужны мёртвые пленники, — Саид сделал небольшую паузу. — Пока. Вчера Гасан задал вам один очень важный вопрос. Сможете вспомнить его? Ева опустила взгляд, рассматривая рыжую ржавчину на старом металлическом столе. Она надеялась, что они больше не вернутся к тому вопросу, но раз уж так вышло — ответ у неё имелся и он был всё тем же, что и несколько часов назад. — Я не знаю, что было в той папке, Саид. — Ваше молчание не продлит вам жизнь, Ева. Нам нужны ответы. Из зала послышались крики. Ева невольно перевела свой взгляд на окно и увидела Инас со сверкающим ножом в руках. Из руки Генриха сочилась кровь — похоже, она резанула по старой ране. Ева едва сдержалась, чтобы не скривиться от увиденного. Завязавшаяся беседа интересовала её всё меньше. — Хотите знать честно? — она перевела взгляд на Саида. — Всё, что мне известно об этой папке, это то, что в ней был компромат на вашего дружка Клемана. Почему бы вам не спросить у него, что именно может быть в тех бумагах? — Филип Клеман утверждает, что ничего не слышал об этой папке, — парировал Саид. — Её содержимое ему неизвестно. «Тогда почему этот сукин сын пытался меня отравить? Уж не из-за большой любви к погибшему брату, чье место он теперь занимает?» — подумалось Еве. — А мне кажется, он врёт, — фривольно бросила она. — А это не вам решать, Ева, — сказал Саид, слегка подавшись вперёд. Теперь его глаза находились на уровне с Евиными, и в них плескалась злость. — Мне кажется, вчера вы кое-что не поняли. Мы не собираемся с вами здесь в игры играть и переводить стрелки на кого-то другого. Вы будете отвечать или окажетесь там, — он указал на окно за своей спиной. И вновь угрозы… Ева даже сподобилась на кривую улыбку, глядя на раздражённого Саида. Он точно держал её за идиотку, если думал пугать очевидными вещами. — Я всё равно окажусь там, — Ева покосилась на окно. — Рано или поздно я стану бесполезной и меня утилизируют, как ненужный мусор. Крики становились громче. Инас с её подружкой проходились по Риттеру с ножом и кулаками, не жалея сил и изобретательности для того, чтобы сделать пытки максимально невыносимыми. Смотреть на это было невозможно. — Вы правда так считаете? Саид словно и не слышал истошных воплей. Он всё так же неподвижно наблюдал за Брэдфорд и проявлял крайнюю степень безразличия к чужим страданиям. — Только не говорите, что отпустите меня, — Ева хмыкнула. — Это звучит-то смешно. Она уже настроилась на то, что их дискуссия затянется. Впрочем, а как ещё ей продлевать собственное существование, если не беседовать с Саидом, давая ему самые безобидные факты из жизни Мориарти. Однако допрос был прерван громким стуком в дверь. Спустя миг, на пороге появился один из тех амбалов, что увёл их с Генрихом из камеры. — Что? — рыкнул без лишней учтивости Саид. — Гасан просил привести её, — мужчина указал на Еву. — Уже? — поражённо воскликнул Саид. — Что он там… — он резко развернулся к окну и увидел, как с истекающего кровью Генриха снимают наручники, — А, понятно. Давай, забирай её. Мужчина молча вывел Еву в коридор и потащил вглубь здания. По правде говоря, её увели не так уж и далеко. Один лестничный пролёт, пара поворотов — и Брэдфорд уже узрела на горизонте Асада, который как раз беседовал со своей сестрой. Рядом с ними стояла та самая русая барышня, коротая помогала Инас допрашивать Риттера. — А вот и Ева, — проскандировал Гасан с мерзкой ухмылкой. — Теперь можно начинать настоящее веселье. Инас смотрела на него с укором. Похоже, то, что задумал младший Асад, ей не очень нравилось. — Может, всё-таки дашь мне закончить?! — обратилась она к нему. — Это же я, в конце концов, приволокла его сюда. — Мы же уже всё решили… — Нет, это ты всё решил, — взревела Инас. — Отец отдал Риттера мне. Гасан лишь устало помотал головой, словно отгоняя глупое наваждение. Он подошёл к сестре и, наклонившись, прошипел сквозь зубы: — Инас, ради бога, не выноси мне мозг. Ты уже достаточно облажалась в Австрии. Дай мне закончить мою работу, — он резко отпрял от Инас и развернулся к стоящей рядом барышне. — Наби, отведи её к Саиду. Девушка согласно кивнула и, схватив под руку Инас, повела её к лестнице, тихо приговаривая: — Давай, пошли отсюда. Мы сделали всё, что было нужно. Проходя мимо Евы, Инас слегка замедлилась и смерила её холодным взглядом. В этот миг она показалась ей чертовски похожей на своего отца — такая же суровая, возвышенная и абсолютно безразличная к чужим жизням. Асад привил ей все свои худшие качества. Девчонка казалась его кривым отражением, и что-то подсказывало, что со временем сходств у них станет только больше. Уходя за поворот, Инас оглянулась и громко крикнула: — Увидимся, как закончишь здесь. И она ушла, скрываясь за белой стеной. Еву провели к большим металлическим воротам и, сняв наручники, нагло втолкнули в длинный зал. Позади послышался скрежет металла, и Брэдфорд невольно обернулась. За порогом стоял Гасан, глядя на неё с гадким прищуром. — Я долго думал, что с тобой делать, Ева, — громко заговорил он. — Физической боли ты не боишься. Угрозы тебя не берут. Поэтому мы решили проверить тебя на прочность. Один пистолет, одна пуля, — Ева проследила за взглядом Гасана и нашла лежащий на полу Магнум. — Я не могу позволить вам обоим жить, поэтому даю пять минут. Условия простые: либо ты убиваешь его либо он тебя. Тот, кто останется в живых… — Гасан оскалился, — останется в живых. Ева смотрела на едва держащегося в сознании Генриха и понимала, что не сможет выстрелить. Просто не сможет. Глядя в глаза этому парню, она видит десятки непрожитых лет, сотню громких заголовков, которые ещё могут сотрясать местную прессу. Но, важнее всего, она видит личность — не плохую, не хорошую, а вот такую — пугающе неоднозначную, как и всё вокруг неё. И этой личности так и не суждено раскрыться. Генрих глядит на Еву исподлобья и отрицательно мотает головой. Он не убьет её. — А что, если никто не выстрелит? — громко спросила Брэдфорд. — Умрёте оба. Ответ Гасана был похлеще любого удара под дых. Он выбил последние капли воздуха из лёгких и заставил Еву с ужасом уставиться на ухмыляющегося Асада. Его поведение казалось ей чертовски нелогичным. Она ведь нужна этому кретину. Нужна его блистательному плану по поимке Джеймса Мориарти. Иначе, зачем ему было гоняться за Евой весь прошлый месяц? — Ты правда сделаешь это? — спросила Брэдфорд внезапно севшим голосом. — А твой босс правда хочет убить моего отца? — спросил Гасан на Евин манер. — Не задавай очевидных вопросов, Ева. Наши люди взяли след Мориарти, и совсем скоро твоя помощь нам не понадобится. Так что можешь смело подыхать, я переживу, — он потянулся к двери и закрыл её, кинув напоследок: — Ну ладно, развлекайтесь. Время пошло. Оставшись один на один с Генрихом, Ева впала в исступление. Она смотрела перед собой и не видела ничего, кроме чёртового пистолета, сверкающего в свете полуденного солнца. Кому-то из них придётся воспользоваться им, и Ева понятия не имела, как с этим смириться. Из прострации её вывел голос Генриха. — Я… не выстрелю, — тихо сказал он, прижимая к себе кровоточащую руку. Вид побитого парня стал условным толчком, который заставил Еву думать. Она, наконец, сдвинулась с места и быстрым шагом подошла к Генриху. Присев на корточки у его стула, Ева стала судорожно осматривать его раны — лицо превратилось в одну большую гематому, на шее краснели неглубокие царапины, а из руки на бетонный пол капала бурая кровь. Брэдфорд не страдала от излишних сантиментов к незнакомым людям, но этого парня ей было искренне жаль. Она сжала его ладонь и повернула лицо к себе. — Эй, ты слышишь меня? — Ева, — прокряхтел Генрих едва слышно, — возьми п-пистолет. — Я не убью тебя, — твёрдо ответила Брэдфорд. Генрих громко выдохнул. Слова давались ему сложно, во рту скопилась кровь, которую он периодически сплёвывал куда-то на пол. Но время летело со скоростью света, и они были всё ближе к тому моменту, когда оба могли потерять жизнь, поэтому он сделал несколько натужных вдохов и сказал: — Я же просил беспокоиться о себе. — Генрих… — выдохнула Брэдфорд, поправляя ему упавшую на лоб прядь. Риттер громко прокашлялся и с отчаянием взглянул на Еву. — Я не чувствую ног, — тихо сказал он. — Похоже, мне перебили хребет. Я всё равно долго не продержусь. — Я не могу, — Ева отрицательно мотнула головой. Её расфокусированный взгляд зацепился за блестящий во всей красе Магнум. Он был на расстоянии трёх ярдов от Генриха. При всём своём желании он не смог бы достать его, а это значило лишь одно — Гасан Асад — чёртов садист. — Он же, сука, знал, что ты не сможешь меня убить. Генрих тихо вздохнул. Из динамиков под потолком послышался громкий металлический голос, скандировавший: «У вас осталось две минуты». Ева покосилась на окно комнаты надзирателей и не увидела там ничего, кроме солнечных бликов. Она знала — он смотрел на неё сейчас. Смотрел и наслаждался своей властью. — Мне жаль… — хрипел Риттер, — жаль, что тебе пришлось стать моим палачом. — Я не убью тебя, Генрих, — Ева крепче сжала его руку. — Не могу. Выбор больше не казался настолько очевидным. На миг повисло молчание. Генрих тяжело дышал, а Ева медленно, но верно сходила с ума. Она не знала, что ей делать и как поступать. Второй раз в жизни она ощутила это странное двойственное чувство, когда судьба другого человека непосредственно зависит от твоего решения. Впервые так было в Альпах, в городе, под названием Нижний Виннергоф, какой-то месяц назад. Тогда все её инстинкты дали сбой, а желание жить напрочь исчезло, ведь она понимала — без отчаянных решений им с Джеймсом не выжить в заснеженных горах. Она не думала о себе, когда садилась в машину с маячком и, выжав педаль газа, летела на встречу смерти. Тогда ей больше всего хотелось лишь одного — спасти Джеймса Мориарти. Сейчас перед ней был Генрих Риттер — сын человека, который помогал террористу, кутила и начинающий алкоголик, обычный парень, которому отчего-то выпала участь жертвы во всём этом водевиле. Умирать ради него не хочется в той же степени, как и убивать его. Еве жаль этого взрослого ребёнка, который, возможно, впервые за всю свою жизнь богатенького мажора встретился с жестокой реальностью окружающего мира. — Я не убью тебя, — повторила она скорее для себя, нежели для Риттера. — Тебе и не придётся, — шепнул Генрих. — Возьми пистолет, Ева, — она его не послушала, а потому он тихо добавил: — Прошу. Ева слабо понимала, чего он от неё хочет, но этот тон — отчаянный и умоляющий — убедил её встать с места и принести Генриху такой желанный Магнум. Увидев пистолет, Риттер потянулся к нему и сказал: — Вложи его в мою руку и поднеси к горлу. Ева оцепенела. Она этого не сделает. Ни за что. — Нет… — сказала она, отводя оружие. — Давай! — рыкнул Генрих, и в этом крике смешалось всё, что он не мог сказать, — боль, страх, злость и отчаянное желание закончить эту пытку. Дрожащими руками Ева вложила пистолет в руку Риттера и, крепко сжав рукоять, поднесла дуло к его горлу. Перед глазами застыла пелена из слёз. Думать рационально не получалось. Как только холодный металл коснулся кожи, Генрих прикрыл глаза и выдохнул: — А теперь нажимай на курок. Хватило лёгкого усилия, чтобы раздался громкий выстрел. Пуля пролетела на вылет и застряла где-то в стене, но Ева этого уже не увидела. К её рукам упало бездыханное тело Генриха Риттера. По рукам стекала кровь, въедающаяся в кожу и раздражающая своим мерзким металлическим смрадом. Из Евиных глаз катились слёзы, а в ушах стоял невыносимо громкий звон. Дышать было сложно, а держаться на ногах — и вовсе нереально. Она повалилась на землю, глядя на окровавленное тело. Отсчёт жертв во имя спасения Евы Брэдфорд продолжался. Ей хотелось кричать, но с уст срывались лишь тихие маты, хотелось крушить всё вокруг, но руки и ноги не слушались её. В груди щемило от невыносимой боли, а в голове эхом отбивались слова, сказанные секундой ранее металлическим голосом: «Время вышло. Молодец, Ева». *** Камера опустела. Находиться в ней после смерти Генриха оказалось невозможно. Тишина давила на нервы, и Ева ощущала, как медленно погружается в полную апатию. Её не заботило ничего — ни злорадство Гасана, который на радостях, похоже, забыл провести ей ещё одну разъяснительную беседу; ни даже собственная судьба, казавшаяся теперь одной сплошной загадкой. Еве было откровенно хреново, и дело тут не в физическом истощении. Перед глазами то и дело всплывал образ мертвого Генриха и становилось так чертовски противно за себя, что ненароком хотелось вскрыться и покинуть этот бренный мир. Всё, что происходило после выстрела, Ева помнила туманно. Из зала её сразу потащили в камеру, и весь этот путь сопровождался довольными возгласами Гасана. Он был очень рад такому исходу, ведь это именно то, что он задумал. Он вывернул Еву наизнанку, заставил забыть о человечности и убить невинного (в каком-то смысле) человека. Теперь ей стало понятно, почему их поселили в одной камере при наличии ещё, как минимум, сорока девяти свободных одиночек. Как бы то ни было, ночь бок о бок сблизила их и поселила в Еве те самые сантименты, через которые нужно было переступить, нажимая на злосчастный курок. В голове всё чаще всплывал момент выстрела. Что было бы, если бы она не позволила тогда ему взять пистолет? Их бы убили? Или Гасан блефовал, и весь этот цирк с пистолетом был ничем иным, как чёртовым фарсом? Ответы на эти вопросы она, наверняка, никогда не узнает. На руках всё ещё остались следы засохшей крови. За всё это время Ева уже успела пропитаться её мерзким запахом, и ей уже начало казаться, будто она больше никогда от него не отмоется. Сидя на полу рядом со скомканным пледом, Брэдфорд рассматривала подтёки крови на своих запястьях, всматривалась в красные линии под ногтями и ощущала ещё большее омерзение к себе. Будь у неё выбор сейчас, она бы с бо́льшим удовольствием пустила себе пулю в лоб, чем жила с осознанием того, что по указке больного на голову террориста прикончила невинного человека. Но, пока у Евы оставалось лишь сожаление и странный скрежет металла, который раздавался с той стороны двери вот уже несколько минут. Похоже, кто-то пытался открыть решётку. Вскоре послышался громкий скрип металлических петель, венчавшийся протяжным «Наконец то!». Небольшая выдвижная створка открылась и за небольшим решётчатым окном в двери показалось лицо Инас Асад. Ева не стала вставать — она всё так же сидела у стены и молча смотрела на свою позднюю гостью. — На, — сказала Инас, протягивая сквозь решетку бутылку воды и пачку солёных крекеров. — Это ужин. Ева смерила её скептическим взглядом, отмечая небольшую дерганность и бегающий взгляд, совершенно не присущие этой барышне. Она усмехнулась. Инас явно переступала через себя, затевая этот акт добродетели. — С чего такая щедрость? — без лишних ужимок спросила Ева. — Просто встань и возьми, — не унималась Инас. Она явно была здесь по собственной инициативе, что одновременно настораживало и веселило Еву. Хотелось бы знать, за каким чёртом эта истеричная барышня пожаловала к ней, но сперва стоит хоть немного отыграться за то, что она сотворила с Генрихом. — Я из рук не беру, — сказала Брэдфорд, нацепив кривенькую ухмылку. — Это тебе не ресторан, — рявкнула Инас. — Встань и возьми или… — Или что? — оборвала её Ева, поднимаясь с насиженного места. — Ты здесь одна, без своего конвоя, — она сделала несколько коротких шагов и оказалась на расстоянии жалкого фута от лица Инас. — То есть, никто понятия не имеет, что ты решила ко мне заявиться. А это значит, что тебе что-то нужно. Что-то личное, я права? Ева смотрела ей прямо в глаза, ощущая непомерную злость, граничащую с форменным безумием. Руки так и чесались удушить эту въедливую суку, и Брэдфорд не понимала, откуда в ней столько ярости. Перед глазами стояла картина истекающего кровью Генриха, а в голове засела чёртова фраза: «Время вышло. Молодец, Ева». Брэдфорд отвела взгляд и отступила назад. — Гасан был прав, — хмыкнула Инас, — ты та ещё сообразительная тварь. — Та ещё тварь, да, — повторила Ева с усмешкой. — Что тебе нужно? Инас замялась. От былого запала не осталось и следа. В её глазах отражалось искреннее и неподдельное отвращение к сложившийся ситуации. — Хотела спросить, — Инас прочистила горло, — ты же нас видела тогда на балу в Вене? Ева едва не рассмеялась в голос от абсурдности вопроса. Ей светит смерть, а эта истеричка заботится о собственной репутации. — Нас? — с притворным удивлением переспросила Ева. — Ты имеешь в виду… — Меня и Гасана. Ева выдала лёгкий смешок. Ей казалось, что всё это — какая-то хреновая шутка, глюк на нервной почве, фата-моргана — да что угодно, только не правда. Теперь она, кажется, понимала Мориарти, который то и дело нарекал на человеческую сентиментальность, считая её наибольшим из всех возможных недостатков. Чувства и вправду отупляли. Кого-то они заводили в дремучую чащу альпийского леса с кучкой головорезов на хвосте, а кого-то толкали к одинокой камере в глубине заброшенной венгерской тюрьмы. — А, ты об этом? Да, я видела вас, — безразлично ответила Ева. — А что, какие-то проблемы? Боишься, что разболтаю кому-нибудь твой грязный секрет? — Никто не должен знать о том, что происходит между нами, — тихо заговорила Инас. — Если Саид или Наби узнают — это точно дойдёт до отца. А тогда на твоём месте может оказаться уже Гасан. От одного образа избитого, израненного Асада, валяющегося в луже собственной крови, Ева ощутила неимоверную, по-настоящему садистскую радость. — По мне, так это прекрасная перспектива, — искренне призналась Брэдфорд. — Скажи, почему я должна отказывать себе в таком удовольствии? Инас выглядела раздражённо. Ева была уверена, что, будь у этой девушки чуть больше решительности и чуть меньше смекалки, она бы уже открыла эту чёртову дверь и заехала ей по лицу. Но Инас не могла сделать ей ничего. Пока. — Я… — Инас запнулась. — Они будут морить тебя голодом. Следующие два дня тебе не будут давать ни еды, ни воды. Тебя будут истощать. «Идут по проторенному пути», — подумала Ева. Чем-то подобным в своё время баловались в MI-6. При старом руководстве, которое в последствии было уличено в сотрудничестве с восточно-европейскими террористами, такие мерзкие вещи были нормой. Впрочем, не удивительно, что Гасан решил использовать на Еве этот старый-добрый метод пытки. За двое суток без воды, да ещё и в подобном состоянии она едва сможет пошевелиться, не говоря уже о чём-то более основательном. — А ты, значит, будешь мне воду с крекерами таскать? — с сарказмом спросила Брэдфорд, глянув на тот скудный ужин, что принесла с собой Инас. — А ты хочешь голодать? Ева тихо рассмеялась. — Думаешь, я продам свой единственный шанс на месть за какой-то паёк? — она склонила голову на бок, глядя на Инас, как на глупого несмышлёного ребёнка. — Может, ты не в курсе, но я уже не первый раз в подобной ситуации. Справлюсь как-то, — отмахнулась Ева, нервно зашагав вдоль своей камеры. Какое-то время в помещении стояла гробовая тишина. Инас молча наблюдала за Евой, которой было искренне плевать на её присутствие. Она явно ощущала себя униженной. Ну, конечно! Всё происходящее было явно выше её внутренних принципов. Но в какой-то момент, когда издалека послышался громкий стук, а в голове не осталось ни одной более или менее адекватной идеи выхода из положения, Инас спросила: — И чего ты хочешь? — В идеале — выбраться отсюда, — Ева усмехнулась, глядя на побледневшую от её слов Инас. — Но это тебе явно не под силу, так что обойдёмся малым. Хочу знать, что планирует Гасан насчёт Джеймса Мориарти. Я надеюсь, мне не стоит пояснять, кто этот человек? — Я знаю, кто он, — заверила Инас. — Но меня не посвящают в детали, сама видела. Ева отрицательно помотала головой. — Ложь, — протянула она. — Что ты… — начала было свою гневную тираду Инас, но Ева оборвала её на полуслове. — Выражаясь проще, дорогуша, — заговорила она, подойдя вплотную к решётке, — ты откровенно пиздишь. Если твой сводный братец спит с тобой, а, судя по свежим засосам на твоей шее, это так, он уж точно не обделяет тебя вниманием, — от её слов Инас невольно потянулась к воротнику блузки и одёрнула его. — Такие, как ты, любят таскаться за своими объектами обожания, так что, думаю, ты всё прекрасно знаешь. — Он не… — Инас вздохнула, прикрыв глаза. — Ладно, мне кажется, они нашли его. Точнее нашли его квартиру где-то в Праге, кажется. Но она была пуста. «Прага, часовая башня, полдень», — пронеслось в голове. Ева на миг обомлела. Он ждал её, всё это время он ждал её. Не укатил на другой конец мира, не пустился во все тяжкие, а ждал, как чёртов дурак. «Ты, наверное, там со скуки умирал», — мысленно улыбнулась Ева. — Что дальше? — спросила она с напором. — Его заметили в Австрии, возле Граца — недалеко от военной базы Риттера. Но он быстро скрылся. Сейчас он где-то на севере. В Германии, скорее всего. Они пытаются следить за ним. Отец хочет увидеться. И вполне возможно, что он даст вам поговорить. Он любит так делать перед тем, как… ну, знаешь… — Инас умолкла, опустив взгляд. — Убить, — закончила Ева. — Занятно. Звонить будут или сюда приедут? — Звонить. По видеосвязи. — Ясно, — понимающе кивнула Ева. — Это всё, — заверила Инас. — Действительно всё. В это сложно поверить, но Ева не нашла в её словах ни капли фальши. Видимо, эта девчонка действительно что-то испытывала к такому садисту, как Гасан, раз решалась на столь отчаянные меры. И Ева могла осуждать её, вот только за плечами было столько ошибок, что язык не поворачивался выдать какую-то колкость. — Ладно, — вздохнула Брэдфорд, — я тебе верю. Обещаю, что не буду спекулировать вашими отношениями. — Что? — Инас с непониманием уставилась на Брэдфорд. — ln 'akhbar 'ahadana 'anakuma maea, — повторила Ева на арабском. — Shukraan lak***. Инас ушла, бросив под дверь небольшую пачку печенья и бутылку с водой. Вопреки усталости, есть не хотелось. Всё, на что сподобилась Ева, это взять немного воды и отмыть окровавленные руки. Оттирая красные подтёки, она думала о том, что сказала ей Инас. Джеймс был в Праге — в месте, где они должны были встретиться. Он ждал её там. А теперь он каким-то образом оказался в Австрии — в паре миль от дома Байеров. Возможно, он пытался найти её; может быть, уже знает, где именно она находится. Больше всего на свете Еве хотелось выбраться из дерьма, в котором она оказалась, и увидеть этого невообразимого психа. Но пока у неё вырисовывалась весьма нерадужная перспектива. Если Асад встретится с Мориарти, всё только усугубится. Из предположительного источника информации она превратится в своеобразный инструмент манипуляции. Исходя из собственного опыта Ева могла с уверенностью сказать — такие люди долго не живут. Продлить своё существование длительным молчанием и мутными формулировками ответов больше не получится, а потому нужно в срочном порядке думать о том, как выбраться. Единственный способ — связаться с кем-то снаружи, дать наводку. В таком случае Еве остается только надеяться, что Асад позволит им с Мориарти поговорить. Иначе её бренное существование закончится весьма быстро.

***

В заброшенной военной тюрьме под Будапештом всё пошло наперекосяк слишком быстро. Гасан не успевал раздавать установки своим людям, которые теперь носились, как угорелые, чтобы обустроить всё к предстоящему звонку. В их камерах ещё хватало людей, которыми можно было заняться — в корпусе «Б» сидела тройка банкиров, что должны были заведовать швейцарскими счетами Асада, но облажались, попытавшись слить данные в отдел по борьбе с организованной преступностью; где-то в подвале оставался помощник Риттера, которого по-хорошему уже дня два, как стоило убрать, но у Гасана всё не хватало времени на это. Да и вообще — у них тут партия с разрывными гранатами застряла в итальянском порту, и, если с этим не разобраться, весь чёртов график коту под хвост. А тут ещё отец с этим Мориарти. Прошло чуть больше трёх дней с тех пор, как они с Евой Брэдфорд в последний раз беседовали. Девка была смышлёной и не собиралась выдавать всё, что знала за раз. Разбитое лицо и сломанные рёбра её не пугали, а любые угрозы были словно об стенку горохом. Видимо, её неплохо натаскали в этом MI-6. Но у Гасана ещё было несколько тузов в рукаве, которые наверняка заставят эту суку быть более покладистой. Вот только все ближайшие планы рушились, как чёртов карточный домик благодаря одному звонку от отцовского секретаря, который приказал «подготовить Еву Брэдфорд к беседе с её боссом». Гасан оперативно распорядился обустроить большой зал всей нужной аппаратурой для видеозвонка и проверить в сотый раз спутниковую связь, которая здесь была, честно говоря, отвратной. Сейчас он сидел в своём импровизированном кабинете, что представлял собой бывшее личное помещение начальника тюрьмы, и просматривал накладные, которые передал ему брокер «ARES inc.». В документах всё было чисто — никаких подводных камней или неоднозначных формулировок. Цифры верные — их он уже раза три проверил. Что же тогда не устраивало тех придурков с таможни? Саид предполагал, что они хотели увеличить сумму отката, но об этом не могло быть и речи. Они и так получали сверх меры за своё молчание, а в перспективе «Арес» должен расширяться ещё на три порта, так что эти итальянские мрази могут смело идти к чёрту с их желанием подзаработать на контрабанде. «Убрать их дешевле и проще», — подумал Гасан, просматривая по второму кругу новые инвойсы на товар. Дверь кабинета тихо скрипнула, привлекая его внимание. В комнату вошла Инас. Она лёгкой поступью подошла к столу и, проигнорировав гостевое кресло, обогнула его и подошла к Гасану. Её ладони легли на его лицо и стали мерно поглаживать лёгкую щетину. Инас улыбалась. Яркий солнечный свет из панорамных окон падал на её смуглое лицо, превращая его в настоящее произведение искусства. С лёгкой руки природы у этой девушки имелась самая выразительная внешность из тех, что доводилось когда-нибудь видеть Гасану: большие карие глаза взирали на него с теплотой, тонкие изящные губы изогнулись в улыбке, вздёрнутый нос был усыпан мелкими веснушками, а длинные чёрные волосы, словно шёлк, струились по узким плечам, придавая этой фигуре мягкие очертания. Отец говорил — Инас была поцелована солнцем. И Гасан понимал его. Они оба родились под палящим восточным солнцем, но только Инас смогла пронести его свет с собой в эту мрачную Европу. Сейчас, глядя на неё, Гасан чувствовал ту самую слабость, которая делала его человеком. Он терялся в этом взгляде и, наверное, впервые не знал, что сказать. — Я проверила зал, — тихо сказала Инас. — Всё готово. — Это хорошо, — улыбнулся Гасан. — Ты как? — она опустила взгляд на разбросанные по столу документы. — Что-то серьезное? — Нет, пустяки, — соврал Гасан. Его ложь выдавало буквально всё — усталый вид, круги под глазами, да даже вибрирующий от новых сообщений сотовый, который буквально не затыкался со вчерашнего дня. — Ты бы так не заморачивался по пустякам, — заключила Инас, садясь ему на колени. Гасан покрепче обнял её за талию, прижимая к себе, и улыбнулся. — Всё-то ты знаешь. Поцелуй вышел коротким, почти детским — сродни тех, которые она дарила ему на прощание, когда они были ещё детьми и их не связывали непреложные обстоятельства. Гасан тогда жил на самой окраине города в старом семейном доме вместе со своими родителями. Они с Инас были людьми разного толка. Она — дочь одного из самых влиятельных и опасных людей ближнего востока, выросшая на принципах строго подчинения. Он — парниша с окраины, чьи родители пусть и были в хороших отношениях с Асадом, но никогда не ставились наравне с ним. По крайней мере, именно так считал Гасан, пока прятался в кустах большого особняка Асада и наблюдал за тем, как Инас играется со своим ретривером. Год спустя его родителей не стало — их застрелили прямо возле дома — и Гасан почти на сто процентов был уверен, что в этом виновен один из людей Асада. Зейд забрал его к себе в дом сразу после похорон, сказал, что теперь он — часть «Эла-Илат», его сын и брат для Инас. И примерно с того времени всё покатилось в бездну. Никто из них не смотрел друг на друга, как семья. Инас буйствовала, иногда переходила на истерический крик, а временами и вовсе могла по лицу заехать кому-то из подчинения отца за лишнее замечание в их сторону. Гасан же покладисто молчал и временами пытался осадить свою непутёвую сестру. Он всё ещё казался чужим в этой семье, а потому должен был быть благодарен за честь оставаться там. Сейчас быть покладистым не хотелось. Особенно ощущая, как Инас крепко прижимается к нему, оставляя короткие поцелуи на огрубелом лице. Гасан желал сбежать. Он так и не смог стать полноценной частью их семьи, не смог почувствовать себя родным среди этих головорезов. Он скорее подстраивался, отвечая жестокостью на жестокость. Так он и рос, превращаясь в подобие самого Зейда, только гораздо злее и изворотливее. И лишь один человек мог пошатнуть в нём всю эту стойкую конструкцию из перманентной агрессии и безразличия, и сейчас он сжимал это хрупкое, но стойкое создание в руках, пытаясь не упустить последние мгновения свободы. — Могу я у тебя кое-что спросить? — прошептала Инас, отстраняясь от него. Её голос звучал непривычно серьезно, а тон не предвещал ничего приятного от будущей беседы. — Да, конечно, — ответил Асад. — Почему ты не дал мне убить Риттера? Гасан закатил глаза и устало простонал: — Инас, не начинай… Он уже сто раз пожалел о том, что дал ей спросить. Эта дотошная девушка с него последнюю душу вытрясет, но заставит ответить. А отвечать Гасан не хотел, поскольку знал, что правду Инас не примет, а на ложь только ещё больше разозлится. — Я не хочу ссориться, — говорила она, медленно перебирая его волосы на затылке. — Просто хочу понять, почему ты не дал мне сделать свою работу. Он знал — в такие моменты Инас чувствовала себя взрослой. Она ощущала на себе груз ответственности, который взвалил на неё отец, и вопреки всему готова была нести его по жизни. Однако правда такова, что она — эта поцелованная солнцем девушка — лишь слабое звено в этой убийственной цепи. И придёт день, когда она не выдержит и либо уподобится своему отцу, превратившись в жестокую бездушную машину, либо сломается окончательно и сиганёт с ближайшего небоскрёба. Любой из этих вариантов казался Гасану чудовищным, и уже только поэтому он готов был, как идиот, подставляться, лезть под обстрел и творить неимоверные глупости для того, чтобы уберечь её. Ответ на вопрос, который задала ему Инас, оказался скрытым смыслом его существования, и ей, наверное, стоило его знать. — Потому что не хочу, чтобы ты убивала, — коротко и без лишних оправданий. Ей не понравился такой ответ. Ни разу. — Но что в этом такого? — воскликнула Инас. — Ты сам говорил, что смерть — это часть нашей судьбы. — Моей судьбы, — поправил её Гасан, — а не нашей. Инас отвела взгляд и громко вздохнула. — Перестань строить из себя мученика, — сказала она. — Отец не оценит. — Отец много чего не оценит, — Гасан опустил взгляд на свои руки, которые теперь лежали на талии Инас. — Он не узнает. Никогда. Во взгляде Инас мелькнула тревога. Она боялась, и это было вполне логично. Однажды отец уже сказал, что именно сделает с Гасаном, если он прикоснётся к его дочери. Дважды он повторять не станет. Гасана ждёт не самая приятная участь за то, что он себе позволяет, но остановиться он не может, а потому остаётся быть осторожным и следовать давно наработанной схеме. — Тогда делай всё, что я скажу, — сказал Асад, и это была отнюдь не просьба. — И если я приказываю отступить — ты отступаешь. Без лишних слов. Я не хочу, чтобы подобные сцены повторялись. — А я не хочу, чтобы ты решал за меня, что мне стоит делать, — ощетинилась Инас. Её голос переменился. Он больше не отдавал альпийским холодом и был более покладистым. Гасан знал — она поняла его просьбу. А уж к пустым капризам он за все эти годы привык. — Ты же не хотела ссориться, — усмехнулся он. — Ты не оставляешь мне выбора. Они бы просидели так вечность, — думал Гасан. Но для чего-то хорошего, как водится в его жизни, всегда отведено наименьшее количество времени. Совсем скоро в дверь постучали. Их мимолётная свобода закончилась в тот миг, как в комнату вошёл Саид и менторским тоном сказал: — Звонил Дамир. Отец готов выйти на связь.

***

Стража пришла ближе к обеду, и Ева уже была готова к тому, что её ждало. Ещё вчера ей провели разъяснительную беседу о том, как «быть хорошей девочкой и не схлопотать пулю в лоб за свои слова». Видимо, Зейд распорядился провести всё идеально, а потому Гасан, как, впрочем, и все остальные, был на взводе. Их ждал, пожалуй, самый важный момент за всё время Евиного пребывания в этой заброшенной тюрьме. Совсем скоро Зейд выйдет на связь, и в ход пойдёт стандартный сценарий с заложником, чья судьба теперь будет лежать на плечах одного лишь человека. Ева уже подготовила свою слезливую речь. Она волнуется, ещё как. Но страх остаться здесь навечно сильнее любых переживаний. Дорога к залу уже была ей знакома, и прошла она в гробовой тишине. Лишь единожды её стражник подтолкнул Еву вперёд, рявкнув что-то отдалённо похожее на «Шевелись!», но она уже к этому привыкла, воспринимая такие жесты как проявление своеобразной местной гостеприимности. Как только они дошли, даже этот крикливый амбал замолчал, узрев своего разъярённого босса, стоявшего у знакомых уже высоких ворот. — Надеюсь, ты помнишь, как нужно себя вести? — спросил Гасан, остановив их небольшой конвой. — Конечно. — Ну и славно. Заводите её. Стоящий сзади громила схватил Еву за руку и потащил к центру зала — туда, где её ждал уже знакомый металлический стул. Свет в комнате был хорошим, его здесь обеспечивали несколько длинных окон под самым потолком. Ева была более чем уверена, что такой выбор помещения был не случайным. Они хотели не дешёвую размытую съемку — Зейду нужны были детали, он желал, чтобы Джеймс видел каждую её, даже самую мелкую царапину. Наверное, он думал, что у Мориарти сердце дрогнет от такого зрелища, но Ева знала Джеймса слишком хорошо. Ему не было дела до чужой боли. Он смотрел отнюдь не на шрамы. Как только Брэдфорд усадили на своё место, к ней подошёл Саид и спокойно сказал: — До звонка осталось меньше десяти минут. Помни, Ева, — любое лишнее слово… — … и вы снесёте мне голову, — закончила Брэдфорд уже наизусть заученную фразу. — Я помню, Саид. Вскоре зашёл Гасан, и дверь большого зала захлопнулась, а внутри Евы что-то оборвалось. Её слегка потряхивало от волнения. Глаза уставились в одну точку — в большой чёрный объектив, над которым сейчас светила зелёная лампочка. Асад вместе со своими людьми стоял позади — у лэптопа, к которому была подсоединена камера. У объектива ещё какое-то время суетился молодой мальчишка, которого Ева прежде не видела, после чего лампочка вдруг замигала красным. От растерянности Брэдфорд взглянула на Саида. Тот лишь утвердительно кивнул, дав условную команду начинать.  — Ева, — послышался голос Зейда из больших динамиков. — Рад видеть тебя. Ты хорошо нас слышишь? — Да, — произнесла внезапно хриплым голосом Ева. — Да, я… — Как ты, Ева? — перебил её Асад. — Вижу, ты уже успела побеседовать с Гасаном. Шрамы с первого допроса ещё не сошли, а за последние несколько дней к ним прибавился ещё десяток новых, поэтому слова Зейда для Брэдфорд звучали в равной степени иронично и жутко. — Да, — сказала Ева, глядя на напряжённого Гасана. — У нас с ним вышел весьма занятный разговор. — Славно, — выдохнул Асад. Ева практически чувствовала на себе его насмешливый взгляд. — Знаешь, кто со мной сейчас здесь? Ну конечно же она знала. Благодаря своевременному доносу от Инас, Ева была хорошо осведомлена о том, с кем по ту сторону провода сидит Асад. Но ему об этом, конечно же, знать не стоит, поэтому она лишь отрицательно помотала головой, громко ответив: — Нет. — Рядом со мной сидит Джеймс Мориарти. Я хотел, чтобы вы увиделись до того, как он примет решение. — Какое решение? — Самое важное решение, — елейным голосом произнёс Асад. — У меня есть определённые планы на этот регион. И Джеймсу они, к сожалению, не по душе. С этим нужно что-то делать, поэтому я предложил твоему боссу сделку. Его довольный тон Еве категорически не нравился, а мутные формулировки лишь загоняли мысли в тупик, из-за чего она всё-таки решила спросить: — И каковы условия? — Он отступает, не лезет в мои дела — и ты остаёшься живой. Не так сложно, согласись. Слова Зейда заставили Еву нервно улыбнуться. Она и не предполагала, что этот человек настолько узко мыслит. — Ты правда думаешь, он на это пойдёт? — спросила она с нескрываемой насмешкой. — А ты спроси у него, — ухмыльнулся Асад. — Поговоришь со своей подопечной, Джим? На миг настала тишина. Из динамиков доносилось тихое шипение, свидетельствующее о не самой лучшей связи в этом месте. Ева с какой-то глупой надеждой неотрывно смотрела в объектив, представляя то, с каким презрением Джим сейчас смотрит на её искалеченное тело. — Ева, — отозвался Мориарти, и от одного своего имени, слетевшего с его уст, она на миг забыла о том, где находится. Вопреки всему ей чертовски хотелось сейчас видеть Мориарти, смотреть ему в лицо и говорить что-то исключительно неуместное — что-то сентиментальное и совершенно ей не присущее. Но сейчас она была один на один с чёртовым объективом, позади которого стояли люди, что только и ждут повода для того, чтобы выстрелить. Нужно действовать по плану. — Джеймс, — громко, с отчётливо слышным укором заговорила она, — только не говори, что ты согласился?! — Я ещё не дал окончательного ответа. «Но ты уже всё для себя решил, не так ли?» — заключила мысленно Ева. Она умоляюще взглянула в объектив, пытаясь быть как можно более убедительной. — Джим, прошу тебя, не поступай глупо, — просила она. — Не делай то, о чём будешь жалеть. Вспомни чёртов Будапешт и ту богом забытую тюрьму. Будь внимательным. Не повторяй своих собственных ошибок, — она на миг умолкла, словно ей и вправду не хватало слов, чтобы выразить свои чувства. — Если ты думаешь, что от твоего решения что-то изменится… — Я поступлю так, как считаю нужным, — донеслось из динамиков. — Как обычно… — хмыкнула Брэдфорд, отводя взгляд. И вновь повисло чёртово молчание. Джеймс не отвечал, хотя Ева знала — ему было, чем возразить. Люди позади камеры выглядели настороженно. Сейчас они больше напоминали безжалостных бойцовских псов, что ждали команды «фас» от своего хозяина. Саид держал ладонь у кобуры, а Гасан лишь пристально наблюдал, скрестив руки на груди. — Я думаю, этого достаточно, — раздался голос Зейда. — Видишь, Джеймс, она жива и полна энергии. Слега потрёпана, но это не мешает ей пререкаться. Надеюсь, такой аргумент достаточно убедителен для тебя? — Да, — ответил Мориарти. — Сука, — шепнула Ева, прикрывая глаза. Она не могла смотреть в камеру, не могла связать и двух слов. Сердце в груди заходилось в бешенном ритме. Она не знала, понял ли Джеймс её намёк, или он дошёл до кого-то другого, кроме него, и от этого неведения становилось страшно. Когда Асад произнёс заветное «Достаточно, отключайте!», Ева почувствовала неимоверную слабость. Её тело становилось ватным, а в голове не осталось ни одной логичной мысли. Всю её — от пяток до макушки — пробрало дрожью. Она ощущала, словно застыла во времени — весь мир куда-то спешит, люди вокруг суетятся и громко о чём-то спорят, превращаясь в сплошные размытые блики, которые всё никак не мог уловить её взгляд. Еве казалось, будто она вдруг очутилась на обочине скоростного шоссе, и всё, что ей нужно было сделать, — это прыгнуть в одну из мчащихся машин и поплыть по привычному течению жизни. Но охватившие тревожные мысли всё не отпускали, а восприятие реальности донельзя исказилось. Она не помнила, как очутилась в своей камере. В голове, словно заевшая пластинка, звучала одна и та же мысль: «Он не понял…». Ева знала — если Джеймс и вправду не уловил её намёка, если он действительно не понял, то ей осталось жить чуть меньше пары часов. Возможно, хоть и маловероятно, Гасан потерпит до вечера или оттянет момент казни аж до утра — это уже не важно. Главное, чтобы Джеймс всё понял правильно. Главное, чтобы он успел. Время превратилось в одну вязкую обволакивающую субстанцию, что тянулась непростительно медленно. Утратив счёт часам, Ева всё сидела в своей тесной камере и молча пялилась на стену — туда, где ещё несколько дней назад сидел Генрих Риттер. Почему-то именно сейчас вспомнились его скорбные речи об упущенных годах, наполненные праведным отчаянием. Что бы не говорил этот парень, Ева понимала — он боялся смерти. Все они её боялись, ведь это чёртова часть человеческой натуры. Мы всегда боимся неизбежного, а особенно, зная о его приближении. Ни один человек в здравом уме не сможет спокойно принять тот факт, что где-то за углом его поджидает долгая мучительная гибель. А если он говорит иначе, просто знайте — он нагло врёт. Ближе к тому времени, когда в этой местности должен был наступить вечер, Ева услышала громкие шаги, доносящиеся из коридора. Немного погодя створка решётчатого окна приоткрылась и в камеру полетела бутылка с водой. В свете тусклой лампы Ева увидела лицо Саида, стоящего по ту сторону двери. — Я знаю, тебя морили жаждой последние несколько суток, так что принёс тебе немного воды. Ева удивлённо покосилась на мужчину, но воду всё же приняла, сказав тихое: «Спасибо». Постояв ещё какое-то время у двери, Саид молча удалился. Он не удосужился никак объяснить свой внезапный порыв альтруизма, а Ева и не стала спрашивать — всё было предельно понятно. Сев у стены, Брэдфорд открыла крышку и поднесла к носу горлышко бутылки. От воды предсказуемо тянуло горьким миндалём. Аккуратно закрыв крышку, Ева отложила бутылку подальше и испустила нервный смешок. Она и не предполагала, что её попытаются убрать так быстро. При взгляде на злосчастную воду, в голове рождались весьма нерадужные мысли о том, что в какой-то момент её всё же заставят выпить эту отраву и выбора у неё, как такового, уже не будет. На своём веку Еву не так часто пытались травить — в последний раз это сделал Асад, когда подсыпал ей в вино тот самый яд, от которого умер Джулс Клеман. Первая же попытка принадлежала человеку поизощрённее, и случилась она задолго до того, как Брэдфорд оказалась в таком откровенном дерьме.

***

Двое суток — ровно столько Ева провела в этой комнате с большой зеркальной стеной. Её допрашивали, избивали, запугивали — это уже было похоже на своеобразный ритуал, который почему-то должен был заставить Еву говорить. Обвинения, которые ей предъявляли, были на восемьдесят процентов догадками. И, как только Ева спрашивала о доказательствах своей вины, то получала лишь ушат из угроз и пару сильных ударов по почкам. Её держала надежда на то, что эти люди так и не найдут доказательства её грязных махинаций с документами. Ева молила всех существующих богов, чтобы на её рабочих гаджетах не обнаружили ничего компрометирующего. Она пусть и старалась быть предельно внимательной и заметать за собой следы, периодически обнуляя кэш и подчищая жёсткий диск, но ведь Ева Брэдфорд — не чёртов программист. Она вполне могла упустить что-то — какой-то файл или образ, за который можно запросто зацепиться и впаять ей статью за измену родине. Подобный исход пугал больше любых пыток — моральных и физических. Время в этой тесной коробке тянулось непростительно долго. После каждого допроса Еву на несколько часов оставляли в одиночестве, и этот промежуток был, пожалуй, худшей пыткой. Тело изнывало от боли, которую становилось всё тяжелее переносить. Старые раны жгли и тянули с новой силой, в голове творился форменный коллапс, а всё, что оставалось делать истощённой после 48 часов сущего ада Еве, — это рассматривать своё искалеченное тело в отражении большой зеркальной стены. Это потом — спустя долгие месяцы после того злосчастного допроса — она поняла, что вся суть-то была не в избиениях и бесконечных беседах с дознавателями. Именно то дурацкое зеркало было тем самым тайным оружием, которое ранило больнее всего. С каждой новой царапиной и краснеющей гематомой смотреть на себя становилось всё больнее. Хотелось прекратить всё это, и в какой-то миг Ева едва не поддалась на этот порыв. Единственное, что отвлекало от созерцания собственного избитого тела — это редкие визиты кого-то извне. Это могли быть её коллеги из отдела или сам Майкрофт Холмс, но, чаще всего, к Брэдфорд заглядывал лишь один человек. В последний раз он пришёл к ней на третьи сутки, когда Ева уже не ощущала собственных конечностей, а её лицо превратилось в холст какого-то современного художника-импрессиониста — то тут то там на бледной коже алели свежие гематомы, а скулы были усыпаны глубокими царапинами, которые оставались после колец на руках её жестоких дознавателей. Дауэл по привычке приволок с собой свою верную шавку Миранду, которая, казалось бы, получала эстетическое удовольствие, созерцая избитую Брэдфорд. На этот раз Марк пришёл не с пустыми руками. Он сел на своё привычное место напротив Евы и поставил перед ней стакан с водой. Руки у Брэдфорд по его приказу были развязаны, но в качестве страховки позади неё стоял какой-то парень из отдела безопасности. К услужливо предложенной воде Ева так и не прикоснулась, что явно не нравилось Марку. — Почему не пьешь? — спросил он, косясь на воду. Ева медленно поднесла стакан к лицу и вдохнула терпкий аромат миндаля. Она усмехнулась и положила воду обратно, стараясь не пролить ни капли. — От неё несёт цианидом. — Это всего лишь вода, — заверил Дауэл. — Тогда выпейте, — Ева подвинула к нему стакан. Марк долго смотрел на него с нечитаемым выражением лица, но взять в руки так и не решился. — Что? Не хотите? — поддела его Ева. В ответ на её издёвку Дауэл вальяжно откинулся на спинку стула и с ухмылкой спросил: — Хочешь проверить? — Ева лишь неопределённо пожала плечами, но Марку было достаточно и этого. — Миранда, — обратился он к своей помощнице. — Да, сэр, — отозвалась она. — Выпей это, — Дауэл кивнул на стакан. Просьба начальника ввела Миранду в ступор. Она удивлённо смотрела на Марка и так же, как и Ева, не могла понять — блефует он или всерьез приказывает ей выпить эту воду. — Сэр, вы уверены… — Всё в порядке, — Марк одарил ей своей дежурной улыбкой, протягивая стакан. — Выпей. Карлсбак трясло, но ослушаться она не могла, а потому приняла предложенную воду. Хватило двух глотков, чтобы стакан медленно выскользнул из её рук, с треском разбиваясь о бетонный пол. Миранда попятилась к стене, хватаясь за горло и делая громкие натужные вдохи. Вскоре ноги перестали держать её, а тело повалилось на землю, содрогаясь в конвульсиях. Изо рта хлынула кровь, а белки зрачков покраснели. Время от времени Миранда пыталась прохрипеть просьбу о помощи, но из-за спазма её дыхательные пути пережало, и вместо слов она смогла выдать лишь тихий стон. Ева с ужасом наблюдала за тем, как прежде горделивая и самоуверенная Карлсбак сейчас корчилась от боли, издавая ужасающее гортанное рычание. Единожды Брэдфорд даже попыталась встать и оказать ей хоть какую-то помощь, но крепкая рука парня позади сжала её плечо, не давая сдвинуться с места. — Сиди, — приказал Дауэл, спокойно созерцая, как тело его помощницы бьется в предсмертной агонии. Марк не позволил унести Миранду. Он заставил Еву до последней секунды наблюдать за её мучительной смертью, превозмогая стыд и отвращение. Спустя годы эти воспоминания затерялись среди миллионов мыслей. Теперь они казались ничем иным, как страшным сном, и лишь одна деталь не давала Еве окончательно забыть об этом. В тот миг, когда боль достигла своего апогея, а реальность поплыла перед глазами яркими пятнами, Миранда поняла, что это конец. Она вскинула голову, желая в последний раз узреть глаза того человека, по вине которого она скоро испустит дух. И в её взгляде Ева не увидела ничего, кроме животного страха.

***

Сейчас, сидя в своей тесной одинокой камере, Ева чётко видела перед собой этот взгляд. Он всплывал из глубин сознания и вставал перед глазами блёклым маревом, словно напоминание о всех былых ошибках. Именно с Миранды начался тот условный список жертв имени Евы Брэдфорд, который теперь насчитывает десятки имён. Страшно представить, сколько людей умерло по её вине только за последние полгода: Джулс Клеман, чья смерть потянула за собой казнь невиновного человека и гибель его жены Луизы, Ларс Труман, Камилла, Байеры, Генрих… Каждое новое имя вызывало всё больше вины, и так сильно хотелось, чтобы этот список, наконец-то, закончился, но единственный, кто может замкнуть его — это сама Ева. Её имя будет последним в этом условном учёте, и, судя по всему, осталось совсем немного до того момента, как оно там появится. Брэдфорд совершенно не заметила, как наступила ночь. Обычно об этом оповещали гаснущие лампы в коридоре, но именно сегодня они горели почти до полуночи. В какой-то момент всё словно замерло. Все внешние звуки, включая извечный скрип метала или тихие перешёптывания стражников, затихли. Затем, словно гром среди ясного неба, издали стали доноситься громкие крики. Была слышна стрельба вперемешку с отборным арабским матом. Брэдфорд поднялась с места и медленно приблизилась к двери, прислушиваясь к тому, что происходит снаружи. Сперва звуки борьбы доносились до неё лишь гулким эхо, но совсем скоро выстрелы стали звучать громче, словно кто-то затеял перестрелку в их широком коридоре. Когда снаружи всё затихло, Ева напряглась. Она попятилась назад, вслушиваясь в громкие шаги, доносящиеся из коридора. Вскоре створка решётчатого окна открылась, показывая Еве лицо молодого мужчины. — Ева Брэдфорд? — спросил он с отчётливым акцентом. — Да, — поколебавшись, ответила она. — Отойдите подальше от двери, мисс Брэдфорд. Спорить с мужчиной, у которого в руках, судя по прикладу, был АК-47, Ева не стала, а потому смирно отступила к стенке. Спустя какое-то время — минуту, а может и больше — в нескольких ярдах от Брэдфорд прозвучал громкий хлопок точечного взрыва, и тяжёлая дверь с грохотом повалилась на землю. Вокруг неплотной дымкой витала пыль, а в воздухе ощущался резкий запах обугленного металла. Оцепеневшая Ева с испугом взирала на то, как через упавшую дверь в её камеру зашёл высокий мужчина с автоматом на перевес и смерил её коротким взглядом. — Кто вы? — тихо спросила Брэдфорд. — Меня зовут Йозеф. Мои люди сейчас расчищают периметр. Нас прислал Джеймс Мориарти, — ответил мужчина, протягивая ей армейский Браунинг. — Надеюсь, вы знаете, как с этим обращаться, потому что путь к выходу будет сложным. Беря в руки оружие, Ева лучезарно улыбалась, чем вызвала удивлённый взгляд со стороны Йозефа. В ответ она лишь неопределённо мотнула головой, мол, не бери в голову, и, проверив магазин с патронами, уверенно шагнула в усеянный трупами коридор. Настало время выбираться из этого ада.       Примечания: *Цирк — одно из кодовых названий Британской разведки. **"A» épület. Kamerák 200-250 (венг.) — Корпус «А». Камеры 200-250 *** ln 'akhbar 'ahadana 'anakuma maea (транскрипция с арабского) — «Я не скажу никому, что вы вместе». «Shukraan lak» — Спасибо.