Сквозь замочную скважину

Перед её глазами застыл один единственный образ — всего лишь жалкий кадр из миллиона подобных, серый, мутный, пропитанный мерзким запахом крови и пороха. Ева уже видела его, она смотрела на всё, словно сквозь запотевшие очки, наблюдая одну и ту же картину: просторная камера заброшенной венгерской тюрьмы, схожая с той, в которой из неё днём ранее выбивали дух; яркий свет потолочной лампы и много, слишком много людей вокруг, скопившихся у стен, словно плесень, ждущих от неё хоть каких-то решительных действий. Ева не видела лиц тех людей, она не могла заставить себя оторвать взгляд от полулежащей женской фигуры, избитой, покалеченной, но всё такой же притягательно прекрасной. Инас Асад яростно смотрела на неё своими чернильно чёрными глазами, вцепившись рукой в вывихнутое плечо, и в этой застывшей искажённой позе она напоминала сломаную игрушку, которой давно уже пора на свалку. — Что дальше? — спросил Йозеф, стоящий за спиной у Евы. — Где он? — Брэдфорд не стала называть имя по нескольким причинам: во-первых, в контексте беседы речь могла идти всего лишь об одном человеке, а, во-вторых, она понятия не имела, какую реакцию это бы вызвало у Инас. У неё совершенно не осталось терпения выслушивать преждевременные истерики. — Тот парень? — переспросил Йозеф, покосившись на дверь. — В соседней комнате. Мы держим его живым, как вы и просили. — Приведите его. — Зачем? — изумлённо поинтерессовался Йозеф. Ева лишь поджала губы и, украдкой поглядывая на скорчившуюся Инас, сказала: — Хочу подготовить почву для допроса. Такой ответ едва ли удовлетворил негодующего Йозефа, но перечить словам Евы он не стал. Окрикнув тройку стоящих у двери солдатов, он вернулся к привычной венгерской речи и отдал им приказ привести пленника. За те короткие мгновения, которые прошли в ожидании неизбежного, Ева старалась не смотреть на Инас. Она окинула взглядом широкую комнату, машинально проверила наличие пистолета за поясом и даже успела приметить тройку новых шрамов на своих руках, которые остались как одно из многочисленных напоминаний о последних днях. Её тело заживёт, пусть и не так быстро, как хотелось… Но душа — с ней всё гораздо хуже. Перемены, которые произошли в ней, больше напоминали ядерный взрыв, сметающий всё былое и превращающий каждый, даже самый стойкий принцип, держащий Еву в разумных рамках, в горелый чёрный след. Преграды совести пали в тот миг, когда искалеченные руки пропитались горячей кровью — чужой кровью, — а мёртвое тело Генриха Риттера упало к её ногам. Еве больше не было смысла скрывать собственную злость, какой бы деструктивной она не казалась. Дверь позади громко заскрипела. В комнату ввалился едва стоящий на ногах Гасан Асад, которого волокли двое рослых парней Йозефа. Ева молча указала им на стену, не желая распыляться в лишних объяснениях. На Инас она так и не взглянула, хоть и слышала, как та громко матерится на арабском, пытаясь вырваться из цепкой хватки держащего её солдата. Гасана припечатали к стене, крепко держа за скованные наручниками руки. Для пущей уверенности один из парней взял его на мушку своего автомата, что, в сущности, было бессмысленным. В который раз проверив наличие оружия, Ева медленно подошла к застывшему Асаду. Ненависть в его взгляде её не пугала — скорее, заставляла быть чуточку осторожнее в своих движениях, да и только. — Здравствуй, Гасан, — сказала она с мнимой учтивостью. — Как самочувствие? Асад лишь перекосился от рвущейся наружу ярости и, сделав несколько бесполезных попыток вырваться, выплюнул ей в лицо: — Что ты хочешь, сука? И зачем здесь она?! — он взглянул на Инас. Ева громко вздохнула, стараясь сохранить те последние капли здравого смысла, что не давали ей разрядить в Асада весь магазин. Какой бы прекрасной не казалась эта мысль, Ева просто не могла себе этого позволить. Только не сейчас. Натянув маску напускного спокойствия, она одарила Асада одной из своих фальшивих ухмылок. — Не рефлексируй раньше времени, — сказала Ева. — Я всего лишь хочу поговорить. А на счёт твоей ненаглядной, — Брэдфорд покосилась в ту сторону, где сейчас находилась Инас. — Она здесь по вполне понятной причине. — Хочешь пытать — пытай, можешь даже прикончить, но не трогай её. Впервые Ева видела Гасана таким — яростным, отчаянным, слабым. И если бы она не знала этого человека так хорошо, если бы не видела всего, что он натворил, то ни за что бы не поверила, что в нём живёт настоящее, первородное зло. — Как благородно, — хмыкнула Брэдфорд. — Но ты правда думаешь, что после всего, что было, я буду тебя слушать?! Думаешь, ты заслуживаешь этого? — Так ты хочешь сровнять счёты? Ева отрицательно замотала головой. Всё было куда сложнее. — Нет, это больше не моя забота, — она сделала шаг навстречу Гасану, оказавшись в жалком футе от него, и по какой-то странной причине эта близость больше не пугала её. — Всё, чего я хочу, так это освободить тебя, Гасан. — Что ты несёшь?! Под осатаневшим взглядом Асада Ева чувствовала себя сильнее. Она позволяла себе делать долгие паузы, растягивая удовольствие от временной власти, вкушая сполна этот терпкий плод. Все последние дни пыток проносились перед её глазами хаотичными слайдами. Она видела Гасана, что в очередной раз заносил над ней свой кулак, ощущала фантомную боль ломающихся под его ударами костей, слышала его хриплый смех. И от этого желание продлить эти мгновения вспыхивало с новой силой. — Мой бывший босс как-то сказал мне, — заговорила Ева, сделав несколько неспешних шагов вдоль камеры, — что важность человеческой жизни измеряется не в деньгах или связах, и даже не в наших поступках. Её цена — это люди, которые от нас зависят, те, для кого наша смерть больнее собственной. Те, кто сдерживают нашу сволочную натуру. Те, ради кого мы продолжаем существовать. Он называл этих людей якорями, которые держат нас в шаге от того, чтобы сорваться. Оборви все якоря — и человеку больше нечего терять, — Брэдфорд на миг умолкла, рассматривая Асада. — Ты ведь сирота, Гасан. Родителей убили ещё в Афганистане, а Асад со своим семейством для тебя не больше, чем навязавшийся опекун. Остаётся она, — Ева кивнула в сторону Инас. — Твой единственный якорь. — Нет! — взревел Гасан, судорожно пытаясь вырваться из мертвой хватки солдатов Йозефа. — Считай это милостью, Гасан, — сказала Ева, делая шаг назад. — Людям, вроде тебя, опасно иметь слабости. Пистолет оказался в её руке слишком быстро. Никто — ни Гасан, ни Йозеф с его людьми — не успели до конца осознать то, о чём говорила Ева. Они вслушивались в слова, но не слышали их истинного смысла, который заключался в банальной грязной жажде возмездия. За каждый взрыв, каждый выстрел, каждый глоток яда, которые унесли жизни невинных людей. И, как бы Ева не старалась сдерживать внутри это чувство, для него больше не было должных барьеров. Вытянув перед собой оружие, она впервые решилась по-настоящему взглянуть на свою цель. В голове не осталось никаких воспоминаний о ней, не было ни имени, ни фамилии — ничего, что могло бы придать этому застывшему образу определённости. Сейчас перед ней была цель — скорчившийся на земле бесполый силуэт. И только глубокие чёрные глаза, расширившиеся в испуге, делали его живым. Ева отвернулась от них раньше, чем успела усмониться в собственных действиях. В тишине грязной тюремной камеры раздался громкий выстрел.

***

В соседней комнате послышался громкий хлопок двери. Кто-то ушёл. Ева не знала, кто и куда, но она немного завидовала этому человеку. Ей уже порядком осточертела эта пыльная конспиративная квартира, в которой ей приходилось сидеть последние несколько часов. Йозеф забросил её сюда, оставив под присмотром нескольких своих людей, пока они разбирались со складом, всучил какой-то одноразовый телефон и попросил ждать звонка. Ожидание затянулось на добрую половину ночи и, похоже, не собиралось прекращаться. За это время Ева успела поговорить с местным врачом, послать его к чёрту с советами о стационарном режиме лечения и выпить несколько сильнодействующих антибиотиков, чтобы голова, наконец, перестала казаться куском отборного свинца. Некоторые раны удалось перевязать, на боку теперь красовался свежий хирургический шов, прикрываемый белым медицинским пластырем, а укрытые мелкими шрамами руки насквозь пропахли антисептиком. Лицу повезло меньше — оно всё ещё было в не самом приглядном состоянии. На то, чтобы все синяки и ссадины сошли, понадобится время, но Еву это уже не заботило. Всё, чего ей сейчас хотелось, — это покинуть, наконец, эту пыльную конуру и избавиться от пристальных взглядов своих надзирателей. — Как вы? — спросил рослый мужчина, стоявший всё это время у стены небольшой гостинной, где сидела Ева. — Свободнее, — ответила без особой охоты Брэдфорд, подходя к приоткрытому окну. Впервые войдя в эту комнату, она приметила на столе забытую кем-то пачку сигарет. Внутри услужливо оказалась зажигалка, и Ева без особых церемоний решила воспользоваться такой редкой, но нужной возможностью отвлечься. Вдыхая горький дым, она ощущала, как из головы одна за другой испаряются назойливые мысли о прошлом. С каждой затяжкой смотреть на окружающий мир становилось чуточку легче, зудящее чувство вины ослабевало, а грусть о потерянном времени уже не казалась столь существенной. Парень позади ничего не сказал в ответ на Евину бесцеремонность. Он созерцал её последние несколько часов и наверняка внутри своего пропитанного солдафонской честью мозга понимал, что ей это нужно. Минуты тянулись непростительно долго. Там, за окном конспиративной квартиры уже зажигался рассвет, громадный котёл жизни вскипал под лучами восходящего солнца, люди выплывали из своих тесных домов, заполняя узкие улицы однообразных кварталов старого Будапешта. Мимо проносились колонны серых легковушек, вдали слышались полицейские сирены, а на другой стороне улицы зажглась яркая вывеска новомодного тату-салона. Эта шумная суматоха казалась Еве самым прекрасным зрелищем. За месяц с лишним вдали от цивилизации она уже успела забыть, что где-то за стенами альпийского коттеджа, где-то вдали от камер заброшенной тюрьмы ещё остались семь миллиардов человеческих душ, которые каждое утро её затянувшегося аскетизма просыпались и шли исполнять свою ежедневную рутину. И, даже если бы она умерла, если бы расшиблась в той аварии или выпила цианид — ничего бы не поменялось. Эти люди бы всё ещё просыпались, всё ещё целовали на прощание близких и шли в одним им известном направлении. Каждый день. Пока этот мир не покатится в бездну. Позади послышался хлопок двери. Кто-то вновь ушёл. И Ева бы даже не обратила внимания на этот простой факт, если бы не чей-то голос, доносящийся из коридора, — далёкий, но всё ещё слишком знакомый, просивший оставить их одних на какое-то время. Вторая докуренная сигарета полетела в пепельницу. Брэдфорд замерла, услышав медленные шаги. — Ева, — от этих слов внутри неё что-то оборвалось. Она обернулась, пытаясь совладать с нарастающей в теле дрожью и, казалось бы, на миг забыла, что нуждается в воздухе. Весь мир с его торопливой суматохой на миг застыл и сузился до тесной комнаты конспиративной квартиры в сердце Будапешта. Перед ней стоял самый непостоянный человек в этой чёртовой вселенной. Он был тем, кто стал причиной многих совершенных ею ошибок (о чём он не перенимал возможности упомянуть), тем, кто разрушал её принципы задолго до того, как с ними покончил Асад. Но в то же время он был и остаётся тем, кто продолжает спасать её из бездны замочной скважины, раз за разом выхватывая из цепких лап смерти… даже если это вкорне противоречит всем его устоявшимся взглядам. И если это не причина для любви, то что же тогда?! — Привет, Джеймс, — выдохнула Ева с улыбкой. Она знала — Джеймс не был особо сентиментальным человеком, он презирал любое излишнее проявление эмоций, считая это слишком ненужной формальностью, чтобы придерживаться её. Но в этот миг Еве было как-то по-особенному плевать на все его высокопарные речи о человеческих слабостях. Она в несколько шагов преодолела расстояние между ними и осторожно обвила руки вокруг его шеи, не давая шанса на возражения. Это обьятие — долгое, приятное, правильное — стало чем-то на подобии катарсиса в их погоне за жизнью. Оно не было похоже на те наигранные жесты, что они делали для поддержания легенды о собственном браке; нет, это было что-то настолько настоящее, что осознать его смысл практически невозможно. Всего лишь взаимный, спонтанный жест, в котором отпечатались все накопившиеся страхи и тревоги; порыв, который должен был закончиться куда раньше, чем это случилось на самом деле. — Я полагала, мы встретимся в совсем другом месте, — усмехнулась Ева, обрывая эту долгую близость, но так и не остранившись достаточно далеко. — Я тоже, — ответил задумчиво Джеймс. — Но обстоятельства слегка поменялись. — Да, совсем немного, — Ева тихо засмеялась, пытаясь осознать, насколько теперь нереально звучат услышанные месяц назад слова. «Прага, полдень, часовая башня» плавно превратилось в ту искажённую реальность, в которой они сейчас существовали. И это было по-своему прекрасно. На миг Брэдфорд задержала свой взгляд на лице Джеймса — всё таком же задумчивом, с парой-тройкой новых шрамов, которые отчего-то его совершенно не портили. — Спасибо, — сказала она, подразумевая всё то, что случилось в интервале последнего дня. — Ты знаешь, за что. Слова Евы вызвали лёгкую тень улыбки на лице Джеймса. Брэдфорд понимала, в этот месяц ему пришлось пройти через многое, и её спасение было лишь промежуточной точкой в этой адовой круговерти. Она ещё помнила свои заметки, которые остались на стене в доме Байеров, и прекрасно осознавала, что все прошедшие события не произошли без его непосредственного участия. Всё это время, пока она находилась во власти обстоятельств, этот человек лез в самое сердце бури, пытаясь противостоять одному из опаснейших террористов в мировом масштабе. В какой-то момент она даже пожалела, что не осталась в том чёртовом отеле и не придумала способ получше для их спасения. Но другого выхода не было, и Брэдфорд это знала. — Ты удивительно глупый человек, Ева, — сказал с привычной долей укора Джеймс. — Я спасла тебе жизнь, — парировала с улыбкой Брэдфорд. — И я отплатил тебе тем же. — Ну, получается, мы квиты, — заключила Ева. — До тех пор, пока ты в очередной раз не сотворишь нечто подобное. И от его слов Ева искренне рассмеялась. Она смотрела на Джеймса, который, казалось, утратил часть своей привычной прагматичности, и вспоминала такие далёкие мгновения умиротворения между ними. Кажется, это был Виннергоф. В том тесном отельном номере осталась часть её сентиментальной души, которую уже не вернуть. Она умерла под хриплое пение Синатры и развеялась вместе с холодным альпийским ветром, проникающим сквозь старые оконные рамы. Ева бы отдала всё, чтобы то мгновение обернулось иным, лучшим для них, но, к чему страдания о прошлом, когда есть странное, но приятное настоящее, объятое лёгкой, однако совсем не пугающей пеленой неизвестности. — Это твоё бремя, — заявила с сияющей улыбкой Ева. — Ты сам меня нанял. — Иногда я начинаю об этом жалеть, — и это могло бы прозвучать грубо, если бы Ева не знала одного простого факта — Джеймс никогда не жалел о содеяном. — О, прошу тебя, просто заткнисть, — с этими словами Ева медленно подалась вперёд и вовлекла Джеймса в долгий — почти такой же долгий, как их недавние объятия, — поцелуй. Пришло время создавать новые мгновения.