something's changed.

«Чрезмерное потребление — это то, что губит нас. Если растёт спрос на что-либо, то начинается более массовое производство. Спрос довольно быстро падает, а продукция остаётся. Скорее всего, она будет утилизирована. Стоят ли ограниченные ресурсы того, чтобы их бездумно использовали? Нет. Потребностей много, а ресурсы не вечны. Я считаю, что это главная проблема населения. Неосознанность».

      Устало потираю глаза. В каждом своём сочинении я приплетал экономику для того, чтобы более понятно изложить свои мысли, которые хаотично метались в моей голове из стороны в сторону. Весь день я ощущаю неясную мне тревогу, которая поселилась внутри меня и не отпускает. Вильям не звонил, а на телефон приходят уведомления о письмах, в которых очень странное содержание. Я никогда не поверю, что Вильям мог положить глаз на Еву. Не потому, что она не его уровня. Нет. Он мой друг и я до последнего буду верить в это.       Стараюсь написать ещё что-то, но не удаётся. Неспокойное ощущение накрывает меня ещё больше и я начинаю ходить по комнате, чтобы остынуть и снова обрести временное, но равновесие. Руки начинают дрожать и я сжимаю их в кулаки. Это чертовски паршиво. Телефон вибрирует на тумбе и я лечу к нему, нервно теребя в руках. Ева. «Крис, мне так плохо… Приедь, пожалуйста…»       Мчусь на высокой скорости к её дому, не обращая на недовольные возгласы других водителей. Мысли, которые недавно метались в моей голове, теперь складываются в цепочку и я понимаю, что где-то глубоко внутри я понимал, что вся эта тревога связана с Евой. Блять. Опять красный. Сжимаю руль, сверля этот несчастный светофор. Но легче, увы, не становится. Я, скорее всего, похож на психопата, сбежавшего из клиники, и пытающегося скрыться в неизвестном направлении. Вот только направление моё известно всем.       Дверь открыта. Нетронутая записка от её матери и тихие всхлипы, доносящиеся из её комнаты. Захожу и вижу, что она истерично сжимает бутылку с крепким напитком, захлебываясь своими слезами. Обнимаю её, пока она стучит по мне своими руками, а потом тихо прижимается, продолжая реветь. На её теле непонятные ссадины, синяки и отметины. Произошло что-то неисправимое, а я не смог это пресечь. Над ней надругались так, словно она самая дешёвая шлюха. Сидим так около пятнадцати минут, а истерика всё нарастает и нарастает. Я не хочу говорить этих пустых слов о том, что я сожалею, потому что они не помогут. Смогут ли они что-то исправить? Нет. Никогда. Поэтому я поглаживаю её спину, перебираю волосы и шепчу её имя, ожидая, когда она успокоится. Твоя боль, Мун, переходит в моё сердце, медленно сжигая его.       Моя футболка опять мокрая от её слёз. Она уже успокоилась и пытается восстановить дыхание, нервно подбирая слова, чтобы объяснить мне, что произошло. Я чувствую, что сейчас будет то, что я не хочу слышать, но мне не убежать от этого. Я не могу. — Это Вильям… — меня будто пыльным мешком ударили. Голова начинает кружится от непонимания. И, наверное, самое ужасное, что я не знаю, кому мне верить.  — Скажи, что ты веришь мне. Крис, скажи! Ты не можешь! — смотрит в пустоту, пытаясь сохранить самообладание, но начинает дрожать. Это означает, что приближается истерика. Встаю с кровати и ухожу, потому что не понимаю, что мне делать. Какие мотивы могут быть у него, у неё? Не мог я так ошибаться в ком-то из них. Всплывает диалог с Мун, касаемо Магнуссона и кровь закипает в мои жилах.

— Вильям — отличный друг и я не вижу смысла в нем сомневаться. Мы слишком многое пережили вместе, чтобы кто-то из нас шёл против друг друга. — Я надеюсь, что так и будет. — Я верю.

      Я должен верить Ей. А пока набираю сообщение Нуре с просьбой присмотреть за Евой, чтобы всё дерьмо не вылилось на неё. Ей хватило.       Опять гоню на запрещённой скорости, только сейчас сдерживаю гнев. Как так долго я не замечал, что предательство дышит мне в спину? Съеживаюсь от этой мысли. Мы так долго были друзьями. Мы так много километров прошли вместе, поддерживая друг друга. А оказывается, что всё это было фальшивкой. Его дом и эти ступени, на которых он каждый раз разбивал колени. Эта дверь, в которую я кидал яйца, когда обижался на него. Так много, но так мало. Так много для того, чтобы назвать его больше, чем другом. Но так мало потому, что так и не стали больше, чем братья.       Захожу без приглашения, ведь оно мне не нужно. Сидит на диване, будто ожидает меня, а на губах омерзительная ухмылка. В один миг стал противен. Я не привык к потерям и подобные эмоции удивляют меня. Слышит мои шаги, напрягается. — Ты, наверное, и не помнишь того, что сделал, будучи ещё маленьким. Но я помню. И всё то, что я делал — это для того, чтобы ты понял, как больно было мне, урод, — поворачивается и его глаза под пеленой ярости, а в словах дикий холод. — И что же? Почему именно сейчас ты решил отомстить мне? — усмехается, хрустя пальцами. Задумчиво поднимает глаза и смотрит на семейное фото. — Моя маленькая сестра, которой давно нет, так любила тебя. Тебе было, твою мать, двенадцать лет, а тебя уже любили. Я всё детство считал себя хуже, чем ты. И когда она, ребёнок, стала мне высказывать, что я не такой, как ты, и ей из-за этого стыдно со мной куда-то ходить, я пропал. Эта боль. Она такая стойкая и не проходит. Тогда ты отшил её, а через неделю её не стало. И я виню тебя, потому что ты, сука, всё портишь. Ты не ценил меня. Ты не ценил нашу дружбу. Не ценил её внимание. Зато ты ценишь Мун и поэтому я выбрал её. Оно и понятно. Красивая, обаятельная и такая доверчивая. Легко было запудрить ей мозги?       Он выдыхает и я понимаю, что в нём это говорит не взрослый человек, которого я вижу, а обиженный мальчик. Обиженный своей сестрой, которую он безумно любил. Любил сильнее, чем родителей. И мне становится тошно. В том возрасте я не воспринимал всё это всерьёз, а теперь плачу за якобы ошибки. Но ошибки тут нет. Вильям сам себе придумал оправдание её смерти и свято в это верит. Я так не могу. Мне хочется ему что-то сказать, пойти наперекор, но телефон вибрирует в кармане так настойчиво, что не могу проигнорировать.

«Шистад!» «Срочно!» «Она в ванной заперлась, сука!» «Почему ты не тут, блять?!» «ОНА РЕЖЕТ СЕБЯ И РЕВЁТ! ПРИЕЗЖАЙ СЮДА, ЖИВО!»

Почему всё катится в такую пропасть, что я не достану? Куда ещё глубже?

— Почему люди такие? Слишком закрытые, испуганные обстоятельствами. У них в глазах боязнь жить и наслаждаться моментами. А на губах грустная усмешка, которая описывает всю их, возможно, ещё короткую жизнь. Они не настаивают на чём-то. Им легче отпустить ситуацию и наблюдать издалека, чем пытаться разобраться. Одним или с кем-то. Это так пугает меня. Так пугает, а сделать ничего не могу. Общество не изменится, пока само не захочет. Но оно, похоже, настолько слепо, что не замечает очевидного. Поэтому я, обычный человек, буду смотреть на этот обычный абсурд, попивая обычный кофе. Вот такой план. — Довольно таки неплохо. А я, самый обычный мудак, буду сидеть перед телевизором с бутылкой обычного светлого пива, смотря обычный футбол. Как обычно развалюсь на обычном диване. Буду писать тебе обычные сообщения, чтобы как обычно надоедать тебе. А потом заставлю писать обычные для тебя размышления, чтобы понять тебя. Потому что я, обычно незаинтересованный в девушках, резко заинтересовался тобой. Это необычно. Как тебе такой план? — Слишком много обычно — это тоже необычно. — Я пойду? — Ты вечно всё портишь, Шистад! Иди!