Окись серебра

1385 год от Великого Затмения, разные месяцы Дикое сердце Адриан давно не заставал свою сестру плачущей — наверное, последний раз видел её слёзы ещё в детстве. Кассия всегда была сильной и стойкой, житейские трудности встречала усмешкой, более бедственные события — со скрипом зубов и сжатыми кулаками. Родители считали это не вполне нормальным и не могли взять в толк, что упустили в её воспитании; Адриан же всегда посмеивался и облегчённо выдыхал, видя, что сестра не рыдает над очередной разбитой коленкой, а улыбается. …Они уже давно не дети: ей — двадцать, ему — двадцать три. И вот он слышит, как Кассия сдавленно плачет в подушку посреди ночи. Она явно не хотела будить Адриана, но не смогла сдержаться; слёзы и рыдания, долгое время томившиеся в плену насмешливости и стойкости, наконец вырвались на свободу и оттого звучали особенно душераздирающе. Адриан не мог слушать это спокойно. Поэтому он быстро откинул одеяло, подошёл к постели сестры и осторожно коснулся её плеча кончиками пальцев. Кассия вздрогнула, но не повернулась к брату лицом — видимо, не хотела, чтобы он увидел её заплаканные глаза. Одеяло сползло с неё, длинные каштановые волосы растрепались и спутались — годами выстраиваемая защита, облик независимой девушки, которую ничем не взять, разбились, словно хрупкое стекло. Адриан присел на край кровати и вновь положил ладонь на плечо сестры. Кассия приподняла голову, опираясь на локти, и слабо улыбнулась. В ночной мгле плохо было видно выражение её лица, но эта улыбка словно озарила собой небольшую комнату, и у Адриана камень с души упал. — Что случилось, родная? — осторожно поинтересовался он. — О чём ты? — с наигранной беспечностью уточнила Кассия, усаживаясь на край кровати рядом с братом. — Ты плакала. Она вздохнула, отвернулась и несколько долгих мгновений сидела молча, собираясь с мыслями. Словно её саму удивили собственные слёзы. Словно она оказалась настолько сбита с толку, что не знала, какими словами выразить свои чувства, как собрать мысли в кучу и сформулировать из них ясные предложения. Адриан следил за ней — взгляд привык к ночной тьме, и ему стало легче рассмотреть, как глаза сестры вновь наполняются слезами. В груди стало нестерпимо больно от этого зрелища. Больно — и страшно. Что же с ней такое приключилось, что она так горько и отчаянно плачет ночью? Кассия поправила рукава ночной сорочки из плотного небелёного льна и заговорила, глядя куда-то вперёд, в пустоту, словно обращалась к звёздам, месяцу и деревьям за окном. — Мне нравится один человек, — как-то нехотя, через силу призналась она и на миг зажмурилась, — но это не взаимно. Адриан едва не рассмеялся: никогда бы не подумал, что его сестру будут интересовать подобные вещи… Более того — что она будет страдать из-за них. Она же хотела стать жрицей, а жрецы не имели права вступать в брак, даже служительницы Либы, покровительницы невест. Но вот она, Кассия, плачет из-за того, что некий мужчина отказал ей, а она не знает, что делать с чувствами к нему… — Не похоже на тебя, — заметил Адриан, погладив сестру по плечу. Та сдержанно усмехнулась: — Неожиданности случаются. Адриан задумался, стоит ли вдаваться в подробности, расспрашивать её, уточнять… Ему не хотелось причинять Кассии боль своими вопросами, и в то же время он думал, что, выяснив детали, сможет ей как-то помочь. — Кто он? — решился Адриан. Всё-таки он глава семьи и должен взять дело в свои руки. — Всё тебе расскажи, — рассмеялась Кассия, и, хоть этот смех не то чтобы искрился радостью, Адриану было приятно его услышать. — Да и какая разница? Нужно забыть обо всём этом поскорее, и… — Я мог бы поговорить с ним. Как мужчина с мужчиной. Кассия рассмеялась ещё громче — как-то ядовито, с издевкой. — Что же ты, подраться с ним хочешь? — успокоившись, уточнила она и взглянула на брата с вызовом, словно предлагала подраться с ней, а не с таинственным возлюбленным. Адриан немного опешил, растерялся… Кое-как взял себя в руки и пробормотал: — Да нет, предложу ему твою руку … — Поймав её насмешливый взгляд, Адриан понял: — Он не шингстенец, да? Кассия кивнула. — Никто из нас не будет менять веру. На самом деле в глубине души Адриан мечтал привести свою семью к той вере, что царила в Нолде и Бьёльне, — к вере в Единого Бога, гармоничной, цивилизованной и красивой. Язычество же казалось ему пережитком прошлого, однако Кассия искренне верила в древних шингстенских богов и даже ради любви не стала бы их предавать. Она считала, что её магический дар был послан ей богами, что боги помогают ей на войне, и искренне рвалась служить им, желая стать жрицей. Но отчего же в любви боги ей не помогли? Адриан не стал произносить вслух эти мысли, чтобы не ранить сестру ещё сильнее. — Слушай, но всё же… Религия — дело вторичное, — нашёлся он и взял её за руку, на что Кассия лишь закатила глаза. — Давай я хотя бы попробую. Просто скажи его имя. Сестра положила голову на его плечо и вновь посмотрела вперёд, в окно, за которым уже виднелась розоватая полоса рассвета. — Не надо, — в конце концов отозвалась Кассия. — Забудь об этом. Всё равно это дикое сердце никогда не станет моим. Некрасивые глаза Гвен отдыхала возле лекарского длинного шатра. Сегодня отрезание конечности, поражённой гангреной, далось ей проще, чем в прошлый раз. Её уже не мутило, чувство отвращения, кажется, полностью исчезло, уступив место лекарскому хладнокровию. Но в глубине души Гвен не могла не сочувствовать несчастным раненым воинам, в особенности тем, кто лишился конечностей. Она присела на бревно, накрытое грубым сукном, поправила косынку на волосах, одёрнула рукава… Их снова придётся отстирывать от крови, но сейчас у неё не было на это никаких сил. Да и скоро нужно возвращаться в шатёр и помогать лекарю с очередным раненым… Лучше завтра встать пораньше и сбегать к реке — холодная вода кровь отмывает лучше, об этом знает, пожалуй, каждая женщина. Гвен подняла голову, оторвавшись от созерцания засохших кровавых пятен, и тут уже улыбнулась — к ней приближалась баронесса Кархаусен. Почему-то её присутствие всегда навевало спокойствие и ощущение безопасности. Все вокруг привыкли, что женщин должны защищать именно мужчины, но после разорения родной деревни Гвен так и не научилась им снова доверять. Да и от кого защищать — от других мужчин? Звучит смешно. А вот существование таких женщин, как баронесса Кархаусен, — сильных, способных постоять за себя и других, независимых от чужого мнения, — внушало Гвен неподдельный восторг. Она встала и поклонилась, но баронесса Кархаусен лишь рассмеялась. — Не надо, — отмахнулась она и убрала от лица густую каштановую прядь, отчего многочисленные веснушки на её щеках стали ещё заметнее. — Я тебе кое-что принесла. Гвен в изумлении приподняла бровь. Баронесса же открыла квадратную поясную сумочку из тёмно-красной тиснёной кожи и достала из неё две овальные застёжки… Судя по всему, серебряные. Гвен не очень хорошо разбиралась в драгоценных металлах, однако понимала — вещь недешёвая. Фибулы ярко сверкали на солнце, украшенные сложной искусной резьбой, напоминающей языческие знаки… Гвен сначала насторожилась, но всё-таки изящное переплетение тонких линий заставило её залюбоваться изделием, забыв о страхе так или иначе согрешить связью с языческой верой. — Это мне? — в неверии пролепетала Гвен, не отрывая взгляда от фибул. Баронесса Кассия с улыбкой протянула их — крупные, с пол-ладони, сверкающие, манящие… Гвен никогда не держала в руках подобных вещей, у неё никогда не было дорогих украшений: на свадьбу муж подарил ей латунные браслеты, а от матери в наследство досталась низка стеклянных бус — вот и всё её богатство. Богатство, сгинувшее в пожаре вместе с прошлой жизнью, памятью о муже и почти всем населением деревни. Гвен тоскливо вздохнула и тут же поймала на себе встревоженный взгляд Кассии. — Что, не нравятся? — с детской обидой в голосе спросила та. — Нет, наоборот, они… Они очень красивые! — поспешила разубедить её Гвен. Она всё-таки взяла фибулы, нагретые в тёплых руках баронессы Кархаусен. — Подходят к твоим глазам, — со вздохом облечения заметила она. Скрестила руки на груди, словно ожидала, что Гвен тут же их примерит, но та не могла: она знала, что подобные фибулы шингстенки носят со своими обрядовыми платьями на лямках, а поодиночке эти овалы смотрелись бы несколько нелепо. — У меня некрасивые глаза, — пожала плечами Гвен, поглаживая выпуклые узоры на фибулах. — Кто тебе сказал? — Баронесса Кассия, кажется, искренне возмутилась — подалась вперёд и взглянула на неё круглыми горящими глазами. «Много кто», — хотелось ответить. У Гвен были обычные серые глаза, ни капли не похожие на блестящее серебро, которое лежало в её руках. Невольно она взглянула в глаза баронессы — те были густо-синими, как ясное ночное небо, и настолько прекрасными, что захватывало дух. — В любом случае это неправда, — продолжала Кассия, беря Гвен за запястья — на её ладонях всё ещё лежали фибулы, которые она не решалась спрятать, ибо до конца не верила, что теперь они принадлежат ей. — У тебя красивые глаза, и эти фибулы им очень подходят. Надеюсь когда-нибудь увидеть тебя в них. С этими словами она, словно смутившись, коротко кивнула Гвен и стремительным шагом ушла прочь, затерявшись среди шатров и палаток. Doll Кассии было всего двадцать лет, но за эти годы к ней сватались около десятка женихов. Начали, когда она была совсем маленькой и отец был жив — говорил, что так поступают многие дворяне, заключая союзы и укрепляя уже существующие связи между домами… Кассия лишь фыркнула в ответ и убежала во внутренний двор играть с детьми слуг и гвардейцев, которые казались ей самыми свободными людьми на свете. Адриан уже тогда был серьёзнее и посвящал всё своё время урокам чтения, чистописания и фехтования; наверное, если бы ему тогда тоже предложили невесту, он бы покорно обручился, не сказав ни слова. Впрочем, его судьбой отец распорядился иначе и через год после той «помолвки» Кассии отдал в оруженосцы одному из вассалов барона Тоддена. А её попытались буквально продать, словно куклу. Отец собирался обручить её с каким-то тощим мальчишкой из дома Лассенов, даже не с наследником, а младшим сыном младшего сына правящего графа… Всё время, пока взрослые договаривались, обсуждали что-то, порой на повышенных тонах, Кассия корчила рожи своему «жениху», показывала язык и вообще всячески старалась не понравиться, хоть и понимала даже детским неокрепшим разумом: этот мальчик ничего не решает, он такой же заложник обстоятельств, как и она, и окончательный вердикт примут взрослые… Но взрослые почему-то так и не договорились: видимо, положение жениха показалось отцу слишком низким для юной баронессы. И Кассия вздохнула с облегчением, хоть и ненадолго. Какое-то время она помнила всех своих женихов, но со временем стала забывать: естественно, первый был самым ярким впечатлением, а потом понеслась какая-то мешанина лиц, взглядов, слов… Это были мальчики, юноши, взрослые мужчины и даже старики. Ну вот что за больной ублюдок будет свататься к двенадцатилетней девочке, оказавшись на пороге пятидесятилетия? Этого старикашку, тогдашнего графа Кетлера, Кассия запомнила хорошо и надолго, и до сих пор он внушал ей лишь отвращение. Зато отец почему-то отнёсся к этому возможному браку с энтузиазмом, и спасли её лишь бесконечные уговоры, слёзы и даже угрозы сбежать, переплыть Серебряное море или податься в жрицы Хорнелла — самого жестокого и сурового бога, требующего от своих служителей соответствующего характера. Видимо, старикашка был слишком богат и знатен, чтобы отказать ему сразу. Кассия почему-то была уверена, что отец изначально не собирался отдавать её за Кетлера, просто решил немного поиграть с ней, как с куклой. Потом отец умер, и искать для Кассии жениха с тем же упорством и рвением принялся недавно посвящённый в рыцари Адриан. Некоторые претенденты даже клялись ей в любви, как один из сыновей барона Тоддена, кажется, второй или третий — в общем, тоже не особо выгодная партия. Но, видимо, юноша решил сделать ставку на своей рыцарской пылкости, почти как из романов, которые Кассия любила почитывать в свободное время. Её даже почти привлекло это их общее увлечение — Тодден как-то заикнулся, что тоже любит рыцарские романы… Но всё же она не верила его словам любви. Она понимала: он лишь представляет себя рыцарем из этих романов, а её — своей дамой, идеализированным образом… Куклой. Всего лишь куклой. Теперь Адриан говорил, что после войны уж точно найдёт ей мужа, достойного во всех отношениях: знатного, богатого, непременно наследника или правящего феодала… И чтобы он искренне любил Кассию. Пора бы ей забыть того, кто разбил её сердце — он ведь впоследствии сам пожалеет, что потерял такую девушку. Сначала Кассия улыбалась, не воспринимая слова брата всерьёз, но он всё чаще делился с ней и с друзьями своими планами выдать её замуж после войны, и вскоре ей было уже не так весело. Она ведь со временем и правда решила, что в мирные годы станет жрицей — неважно, кого, хоть Хорнелла, хоть Либы, хоть самой Великой Богини. А жрицам нельзя выходить замуж… Вот только Адриан — глава дома и семьи, его слово для неё должно быть законом. Кассия чувствовала, что увиливать от замужества у неё больше не получится, как в юные годы, что недостаточно теперь показать жениху язык, чтобы тот передумал жениться… Недостаточно плакать и угрожать брату, чтобы он перестал искать ей мужа. Но Кассия не собиралась сдаваться. И поэтому теперь каждый их с Адрианом разговор о замужестве заканчивался ссорой. В итоге она не выдержала. Всю жизнь в её разуме жило это сравнение себя с куклой — безвольной игрушкой, с которой можно делать всё что угодно: сломать, продать, выбросить за ненадобностью… Но Кассии это надоело. — Послушай, — прервала она очередную пылкую речь Адриана о том, как ей важно блюсти честь семьи. — Послушай меня. Я не твоя кукла. — И, увидев окаменевшее от изумления лицо брата, Кассия добавила с наигранной жалостью: — О, только не плачь.