Окись серебра

1375 год от Великого Затмения, конец осени В комнате горел камин, создавая неповторимый уют; слабый оранжевый свет огненных языков смешивался с вечерним полумраком, дрова чуть слышно трещали, нарушая вязкую тишину. Генрих налил в бокал красного вина и уселся на накрытый ковром пол, поближе к Хельмуту, который задумчиво смотрел на пламя, вытянув босые ноги. На нём была лишь белая нижняя рубашка из тонкого льна и подвёрнутые до колен чёрные штаны. В этой свободной одежде, без ярких вышитых камзолов и доспехов, с растрёпанными волосами он казался таким юным и уязвимым, не похожим на человека, закалённого в боях… Генрих невольно засмотрелся, так и продолжая сжимать в руке наполненный вином бокал. Хельмут заметил этот долгий взгляд и как-то неловко усмехнулся: — Ты чего? О чём задумался? Генрих задумался о многом: завтра они выдвигаются в новый поход к границам Нолда, чтобы продолжать войну. Вновь бесконечные марши, усталость, дорожная пыль и грязь, а затем — битвы, штурмы и кровь. А сегодня им был предоставлен последний спокойный вечер, и хотелось провести его так, чтобы потом не пожалеть. — О грядущем походе, конечно. — Генрих всё-таки отпил вина и протянул бокал Хельмуту, но тот уже привычно отмахнулся и прилёг на объёмные подушки, разбросанные по ковру. — Хотелось бы отчалить в поход на трезвую голову, — заметил он с улыбкой. — Да и не нравится мне выпивка, те же знаешь. Генрих пожал плечами. Он не пьянел, и похмелье его никогда не мучило, так что для него не будет проблемой завтра встать до рассвета и отправиться в долгий путь, даже если он выпьет всю бутыль без закуски. Хельмут придвинулся к нему поближе, положил голову на плечо и прикрыл глаза. День сегодня был прохладный, осень не на шутку разошлась со своими ледяными ветрами, дождями и заморозками, но здесь, в этой небольшой уютной комнате, было тепло благодаря растопленному камину. А друзья согревались ещё и в объятиях друг друга. Отблески каминного пламени путались в золотистых волосах Хельмута, и Генрих каким-то неосознанным жестом провёл по его голове, заставив его едва ли не замурлыкать. Его рука оказалась на коленке Генриха, пальцы довольно настойчиво погладили кожу сквозь тонкую шерсть штанов… Затем Хельмут скользнул рукой повыше и повернул голову, ловя губы Генриха… Он поцеловал его глубоко и требовательно, а руку с бедра так и не убрал — продолжил массировать и поглаживать вслепую, иногда задевая особо чувствительное место и вызывая лёгкое возбуждение. Он чуть привстал, нависая над полулежащим на подушках Генрихом, руками принялся гладить не только бёдра: его пальцы споро распустили шнуровку бордовой шёлковой рубашки Генриха и чуть пощекотали грудь, а губы вдруг приникли к шее. Генрих платил ему той же монетой, целуя резко, почти грубо, покусывая то верхнюю, то нижнюю губу, сжимая ягодицы, проникая руками под рубашку и царапая спину… Он отставил бокал с недопитым вином подальше — ему не хотелось испортить ковёр заморского производства и пролить довольно дорогой и вкусный напиток. А Хельмут был непривычно настойчив, как будто обычных ласк, которыми они в последнее время нередко обменивались, ему было мало. — Ну как, всё ещё думаешь о походе? — ухмыльнулся он, едва разорвав поцелуй. — Я понимаю, что нам предстоит долгий путь, — кивнул Генрих, — но уже размышляю над тем, как мы будем штурмовать приграничные крепости. — Обязательно думать об этом прямо сейчас? Хельмут нежно убрал прядь волос с его лба, прикоснулся к нему лёгким поцелуем… Последующий поцелуй в губы оказался не столь трепетным — отчаянная попытка отвлечь Генриха от неуместных сейчас мыслей о войне. Штурм действительно нескоро, зачем же себя терзать, лишая отдыха, в том числе умственного? Генрих чуть отстранил Хельмута от себя и тут же поймал его недоуменный взгляд. — Ты меня как будто съесть хочешь, — сказал он, чувствуя неловкость, словно их, полураздетых, валяющихся на полу в недвусмысленной позе, кто-то застукал. Но внезапная идея, ударившая в голову не хуже самого крепкого виски, заставила его забыть о неловкости. Надо бы куда-то записать, а то ещё забудет… Генрих бегло осмотрел комнату: небольшие кусочки пергамента лежали на столе у окна, но встать и подойти к нему мешал так вовремя нависший сверху Хельмут. — Может, нам подобраться к границе с тыла? — быстро, боясь упустить мысль, заговорил Генрих, глядя другую в глаза. — По морю проникнуть на территорию Фарелла и ударить сзади… — А ко мне подойти с тыла ты не хочешь? — нервно хохотнул Хельмут, крепче сжав плечи Генриха. — Ты понимаешь? Генрих понимал. В последний раз у них заходила об этом речь, когда Хельмут с горя напился после смерти Вильхельма: тогда Генрих думал, что друг не вполне отдаёт себе отчёт, не до конца осознаёт, о чём просит… Но теперь он завёл старую песню на вполне трезвую голову. — Поход — это надолго, — продолжал тем временем Хельмут, удачно ухватившись за тему их разговора, — вдруг у нас больше не будет возможности? А тут, в тепле и уюте, после горячей ванны… — Он мечтательно закатил глаза. — Можно взять масло для светильника… Генрих принял до смешного задумчивый и серьёзный вид, словно поддался искушению и внял уговорам. Он нахмурился, прикусил верхнюю губу, отвернулся, глянув на свой бокал из зеленоватого стекла, на дне которого оставалось немного вина. Потянулся к этому бокалу, поднёс его к губам, отпив совсем немного… Хельмут смотрел на него пронзительным взглядом, полным надежды. Даже жалко его стало — он так этого хотел, словно вообще не думал ни о трудностях, ни о последствиях. Генрих же был убеждён: занятие любовью должно приносить только удовольствие, а не боль и ненужные хлопоты. Он резко вскочил, опрокинул Хельмута на ковёр и перевернул на живот, скрутив обе его руки за спиной и крепко сжав. Услышал слабый стон и неровное дыхание, ухмыльнулся как-то зловеще, словно лежавший лицом в подушку Хельмут мог увидеть эту ухмылку… Придерживая его локти одной рукой, другой Генрих нарочито громко звякнул своим ремнём, а затем принялся спускать штаны с Хельмута. Тот забрыкался — Генрих сидел на его ногах, но всё же получил пяткой по икре. — Масло… для светильника… — напомнил Хельмут неразборчиво и нервно хохотнул. Эти слова немного сбили с толку: Генрих отпустил его руки и чуть отполз, освобождая ноги. Хельмут полежал ещё пару секунд ничком, словно не верил, что может двигаться. Затем быстро сел, приглаживая растрёпанные волосы и поправляя кружевной воротник рубашки. Так он ещё больше напоминал испуганного воробья, хоть и было видно, что глаза его смеялись. Генрих тоже вяло усмехнулся, глядя на Хельмута с опаской и… раскаянием? — У тебя крепкая хватка, — заметил тот, потирая локоть. — Извини, я… Генрих хотел сказать: «Не знаю, что на меня нашло», но это было бы ложью, ибо он всё прекрасно знал. — Решил меня припугнуть? — наклонил голову Хельмут. Несколько мучительно долгих мгновений смотрел на него, не моргая, а потом вдруг рассмеялся звонко и заливисто, запрокинув голову — Генриху тут же захотелось впиться поцелуем в его шею, потому что возбуждение, вызванное и их нежными чувственными ласками, и этим «припугнуть», никуда не делось. — Брось, это было весело. — Весело? — не поверил своим ушам Генрих. — Я знаю, что ты бы никогда не причинил мне боль, — поспешил утешить его Хельмут, подползая ближе, так, что их колени соприкоснулись, а лица наконец оказались на одном уровне. — Так что припугнуть не получилось, как ни крути. Он нежно коснулся щеки Генриха кончиками пальцев, будто утешал ребёнка после неудачной шалости. Странно, обычно бывало наоборот… А уж когда Хельмут прижался губами к лбу Генриха, они и вовсе словно поменялись ролями, нарушив этот привычный порядок вещей между сюзереном и вассалом, старшим и младшим. Генрих молчал — всё-таки он не чувствовал себя виноватым, особенно после слов Хельмута, которые окончательно его успокоили. Он скорее был заворожён обликом своего друга, блеском его глаз, искренностью улыбки… И то, что несколько минут назад он лежал под ним, обездвиженный и беззащитный, а теперь смеётся и поглаживает его щёку… Чувства бурлили в душе, мысли сплетались друг с другом, мешая рассуждать здраво и придумать хоть какой-то ответ. — Ты прав, не будем спешить, — вновь нарушил тишину Хельмут. — Да и… мне вполне хватает того, что есть. Генрих, почувствовав, как смущение заставляет его краснеть, опустил взгляд, хотя его ладонь при этом легла на грудь Хельмута, чуть погладив чувствительную кожу сквозь тонкий лён. Порой ему тоже хотелось чего-то нового, какого-то разнообразия и экспериментов, но… Хельмут прав. То, что у них уже было (и, по-видимому, будет сейчас), само по себе неплохо. Показательно, что про свои планы штурма приграничных крепостей Генрих в тот миг напрочь забыл. Они вернулись к поцелуям; в процессе Хельмут вновь откинулся на подушки, опираясь на локоть, Генрих же осторожно присел на его колени. Чуть наклонился и нежно поцеловал в макушку, взлохмачивая пальцами его и без того растрёпанные волосы, а Хельмут продолжил изучать губами его шею, затем распахнул его рубашку и плавно опустился к груди… Генрих простонал и обхватил его голову, безмолвно умоляя приникнуть крепче. Но Хельмут, вопреки всему, вдруг остановился. Окинул его хитрым взглядом, потянулся к бокалу, в котором ещё оставалось немного вина, и поднёс его к лицу Генриха. В глазах плясали черти, пальцы крепко сжимали зелёное стекло. — Ты хочешь, чтобы я выпил? — уточнил Генрих. — Давай, — кивнул Хельмут. — А я всё-таки… всё-таки тоже попробую, если ты не против. И после того, как Генрих покорно отпил вина, Хельмут отбросил опустевший бокал — слава Богу, тот улетел прямо на подушки и не разбился — и кинулся на друга с поцелуями, слизывая капли вина с губ. Они вновь упали на пол, посмеиваясь и дурачась, и уже принялись постепенно лишать друг друга одежды… Неожиданно Хельмут отстранился и проговорил: — Знаешь, вино с твоих губ — самое вкусное.