Окись серебра

1401 год от Великого затмения, конец осени Вернувшись в отчий дом после долгого отсутствия, Гэвин увидел, что Мэлтон опустел. Тихие темные коридоры, просторные залы, запертые комнаты навевали тоску, а погасшие факелы, клочья паутины в углах и пыль на подоконниках заставляли думать о заброшенности. Здесь было пугающе тихо, лишь гулкое эхо отражало звуки их шагов по каменному полу. Марек тоже будто не узнавал замок: он несколько раз бывал здесь ранее, в гостях у бабки и деда по матери, и наверняка запомнил это место иным, со множеством слуг, с большой гвардией и мощной охраной… А теперь в удивлении оглядывался, не до конца осознавая, куда его привезли. Но вообще они оба должны быть благодарны, что им позволили сюда приехать — особенно Гэвин. К Мареку барон Адриан был более снисходителен, причём явно не столько из доброты душевной, сколько из желания заполучить расположение мальчика. Он ещё слишком юн, чтобы полноправно властвовать над своими землями, поэтому должен подчиняться регенту… И теперь в Шингстене почти всё зависело от воли Кархаусена, к тому же аллод наводнили войска Нолда и Бьельна: трудно было бы найти замок или крепость без черно-серых или черно-белых стягов и воинов в сюрко с гербами Штейнбергов и Коллинзов. Гэвин чувствовал себя добровольным пленником в руках барона Адриана, но иного выхода он не видел. Шингстен бы в любом случае проиграл войну, а так ему удалось сохранить побольше жизней, хоть и многие из тех, кого Гэвин хотел бы видеть живыми, оказались на виселице. Остановившись у дверей единственной жилой комнаты в самой высокой башне замка, Гэвин присел на одно колено возле Марека и посмотрел ему в глаза. — Послушай, Марек, — начал он со вздохом. — Ты, наверное, помнишь, что твоя бабушка… Не вполне здорова, — нашёлся он. Да и говорить вещи вроде «сошла с ума от горя» про собственную мать казалось ему неправильным. Марек кивнул; выражение его лица было по-взрослому серьёзным. — Она ещё странные вещи всегда говорила, — вспомнил он. И поэтому ни граф Войцех, ни сам Гэвин впоследствии старались не подпускать Марека к графине Ванде и сократить их общение как можно сильнее. Во-первых, она могла попросту напугать его. А во-вторых… — Да, и ещё… — Гэвин вздохнул и на миг отвернулся, подбирая слова. — Раньше ты, кажется, с таким не сталкивался… Но твоя бабушка иногда думает, что твоя мама жива. Марек вздрогнул, и Гэвин невольно приобнял его за плечи в знак утешения. — Ей что, не сказали? — спросил мальчик тонким голосом. — Сказали, почти сразу сказали, но… Она до сих пор в это не верит или пытается убедить себя… Я не знаю, — признался Гэвин. Верно говорят, что чужая душа — потемки, особенно душа безумного человека, много лет назад потерявшего связь с окружающим миром. Хотя отец, помнится, говорил, что графиня Ванда всегда была со странностями: смеялась невпопад, молчала, когда её о чем-то спрашивали, лишь с улыбкой смотрела на собеседника, слово хотела, чтобы он сам прочитал ответ в её взгляде… Она и раньше говорила странные, порой пугающие вещи, смысл которых никто не мог разгадать. Но тогда всё это казалось весьма безобидным чудачеством, забавной особенностью молодой очаровательной дворянки. К тому же графиня Ванда владела магией и, по словам отца, в прошлом ей неплохо давались некоторые заклинания, но чем дальше, тем реже она прибегала к колдовству. Анабелла полагала, что как раз поэтому разум матери начал мутиться, как вода в заброшенном пруду. Опытная ведьма, прочитавшая множество книг и освоившая сотню заклятий, сестра точно знала, о чем говорила. — Пожалуйста, подыграй ей, — попросил Марека Гэвин. — Если она спросит, скажи, что твоя мама в Краухойзе или в гостях… Не говори ей правду. — Но почему? — Голос Марека задрожал от жалости к бабушке, и Гэвин поспешил ласково погладить его по голове. — Может, на этот раз она не забудет? — Я так не думаю, — покачал головой Гэвин. — Да и просто… Не надо её расстраивать. Я раньше тоже пытался внушить ей правду, и она очень сильно плакала, поэтому я перестал. Пожалуйста, просто не говори ей, хорошо? Марек кивнул, и Гэвин с облегчением улыбнулся. — Тогда пойдём. Он осторожно открыл скрипучую дверь и пропустил мальчика вперёд, а сам замер у входа, словно не имел права пройти в глубь комнаты. Графиня Ванда сидела в глубоком старом кресле напротив камина. На первый взгляд эта женщина могла показаться простолюдинкой: её сгорбленные плечи покрывала старая серая шаль, лиловое платье полиняло, некогда яркая дорогая шерсть была покрыта катышками; рыжие с сединой волосы рассыпались по плечам — распущенные, словно в знак вечного траура по дочери, хотя на самом деле мать просто не позволяла никому себя расчесывать, а сама делала это редко. Она смотрела на огонь с блаженной улыбкой, взгляд её выцветших глаз был затуманенным, невидящим, а сухие губы что-то непрестанно шептали… Гэвин даже смог расслышать несколько слов: — Небо скроется за пеленой… — Мать покачала головой, словно не соглашаясь сама с собой. — За куполами. Солнце… Песня резко оборвётся… Этот шёпот поначалу пугал его, но со временем, став взрослым, Гэвин перестал обращать на него внимание — мало ли что взбредет в голову этой несчастной женщине… А вот Марек, не привыкший к подобным вещам, робко замер возле дверей и даже потянулся к руке Гэвина, но тот легонько подтолкнул его в спину и приободряюще кивнул. — Бабушка, здравствуйте, — пролепетал Марек, сделав один несмелый шаг. Ванда резко оглянулась, взгляд её тут же стал яснее, а улыбка — более искренней и осознанной. Она мало кого узнавала после смерти Анабеллы, лишь самых близких, и Гэвин даже опасался, что Марека она не вспомнит… Но графиня Ванда точно узнала своего внука, хотя не видела его уже довольно давно. Кажется, в последний раз он гостил в Мэлтоне, когда ему было лет пять… Дети растут быстро, хоть и не очень разительно меняются при этом, так что неудивительно, что мать вспомнила Марека. — Здравствуй, дорогой! — рассмеялась она и протянула к нему руки, приглашая к себе в объятия. Мальчик вновь застыл, не зная, что ему делать: он побаивался бабушку, прекрасно осознавая её «особенности», но в то же время очень жаждал этой семейной ласки, этих объятий, которых ему так не хватало в силу сиротства… Он обернулся, взглянул на Гэвина, и тот с улыбкой кивнул. Марек приблизился к креслу и прижался к графине Ванде; она тут же заключила его в свои объятия, укрыв старой шалью, словно крыльями. — Где же ты был так долго? — спросила она дрогнувшим голосом. И при этом ни разу не взглянула на Гэвина, своего сына, неласкового, отстранённого, так и не заменившего ей её любимую Анабеллу, но всё же сына. Словно его здесь не было вообще, словно Марек пришёл сюда сам и не искал поддержки и одобрения каждого своего шага у Гэвина. Впрочем, возможно, она обратит на него внимание позже, когда вдоволь наговорится с внуком. — Я был в гостях, — уклончиво ответил Марек — хорошо, что он сам нашёл ответ на этот вопрос, потому что к такому Гэвин его не готовил. Но по-хорошему он даже не соврал: судя по всему, юный лорд Карпер и правда был у Штейнбергов гостем, а не заложником: его не только кормили и одевали, о нём заботились, его развлекали, ему делали подарки и, судя по рассказам мальчика, позволили подружиться с наследником Айсбурга и Эори… Гэвин не знал, что чувствует на этот счёт. Он по-прежнему люто ненавидел леди Кристину, убившую его сестру и принесшую столько унижений Шингстену. Но в то же время он был ей благодарен и за заботу о Мареке, и за хоть и малое, но всё же милосердие: победив герцогиню Габриэллу на поле боя, она вполне могла ворваться в Шингстен с огнём и мечом, но не сделала этого. Зато теперь в каждом замке и каждой крепости Шингстена полно воинов — её и лорда Генриха, — которые призваны следить за исполнением всех пунктов нового мирного договора, не давать шингстенским дворянам собирать армии больше установленного количества и подавлять очаги реваншизма в зародыше. Порой Гэвину думалось, что пламя и кровь, которые могла бы принести в его земли леди Кристина, ослеплённая местью за все предыдущие войны, стали бы куда лучшим исходом, чем эта оккупация — как иначе назвать положение, в котором оказался Шингстен? — Ну, теперь погостишь у меня, — тем временем ворковала над Мареком графиня Ванда. — Да мы ненадолго, — решился вставить своё слово Гэвин, однако мать даже не посмотрела в его сторону. На сердце стало непривычно тяжело, но он всё же продолжил, стараясь, чтобы голос не дрожал: — У нас много дел в Краухойзе. Марек теперь лорд… — осторожно добавил он, не зная, о чём помнила его мать, а что забыла. Вряд ли смерти лорда Джоната и леди Элис ранили её так же сильно, как гибель Анабеллы, посему говорить об этом можно спокойно, ведь так? Мать вроде бы услышала Гэвина, но так и не повернулась к нему лицом. — Я очень горжусь тобой, милый внук. — Вместо этого она погладила Марека по голове с блаженной улыбкой. Тот не спешил улыбаться в ответ, всё ещё напряжённый и чуть испуганный непредсказуемостью бабушки. — Думаю, ты станешь мудрым лордом и великим воителем. — Она ещё несколько долгих мгновений всматривалась в его лицо, в его большие серые глаза, всё о чём-то думая и, видимо, подбирая слова… Наконец она вздохнула и проговорила очень тихо и печально: — Ты так похож на свою покойную мать… Гэвин кожей почувствовал, как Марек резко вздрогнул… Бросил на своего дядю короткий вопросительный взгляд, и Гэвин слабо кивнул. Видимо, мальчику больше не надо притворяться и «подыгрывать». Впрочем, ему было уже не до игр: он изо всех сил сдерживал слёзы, жмурясь и поджимая губы, однако прекрасно было видно, какими влажными стали его глаза… Графиня Ванда тоже это заметила и по-доброму улыбнулась, хотя вселенская печаль из её взгляда не исчезла. — О, не плачь, дорогой! — протянула она, пытаясь утешить внука. — Её давно уже нет с нами… Пора это принять. Прекрасно понимая её правоту, Гэвин тем не менее не мог не отметить: принятию смерти родного человека надо учиться, а Марек ещё слишком мал, чтобы усвоить этот урок. Было видно: его очень ранило, что он, по сути, не знал свою мать, что не имел возможности поговорить с ней, даже взглянуть на неё… Марек наверняка не помнил её облик и видел её лицо лишь на портретах. При этом он утверждал, что давно простил леди Кристину за убийство Анабеллы, и Гэвин даже представить не мог, какие нечеловеческие усилия она для этого приложила. Возможно, мальчик по детской наивности ещё сам не понял, что такое прощение и принятие… Все эти размышления натолкнули Гэвина на ещё одну важную мысль: долгие годы он думал, что тоже потерял мать. Графиня Ванда была жива лишь внешне, тогда как разум её угасал в стареющем, почти обездвиженном теле, и умирала от горя истерзанная потерями душа… Но сейчас он понял, что ошибался. Его мать была жива, а он не ценил это, считая, что не нужен ей и что она ему тоже не нужна. И не пытался сделать ничего, чтобы это исправить. Кто бы мог подумать, что первый шаг к этому исправлению сделает не Гэвин, а графиня Ванда… Марек уткнулся лицом в её грудь и, по-видимому, плакал, а она осторожно гладила его по волосам и спине и печально улыбалась. Вдруг взгляд её упал на сиротливо стоявшего у двери Гэвина, она словно впервые за сегодня увидела его, словно не ожидала, что он тоже здесь… Взгляд её прояснился, улыбка стала шире и радостнее. — Гэвин, сынок! — позвала она. — Ну что ты там стоишь? Иди сюда. Он почувствовал себя столь же безумным, как она, но всё же сделал несмелый, робкий шаг вперёд — в материнские объятия.