Окись серебра

1395 год от Великого Затмения, март Раннее утро распростёрло над Нижним городом алые крылья рассвета, постепенно отвоёвывая у ночи тихие пустынные улочки, дома и заборы, пока ещё лишённые листвы деревца садов, крепостные стены и далёкие очертания замка. Прохладный воздух наполнял лёгкие свежестью, тихий ветерок добавлял к ней запахи влажного после первых весенних дождей хвойного леса. Природа проснулась не полностью; здесь, на севере, ей всегда было нужно больше времени для пробуждения после зимнего сна. Несмотря на это, и в Нолде уже тоже всюду ощущалось приближение солнечной весны. Хотя было в окрестностях Эори место, которое никогда больше не проснётся по весне, — Мёртвая роща. Однажды поражённая неизвестным чёрным заклятьем, она навечно осталась высохшей, серой и пугающей. Люди обходили её стороной, звери и птицы не селились в ней, не устраивали гнёзда на безлистых кронах, не рыли нор в твёрдой земле. Привозить сюда более плодородную почву и устраивать насыпной сад было бесполезно — свежая земля быстро сохла, саженцы не приживались. Оставалось лишь вырубить, но до сих пор никто из властителей Нолда не стал тратить на это время и силы. И именно туда в то утро направилась Кристина. Они с мужем вот-вот должны были отбыть в Даррендорф, на свадьбу Софии и Хельмута, а потом собирались поехать в Айсбург. После освобождения Эори Кристина недолго прожила в родном замке — не давали покоя мысли о том, что это она навлекла на него беду; лишали сна жуткие воспоминания о войне, чувство вины давило и душило… Здесь, в Эори, словно каждый камень нашёптывал ей: «Это ты виновата», хотя разумом она понимала, что это не так. Поначалу Кристина пила, чтобы справиться со своими кошмарами, но вино, как оказалось, плохо избавляло от ядовитых душевных терзаний; а когда она обнаружила, что беременна, то была вынуждена полностью отказаться от алкоголя ради своего будущего ребёнка. Однако находиться в Эори ей по-прежнему было тяжело: груз взятой за свой замок и земли ответственности оказался Кристине по силам, а вот бремя вины и боли — непомерным. Тут она позволила себе дать слабину, пойти на поводу у чувств, а не обязанностей, и на время покинуть Эори. Генрих поддержал её решение всецело, а его одобрение для Кристины было важнее доводов собственного разума, к тому же в Эори и Нижнем городе оставались люди, которым она могла довериться — бургомистр, управляющий, епископ — настоятель собора… А вассалы станут отчитываться перед леди Коллинз-Штейнберг и тогда, когда она будет в Айсбурге — какая разница, в конце концов… Перед отъездом Кристина допустила ещё одну маленькую слабость и вместо того, чтобы сразу пройти к готовой карете, направилась в Мёртвую рощу. После жестокой войны, после стольких потерь, кромешных ужасов и адской боли ей было важно взглянуть на место, с которого для неё всё началось. Придерживая подол тяжёлого синего упелянда, она подошла к сухим чёрным деревьям — на некоторых их ветвях, корявых и изогнутых, по-прежнему лежали остатки снега; не до конца сошёл снег и с жухлой травы, которой с каждым годом становилось всё меньше. Чёрная жадная земля, покрытая трещинами, в этом месте быстро впитывала всю влагу и мгновенно высыхала, и лишь крошечные островки снега на сухой жёлто-коричневой траве являли собой хоть какое-то подобие жизни. Кровь Анабеллы Карпер почва Мёртвой рощи тоже, помнится, проглотила алчно и быстро. Кристина несмело коснулась жёсткой коры одного из деревьев, слегка пнула носком ботинка небольшой серый камешек, огляделась, сделала глубокий вдох… С утра её уже так привычно тошнило, отчего она ни крошки не съела за завтраком и, идя в рощу, немного переживала: как бы не стало хуже? Воспоминания об убийстве Анабеллы всегда вызывали у Кристины тошноту, и, хотя после этого убийства она совершила ещё не меньше сотни, первое запомнилось ей лучше прочих. Но хуже не стало, наоборот, свежий утренний воздух, лишённый всяких посторонних запахов, притупил неприятные ощущения внутри, будто бы придал сил и решимости… Помнится, во время дуэли у Кристины тоже непонятно откуда появилось яростное желание бороться за свою жизнь, что висела на волоске… Почему же это жуткое, проклятое место раз за разом помогает ей? Неужели оно и впрямь колдовское и питает её, ведьму, магической силой, а магическая сила, в свою очередь, добавляет стойкости и твёрдости телу? Кристина прошла в глубь рощи, то и дело касаясь кончиками пальцев шершавой коры деревьев. Набежавший с северо-запада ветер чуть всколыхнул ткань её белого крузелёра, приколотого к волосам шпильками и обмотанного концами вокруг шеи, — стало холоднее, почти как зимой… Кристина прижалась спиной к дереву, словно оно, сухое, чёрное, мёртвое, как-то могло её согреть, и прикрыла глаза. Несмотря на груз ужасных воспоминаний, давящий и жгучий, она всё же очень ценила то ощущение дома, что даровал ей Эори и окрестности. Дома Кристина была некоторое время лишена и, вновь оказавшись в родных стенах, поняла, что для неё ничего нет важнее. Да, пусть в нём пока не так уютно и спокойно, как ей хотелось бы, пусть эти родные стены давят на сознание и напоминают ей о войне, но ведь и уезжает она не навсегда… Ей нужно немного отойти, отвлечься. Избавить в своём разуме этот образ дома от налёта боли и войны. Главное, что рядом любимый муж, а скоро появится ещё и ребёнок… То, от чего Кристина бежала всю юность, что она презирала и воспринимала как личностную казнь, оказалось поистине спасительным островком, ковчегом посреди шторма войн, невзгод и боли. Она услышала негромкие звуки шагов и открыла глаза. — Когда ты говорила, что идёшь развеяться, я думал о чём угодно, но не об этом месте, — негромко произнёс Генрих, несколько поражённо озираясь, хотя на губах его сияла улыбка. На нём был тёмно-зелёный дублет с белыми узорами у воротника и вдоль рукавов и накинутый на одно плечо чёрный плащ, скреплённый круглой фибулой из резного золота. На ногах — высокие чёрные сапоги, по-хорошему предназначенные для верховой езды, хотя они собирались ехать в карете, а не верхом. И ни худа, ни шаперона, ни охотничьей шляпки — как будто вообще не мёрзнет! Кристина улыбнулась мужу в ответ. — Ты думал, я пойду в какой-нибудь кабак? Или… — Она притворно задумалась. — В церковь, не дай Бог? Генрих подошёл к ней ближе, взял её руки в свои — его ладони были тёплые, и чуть замёрзшая Кристина на миг прикрыла глаза от удовольствия. Перчатки она забыла среди вещей, которые уже наверняка погрузили в карету, поэтому теперь пальцы покалывало холодом. — Просто… Ты говорила, что хочешь отвлечься от воспоминаний о войне, а в итоге пошла на место, где совершила первое убийство… — с лёгким недоумением в голосе сказал Генрих, поглаживая её пальцы. — Прости, но иногда я тебя вообще не понимаю. Кристина отвела взгляд и вздохнула, немного испугавшись этого непонимания. Муж сам часто ей говорил, что от страхов бежать не надо — наоборот, стоит смело взглянуть им в глаза и тем самым прогнать прочь. А чего боялась Кристина больше, чем того события, что послужило для неё началом страшной войны? Войны, изгнания, попыток собрать по кускам свою расколотую душу… Но в итоге здесь, в Мёртвой роще, ей было не так плохо, как она ожидала. Не было ни удушливой волны воспоминаний, застилающей разум и мешающей здраво мыслить, приносящей с собой страх и боль в груди, что обычно возникала всякий раз, когда Кристина думала о войне. Но, если бы эта волна всё же настигла её, смогла бы она справиться? Перенесла бы в одиночку горячий прилив отчаяния? Нашла бы в себе силы всё-таки посмотреть страху в глаза? Пока Кристина не могла знать точных ответов на эти вопросы. — Я всё не решалась спросить… — начала она тихо, с трудом подняв голову и взглянув Генриху в глаза, по-прежнему полные недоумения и в то же время сочувствия. Радовало одно: муж, в отличие от некоторых, не смотрел на неё как на душевнобольную. — Неужели ты своё первое убийство забыл? Или для тебя этот момент не так важен? Теперь настал его черёд молчать — Генрих лишь слабо поглаживал уже давно согревшиеся пальцы Кристины и делал вид, что его очень заинтересовало соседнее дерево… Вновь подул лёгкий, но довольно холодный ветер, всколыхнувший остатки жухлой листвы под ногами, качнувший некоторые слабые стволы сухих деревьев и вновь улетевший прочь. Кристина терпеливо ждала, когда Генрих соберётся с мыслями, ибо понимала, насколько нелегко об этом говорить. Но раз уж она не раз выговаривалась, значит, нужно и ему. Наконец он оставил в покое несчастное дерево, выпустил одну руку Кристины, но вторую сжал ещё крепче, переплетая пальцы. В глаза по-прежнему не смотрел, но её это особо не тревожило — она сама в чужие лица пялиться не любила, — однако молчание всё же напрягало. Они неспешно пошли вдоль чёрных деревьев, словно прогуливались по уютной городской улочке. — Мне тогда было шестнадцать, — проронил вдруг Генрих, — и всё произошло во время Восстания запада… Ну, это в историю оно вошло под таким названием благодаря поэтам и хронистам, — добавил он с какой-то презрительной усмешкой, — а на самом деле это был обыкновенный крестьянский бунт. Кристина кивнула — родители рассказывали ей о том бунте, но сама она плохо помнила те времена, потому что была слишком маленькой. — Крестьяне вечно чем-то недовольны: налогами, тяжёлой работой, слишком холодной зимой, чересчур жарким летом… И их даже отчасти можно понять, но все эти недовольства они всегда копят внутри — то ли от страха перед сюзереном, то ли от незнания, как с ними поступать. И в итоге эти «накопления» превращаются в бунты. Да, что-то подобное отец ей и говорил, когда рассказывал о том восстании… О бунте. И тогда, и сейчас Кристина слушала внимательно, ибо не хотела повторения подобных бунтов — после войны, в нелёгкие, голодноватые, переменчивые времена риск всегда велик. А Генрих как более опытный правитель и, более того, участвовавший в подавлении мятежа воин мог сделать некий вывод о том, как всё это предотвратить… Но речь зашла о другом. — Твой отец взял меня с собой в поход как оруженосца, но не торопился пускать в бой, хотя мне уже было шестнадцать. Впрочем, сейчас я его понимаю, когда у меня тут под боком Рихард подрастает, — тепло улыбнулся Генрих. — Но тогда я рвался в битву, и в конце концов лорд Джеймс уступил. Он вздохнул и вновь замолчал. Кристина чуть убавила шаг, хотя они и так шли медленно, и осторожно коснулась его плеча в знак поддержки. Она прекрасно помнила свои первые бои и то, что чувствовала тогда… А ведь шестнадцатилетнему ребёнку, пусть даже мальчику, которого с детства учили убивать, наверняка было сложнее! — Слава Богу, тогда всё обошлось, меня даже не ранили, хотя сейчас я понимаю, насколько моё решение пойти в бой было опрометчивым, — вновь заговорил Генрих голосом приглушённым, словно ему не хватало воздуха для того, чтобы заговорить. — Надо же когда-то начинать, — невесело рассмеялась Кристина. Она слышала, что некоторые начинали и раньше… — Ты помнишь, кем он был? Твой первый? — Уже нет, — отозвался он негромко, нервно поправив фибулу на плаще, — хотя тогда, почти двадцать лет назад, казалось, что никогда не забуду… — И вдруг он добавил уже более звучным голосом: — Зато хорошо помню тебя. — Меня? — не поверила своим ушам она. — Причём тут я? — Дело в том, что именно воспоминания о тебе помогли мне забыть то первое убийство. Кристина замерла и невольно выпустила руку Генриха. Его слова заставили ощутить себя в чём-то ответственной за мужа и его душевное спокойствие, хотя, конечно, напрямую повлиять на них она никак не могла… Особенно тогда, во времена Восстания запада. — Но ведь мне тогда было три года… — пролепетала Кристина. — Да, а ты уже тогда была такой шустрой и бойкой, — не сводя с неё какого-то лукавого взгляда, кивнул Генрих, — сразу видно, ребёнок растёт своенравный. Кристина почти минуту смотрела на него крайне недоуменным взглядом, чувствуя, что у неё слегка дёргается глаз. Слабый ветерок шевелил края её крузелёра и тонкие пряди волос. — С учётом того, что мы сейчас женаты и я беременна от тебя, это звучит крайне неправильно, — сказала она. — А я ещё думала, что тебе тогда до меня никакого дела не было… — Ну, скажем так, как женщина ты меня не интересовала, — закивал Генрих, улыбаясь абсолютно издевательски. — Всё, прекрати! — рассмеялась Кристина, бросаясь на него с шуточными побоями — на самом деле просто обняла, прижалась щекой к груди, почувствовала его руки на своей спине и прикрыла глаза, готовая замурлыкать от удовольствия. Во-первых, её обрадовало, что он расслабился и начал шутить, пусть даже и так по-дурацки. Во-вторых, обнимая его, ластясь щекой о мягкую шерсть его дублета, Кристина представляла, что заключила в объятия не того Генриха, который был её мужем, тридцатисемилетним мужчиной, прошедшим огонь и воду, а юношу шестнадцати лет, на долю которого выпало впервые убить, помогая своему наставнику подавить крестьянский бунт. Если уже тогда она была так важна для него, раз даже трёхлетняя девочка могла отвлечь его от мыслей об убийстве… Но представляла себя Кристина, конечно, не трёхлетней, а такой, какой была сейчас. — Теперь-то ты понимаешь, кстати, почему я сюда пришла? — тихо прошептала она. — Это место наполнено магией, которая помогает мне избавиться от болезненности воспоминаний о первом убийстве. Я слышала, на многих людей роща нагоняет тоску и даже страх, но мне всегда здесь было спокойно. И если честно, я уже… — Кристина подняла голову и взглянула Генриху в глаза — как всегда, полные внимания, заботы и сочувствия. — Я уже не жалею, что убила её. Он лишь понимающе кивнул и чуть погладил её по спине, успокаивая только-только занявшееся пламя праведного гнева. — Нас ждёт карета, — осторожно напомнил муж. — Пора ехать. Конечно, Кристине хотелось постоять с ним, в его объятиях, ещё хоть немного, а мысль о долгой утомительной дороге навевала тоску. Её и так тошнит по утрам, не дай Бог, в карете укачает… Но ехать было нужно, не могла же она пропустить свадьбу лучшей подруги, в конце концов! — Пойдём, — с расслабленной улыбкой кивнула Кристина. Они покинули Мёртвую рощу, взявшись за руки.