Боги не ведают, каково мне

Резкая боль пронзила левое плечо, когда Персиваль попытался сомкнуть пальцы на ручке щита. «Нет, не получится…» – трезвая мысль, а не прихоть гнездилась в его голове, поэтому с собой он взял только меч. Несколько месяцев раненый гладиатор провел в каменных сводах подземелья, не имея возможность сражаться на арене Колизея и видеть жаркое солнце, тянущее когтистые лапы-лучи к лицам и одеждам жителей Рима. На исходе месяца Марса грубый лекарь открыл решетчатые двери камеры и осмотрел бардовые отметины на плече Персиваля, склонил голову набок и цокнул языком. Рваная рана рубцевалась долго, неровными темными бороздами полосив загорелую кожу. Уже следующим утром после визита лекаря гладиатор с трепетом смотрел на свет, сочившийся из щелей в стенах Колизея, он отринул щит, понимая, что одновременно удержать и его, и поводья небольшой колесницы не удастся. Подминая ступнями желтый песок арены, он обошел борта колесницы и рукой смирил иссиня-черного коня, потряхивающего головой в такт реву толпы и нервно раздувающего ноздри. На противоположном конце огромного пространства другой колесничий уже забрался в узкое ложе одноместной повозки. Персиваль, в последний раз тронув морду молодого коня и прошептав одному ему известное заклинание, последовал примеру другого гладиатора и тоже взгромоздился на колесницу. Переминаясь с ноги на ногу в ожидании, конь изредка ржал и закусывал удила. Персиваль вскрикнул и тряхнул поводья, резко срываясь с места. Он переметнул из руки в руку короткое копье, выдернув его из крепления в колеснице. Мчась через огромное открытое пространство стадиона, гладиатор, конечно, понимал, что при таких серьезных ранах, отдававших глухой болью во всем теле, шансов на победу остается не так уж и много, но со всех сил сжимал кожаный ремень одной рукой, направляя повозку чуть влево и надеясь, что этот маневр немного обескуражит его противника, лицо которого невозможно было разглядеть в прорезях хвостатого шлема. Солнце било Персивалю прямо в глаза, и он отчего-то задумался о возможных вариантах исхода сегодняшней схватки, заведомо принимая оба. Душа была спокойна и пуста от этих мыслей. Совершенно внезапно на него рухнуло озарение, и, оглядев свои руки, он вдруг осознал, что это не он управляет колесницей... Да, он сжимал поводья, вел повозку из стороны в сторону, хлесткими шлепками прибавлял темп, но все уже предрешено. Происходящее вокруг, будто на колесе, повторяет свой ход снова и снова. Неведомая сила поместила Персиваля и его колесницу в центр мироздания, и он закрыл глаза, впервые отдаваясь на волю богов. В следующее мгновение второй гладиатор метнул копье в сторону Персиваля и попал под колесо, отчего повозка накренилась и повалилась на бок, резко дернув назад падающего коня. Персиваль вылетел из открытого задника колесницы. Сильный удар спиной о землю на короткое время лишил его возможности вдыхать и выдыхать воздух, каменной твердью оседая в грудине. Соперник спешился и подошел к повалившемуся навзничь Персивалю, вздернул его за нагрудные латы вверх, но у того не осталось сил стоять прямо, поэтому он медленно осел на колени, опустив голову. Толпа ликовала. – Пр’ости, ничего личного, но я должен увидеть бр’ата, – услышал Персиваль знакомый голос позади себя и почувствовал, как лезвие меча коснулось его шеи. – Остановись… – произнес поверженный, чувствуя на языке металлический привкус собственной крови, но победитель только ждал, когда властная рука Императора взметнется вперед, вынося вердикт. – Не пр’оси меня ни о чем, – сжимая челюсти до бегающих желваков, сказал победитель, теряя контроль. – Нет, Иоло, не делай этого! Ты… Ты можешь быть свободным иначе. – Мое имя – Гайпор’. Криденс в ужасе закрыл рот обеими руками, вскакивая с места и дергая отца за белые полы одежды. – Нет! Он же ранен, отец! Пожалуйста, нет! Нерон выставил руку перед собой, и из глаз Криденса хлынули крупные слезы. Он перегнулся через отца и повалился в ноги Императору, плача и умоляя пощадить гладиатора. Он лежал так, до беления костяшек сжимая основание возвышения ложа, не решаясь прикоснуться даже к подошве сандалий повелителя. – Пожалуйста! Нет… Милосердный! Пощадите его, я все отдам… Все, что хотите… – Криденс всхлипывал и кричал не своим голосом. – Кто ты есть? – спросил Нерон, глядя сверху вниз на рыдающего мальчишку. – Простите, Император! Это мой сын, – старый Катон склонился и попытался оттащить юношу от пьедестала, но тот намертво вцепился, не давая себя поднять. – Ради всех богов! Криденс, поднимись. – Это твой сын, Советник? – задал вопрос Император. – Да. Криденс, поднимись сейчас же… Простите нас! – Ну что ж… – немного помедлил Нерон. Решение выглядело выгодным, на первый взгляд, но народ жаждал крови. Мнение толпы всегда меняется с завидной регулярностью, а преданных людей нужно ценить, особенно в такие смутные времена, поэтому Император вскинул руку еще раз, повелевая пощадить гладиатора со словами: – Да здравствует милосердный правитель Нерон! Да здравствует великая Римская империя! *** Кальпурний Пизон* обходил вкруг небольшое помещение, где проходило собрание Сената. Он долго рассказывал политическим деятелям о былом величии Римской империи и о том, что налоги, собираемые с многочисленных провинций, не покрывают даже расходы на содержание армии, вся страна находится в упадке из-за ошибочных решений настоящего правителя. – Я не призываю Вас к опрометчивым решениям, однако всем давно пора вспомнить о лучших временах, когда Рим был цивилизованной республикой. И что я вижу сейчас, обращая свой взор на наши земли? Разруха и расточительство! – Но Империя процветает, – возразил ему патриций Артемис Фидо, сгорбленный темноволосый немолодой мужчина, отец Нутоса. – Вы же не станете отрицать, что проблемы были и тогда, когда Сенат собственноручно заправлял всеми государственными делами? – Забавно это слышать от бывшего греческого смутьяна, взявшего в жены галльскую дикарку, – ухмыльнулся Пизон, и вокруг послышались сдавленные смешки. – Я снесу от Вас любое оскорбление, Сенатор, однако Вам доподлинно известно, что я с юных лет служу Риму верой и правдой. – Император – это еще не весь Рим, – с легкостью парировал Пизон. – Уж не хотите ли Вы усомниться во власти нашего Императора Нерона? – прямо задал вопрос старый Катон. – Боюсь, что демократия потеряла свою ценность и мой голос может быть воспринят неправильно, – Пизон упер взгляд в старца, проверяя того на прочность. – Будьте же благоразумны, Советник! Мы все здесь прекрасно знаем, кому вы служите. – Я боюсь даже представить себе, кому служите Вы, Кальпурний, – коротко, но очень четко произнес Катон, прекрасно понимая, что далеко не все в Сенате столь жадно рвутся к власти, как этот фанатик-моралист, не пренебрегающий грязными способами добиться того, чего жаждет, и уж точно далеко не все поддерживают его идеи. – Власть Императора непоколебима! – Вот именно! – многозначительно протянул Пизон. – Каждый из Вас достоин большего! Я живу, чтобы служить общему благу граждан Рима. Сенат потерял былую власть, и я хочу лишь вернуть то, что принадлежит нам по праву! Все собравшиеся начали горячо переговариваться друг с другом, и в помещении воцарился хаос. *** Усталый город дышал первой вечерней свежестью, а розовый закатный свет мягко падал на стену конюшни, рядом с которой на каменной скамье сидел Криденс и обнимал свои колени руками. – Пожалуйста, пожалуйста… – шептал он одними губами, когда услышал во дворе шум. Криденс тут же сорвался с места и через внутренние помещения подлетел к главному входу в дом. Его дыхание было сбито, когда он увидел, как двое стражников подвели грязного, в засохшей крови, поту и пыли Персиваля. – На колени перед господином! – произнес один из солдат, ударяя гладиатора по бедру и рукой склоняя его голову ниже. Темными глазами Криденс смотрел на мужчину, приоткрыв рот и до конца не веря в происходящее. Он несмело опустил дрожащую руку тому на плечо, заставляя поднять взор на своего нового хозяина. – Ты теперь мой, – тихо сказал юноша и коротко одернул руку. Персиваль, пошатываясь, смотрел на него бездонными глазами, но чувствуя, что теряет все оставшиеся силы, прикрыл веки и вскинул подбородок, сводя широкие брови кверху. – Отпустите, – бросил Криденс стражникам, даже не глядя на них. – Ты… Ты воин. Не бойся. Персиваль никак не отреагировал на слова юноши, он молчал, и Криденс было подумал, что его раб либо немой, либо не владеет латинской речью, поэтому спросил: – Сможешь меня защитить? – Нет, – отозвался уставший гладиатор. – Почему? – спросил парень, растерянно опуская уголки губ. – Я не… Не нравлюсь тебе? – У меня нет меча. Криденс велел выдать бритту меч. Когда все ушли, он бережно помог гладиатору встать и отвел его во внутренний двор, где распорядился другими слугами, чтобы они обмыли тело и приготовили еду и постель для Персиваля. Однако парень очень удивился, когда ночью обнаружил своего раба, сидящим у своей кровати. Мужчина встал, мельком посмотрел на вошедшего и снова уселся на полу у изножья кровати, лязгнув о каменный пол мечом. – У тебя будет свое спальное место, где все остальные… – несмело произнес Криденс, завороженно глядя на гладиатора. – Я буду здесь, – отозвался Персиваль, подбирая под себя одно колено. Присев на край кровати, Криденс хотел было лечь спать, но, смутившись, с опаской спросил: – Ты убьешь меня? – Нет, – выдохнул Персиваль. Короткое серое одеяние раба не скрывало ни шрамов, ни свежих ран на ногах и руках мужчины, поэтому Криденс ненадолго ушел куда-то вглубь дома и вернулся с небольшим свертком. Персиваль безотрывно следил, как юноша опустился рядом с ним на колени и, не смотря в глаза, развязал тонкую веревку и большим пальцем сдвинул крышку с маленькой глиняной посудины. Бритт следил за каждым неловким движением паренька, видел, как дрожит черная полоска ресниц, а губы непроизвольно поджимаются от старания. Раны Персиваля снова мазали такой же, как и в Колизее, пахучей мазью, и он усмехнулся непривычной оглушающей тишине, царившей вокруг. – Разве хозяин должен склоняться перед своим рабом? – с интересом спросил мужчина. – А разве ты не ранен? – серьезно отозвался Криденс, едва разомкнув покрасневшие губы, особенно аккуратно смазывая глубокий порез чуть выше ступни. Молодая луна взошла над горизонтом, блекло освещая косым светом ночной двор дома Катона, и вскоре молодой хозяин лег спать, а Персиваль смирно сидел у кровати, всем своим существом ощущая, как дыхание Криденса с каждым вдохом становится все более размеренным. Вскорости он и сам заснул под гнетом общего спокойствия. *Гай Кальпурний Пизон – знаменитый государственный деятель, оратор, меценат; ключевая фигура, участвовавшая в заговоре против императора Нерона.