Лежать и просто ждать весну

16 октября, около четырёх вечера. — Ты обязательно должна посмотреть со мной новый выпуск «Вуди-обезьянки»! Маленькая Лариса с двумя высокими хвостами на голове и в длинных розовых гетрах носится по комнате — она требовательно кричит Карине, чтобы та обратила на неё внимание. Мы пьём кофе с молоком и болтаем в зале. Невероятно, что я снова сижу в их квартире. — Я посмотрю, только дай мне спокойно поболтать с Алёной, окей? — Ты всегда находишь повод, чтобы не сидеть со мной! Лариса обиженно хмыкает носом и уносится в свою комнату. Мы с Каринкой вновь смотрим друг на друга — так, словно не виделись несколько лет, хотя каждый день с недавних пор встречались в школе. Она вдруг спрашивает: — Может, чего покрепче? Узнаю эту улыбку. Мне хочется обнять Романову и вновь до ночи рассказывать ей про всё, что со мной теперь происходит. Выдавать все секреты. — Не знаю. — Родителей не будет до восьми вечера. Весь мини-бар сегодня наш. — Не надо меня соблазнять. Завтра не воскресенье, а вторник. — Как хочешь, зануда. Ну, тогда рассказывай… — О чём? — спрашиваю я, но уже понимаю, каким будет последующий вопрос. Понятия не имею, как на него отвечать. Не могу объяснить, что я чувствую на самом деле. Рыскаю взглядом по бежевым обоям в комнате, серебристой люстре. Замечаю каждую маленькую лампочку. — Что там насчет Кирилла? — Наверное, уже ничего. — А что-то было? Отрицательно мотаю головой. Каринка же помнит — у такой странной маньячки с дневником ничего не бывает кроме пустых мечтаний и пошлых фантазий со всякими мелкими подробностями. — Ну, ясно всё с тобой. Ты не меняешься, — усмехается Карина. — А у тебя что нового? — Да ничего особенного. Скажи мне, а у красотки Линды есть кто-нибудь? — Всё с тобой понятно, чертова лесбиянка, — выдержав паузу для усмешки, отвечаю я. Карина смеётся. И я тоже смеюсь. Такое ощущение, что мы обе под чем-то. И это бывает каждый раз. Каждый гребаный раз, когда мы ссоримся на сравнительно долгий период и потом миримся. Я вновь нахожу в ней забытые части себя. — Ладно, давай залезем в твой амбар. — Господи, да не нравится мне твоя Линда, я ещё не совсем по девочкам, это просто шутка… * * * — Насмотрелась я на твоего Одуванчикова… Боже, он такой ребенок! Скромный, вроде, но очень много о себе мнит… По нему видно, что он считает других недостойными его внимания. Я это всего за неделю наблюдений заметила… — Ты следила за Одуванчиковым? Зачем? Она подмигивает, поглощая кофейный ликёр из рюмки. — Я просто скучала, — выдыхает Романова, — мне было любопытно узнать, что происходило в твоей жизни без меня. И я начала вспоминать, анализировать и прочее… — Да ты… Ты такая же больная, как и я. — По этой причине мы всегда назывались сёстрами. Ликёр дал о себе знать — я чувствую приятное ощущение, расползающееся по телу. — А когда Ларка станет чуть старше, ты тоже будешь сидеть с ней в отсутствии родителей и втихую пить ликёр? — Кто знает… Блин, через пять лет она будет такого же возраста. Поверить не могу. — Я больше не могу поверить, что она считает клёвыми гетры подобного цвета и «Вуди-обезьянку». — Боже, ей одиннадцать, это нормально. Вспомни, чем мы увлекались в её возрасте… * * * Ноябрь приближается. Чувствую это, пока иду по дороге домой. Мне кажется, что спустя неделю или две уже выпадет снег. Придётся доставать пуховик… Идти ещё минут десять. Понятия не имею, почему я так и не призналась ей ни в чем. Почему я не спросила, каким был Феликс, когда учился в двадцать третьей школе? Хотя зачем мне это, чёрт возьми? А ведь Карина знает о нём куда больше, раз училась с ним в параллели всю свою жизнь. Мне хочется свернуть к школе. Зачем? За всё это время мне ни разу не хотелось думать о школе. Когда я в своих ванильных подростковых заморочках вспоминала про Одуванчикова, в фантазиях мы были где-то вообще не там. Иногда я представляла себе, что мы встречаемся, учимся в университетах и живем в соседнем городе. Либо же мы случайно летим на одном самолете — он разбивается, упав на необитаемый остров, и мы чудом остаёмся живыми. А потом знакомимся заново. И я наконец-то узнаю — о нём, о его мыслях, о его отношении ко мне — которое, конечно же, кардинально поменяется, когда он узнает меня получше. Набираю Линду. Мы болтаем какое-то время — до тех пор, пока я не замечаю знакомые девятиэтажки и не оказываюсь у собственного подъезда. Я захожу в квартиру и очень быстро ложусь спать. Мне даже лень подойти к дневнику и записать всё это. Дневник Алёны, 17 октября. 08:16 Не могу переключиться на русский. Кулаков стоит у доски, дрожащей рукой вырисовывает буквы. Его писанина похожа на морские волны с детских рисунков. Толстый Каширин подмечает, что когда строка не колеблется и достаточно устойчиво расположена по горизонтали, у человека всё в порядке с самооценкой. Видимо, у Саши с этим проблемы. Кулаков встаёт на цыпочки, чтобы дописать строчку у самого верхнего края доски. Мне в глаза бросаются его выглянувшие из-под джинсов белые длинные носки — словно гольфы. Это замечает и Широкалов. Он начинает шептать Линде: «зырь, Саша мёрзнет, надевает колготки под штаны». Александра Вячеславовна вновь грозно косится на этого лоботряса. Денис, ощутив малейшую неуверенность, смотрит на нашу парту, но не находит Андреева — значит, перекинуться парой усмешек не получится. Феликс сказал, что я не смею пересаживаться без его разрешения. Не понимаю, какого черта я его послушалась. Нет, я просто подумала о том, что в класс в любую минуту может зайти Валентина Михайловна. Никого я не послушалась. Сейчас он куда-то вышел — наверное, в туалет. Представляю: в это мгновение он залезает в карман своего тёмного бомбера, достаёт сигареты и задумчиво курит в форточку… 8:25 А нет — он всё-таки приходит быстрее, чем я думала. Ненавижу его хотя бы за то, что при нём невозможно что-либо сюда написать. 08:55 Пишу на перемене, скоро начнется геометрия. Феликс убежал курить. Короче, приходит он тогда — на русском — и от него такой аромат осеннего влажного воздуха, словно с улицы прибежал. Я почему-то кошусь на его веснушчатый нос, не понимая, чем он может быть увлечен — потому что обычно он что-нибудь говорит мне, смеётся или подкалывает, а в это мгновение он просто молчал и смотрел в окно. И я вдруг говорю: — Курить во время урока — это верх неуважения к учителям. Они хотя бы допускают ваши перекуры на переменах, не говорят ни слова родителям и не придираются к вам… — Просто потому, что им на нас похуй, — отрезает он, кусая внезапно оказавшуюся в его руках ручку, — я не курил. — Ага, чего же тогда? — я сначала говорю это, а потом понимаю, что не хочу, чтобы он думал, что мне интересно — и очень хочу отмотать этот разговор назад. — Дела были. Отвернись от меня и смотри на учителя, зубрила. — Иди к чёрту. — Ага. И мне хочется придушить не его, а себя. Какая глупость. Стараюсь не думать и отвлечься. Кулаков нервно ползёт к парте, его наконец-то отпустили. Зато поставили пятёрку. Не понимаю, почему он такой подавленный. — Деееенчик, — шипит Феликс, стараясь сделать так, чтобы его не услышала Александра Вячеславовна. — Чё? — спрашивает обернувшийся Широкалов. Линда по инерции поворачивается к Феликсу вместе с ним. Мы с подругой пересекаемся взглядами. Чувствую — Широкалов её конкретно достал. — Я всё уладил. Пипа сказал, что сегодня к нему завалиться можно. — АУЕ! Жизнь ворам! — Широкалов старается шептать, но на него вновь все оборачиваются. Александра Вячеславовна нервно трёт пальцами обложку учебника. Я топлю взгляд в тетрадке. — Чё, во сколько? — На перемене. — Ну сейчас, я хочу сейчас! — На перемене. — Ну Феликс! Брат! — Широкалов! Говорите, говорите, я посмотрю, как вы контрольную напишете, — язвительно цедит Александра Вячеславовна. Тетрадкина поворачивается и щурится — так, как щурятся ботанички, которых раздражают всякие неучи. — Тупица, — пуская звонкий смешок, тихо шепчет Феликс. 09:58 АХАХАХАХА. Тетрадкина сейчас шла, запнулась об сумку Каширина и упала на сидящего рядом Рубцова — носом уткнулась в его ширинку, а Пашка просто опустил взгляд, увидел знакомое лицо совсем-совсем рядом… Он так опешил, что испугался пошевелиться. Оцепеневшая Тетрадкина смотрит на него, потом пытается встать. Одуванчиков замечает происходящее и вдруг издаёт такой дикий смех… Мне показалось, что его милое фарфоровое тельце сейчас разлетится на части, лопнет. Я впервые в жизни увидела, что с ним происходит, когда ему на самом деле смешно. Почему в моем дневнике стало так мало Одуванчикова? Блин, опять Феликс идёт. 11:33 Феликс пересел к Широкалову. Настало время записать все, что было на прошлом уроке. Сижу, списываю с доски задачу. Феликс вдруг начинает: — Сделала домашку? — Нет. — Врёшь, Мирославская. Он начинает тыкать меня в бок. Ещё один тычок — и я пытаюсь ухватить его за палец, но он очень быстро убирает руку — я даже не касаюсь его. Он улыбается, смотря мне в глаза, и показывает язык. Потом отворачивается, поправляя упавшую на лоб волнистую челку. Облизывается. Трет пальцем по нижней губе, потом слегка оттягивает её. Потом посылает издевательскую ухмылку Широкалову, когда тот о чём-то шепчет с соседней парты. А я отворачиваюсь, чтобы Феликс не заметил, что происходит со мной в моменты, когда я позволяю себе беспалевно на него пялиться. — Что такое «АУЕ»? — шепчу я. Феликс поворачивается. Он смотрит на меня, словно у меня на лбу клеймо с цитатой «самая глупая девочка на свете». — Оооо… читай книжки, Мирославская. — Я не уверена, что информация об этом может попасться мне в художественной или учебной литературе. Ну, разве что, может, в фанфиках… — В каких фанфиках? — Читай книжки, Феликс. Глупость сказала, но было уже поздно. И не важно. — Не повторяй, а объясни, — любопытно хлопает глазами. — Ты — первый. — Ты не поймёшь, пока не вольёшься в банду. — В какую банду? — Например, в нашу тусу. — Где вы бухаете как звери, курите, лаетесь матом и трахаетесь? Феликс на миг задерживает дыхание, словно боится выпустить из себя уже заранее пугающий меня поток эмоций… А потом он не может сдержаться и заливается смехом. Весь класс обращает на него внимание, а он переглядывается только с Широкаловым. — Я потом объясню, — шепчет он Денису. Химичка опять молчит, поджав губы. — Кажется, у тебя какое-то искажённое восприятие реальности, — отвечает Феликс, успокоившись, потом ловит мой озадаченный взгляд и продолжает, — перефразирую. Не была с нами — не знаешь. — Я уверена. — Ну блин… если хочешь, пойдём сегодня с нами, — выдыхает Феликс, вновь кусая ручку, — хотя вряд ли тебе понравится. Ботаничкам вроде тебя и Тетрадкиной с нами скучно. — Не сравнивай меня с Тетрадкиной. Феликс молчит и шаркает по полу кедами. Потом его стул начинает скрипеть — вновь раскачивается, ребёнок. Потом он принимается цокать языком. Всё это время я ощущаю запах молочного шоколада. — Сегодня где-нибудь часиков в пять. Только номер свой скажи. — А что делать-то будем? — Мирославская, просто напиши мне свой номер и продолжай читать свои книжки. Он отвечает мне, но смотрит в тетрадку. Замечаю, с каким энтузиазмом Феликс вырисовывает звезды в каждой клеточке. Потом он смотрит на меня - видимо, чувствуя, что я повернулась. Мы сталкиваемся взглядами. Феликс, чуть дрогнув уголками губ и сведя брови в неком возмущении, шепчет: — Мирославская, отвернись от меня! — Вы только посмотрите на этого мистера-не-лезьте-в-мое-личное-пространство! Не хочу никуда с тобой идти. — Не ходи. Я молчу, потому что понимаю - если не найду никаких слов, чтобы продолжить диалог, вся моя прогулка с Феликсом обломается. Я вновь смотрю на него, хотя понимаю, что зря это делаю. Он опять увлечен своими каракулями. Андреев трёт щеку, и выглядит это так забавно, что я случайно произношу: — Не старайся. — Чего? — он вновь поворачивается. — Ты не сотрёшь веснушки. — Господи, Мирославская. Отвернись от меня уже. Чёрт. Я всё испортила. Он даже не улыбнулся. Смотрю в парту и хочу утопиться в этом бирюзовом цвете. — Номер напиши, — еле слышно говорит он. И я чувствую какое-то едва заметное, но приятное ощущение под рёбрами. Или ниже. Не могу понять.